More Expensive Than Drugs

Утром в воздухе повис стойкий запах дождя, и тучи, облепившие небо под завязку — так, чтобы ни одной крохотной голубой пробоины не было видно, — говорят лишь о том, что скоро, вероятнее всего, начнётся ливень. Из гостиной доносится незатейливая старая мелодия родом, наверное, из 70-х, в которой мужской голос вытягивает на английском что-то неизменно романтичное. Чонгуку почему-то кажется, что если он сейчас выберется из кокона своего пухового (и это в середине лета-то) одеяла и попытается с кем-либо заговорить, ему ответят на другом языке, которого Чон точно никогда даже не пытался выучить. Но он всё же опускает ноги с кровати на пол и, выпрямившись, направляется к источнику звука. Он заведомо знает: там его встретит Тэхён со своей до безумия широкой улыбкой и ядерным взрывом из рыжих волос на голове. У Тэхёна всегда всё по-старому: он неизменно широко улыбается и говорит что-то невразумительное — так, что понять иногда невозможно; каждое утро начинается либо с виниловых пластинок, либо с кассет (один чёрт знает, где он до сих пор всё это берёт), на которые он годами сам записывал все понравившиеся ему песни или фильмы; Ким знает много никому неизвестных песен, а названия говорить отказывается; он хвастается, что выучил слова наизусть, и начинает подпевать — коряво и непонятно, на каком-то своём собственном языке. Ким Тэхён, весь как он есть, целиком, — сплошное воплощение чего-то неземного, странного и непонятного, и Чонгук до сих пор подозревает, что тот, наверное, прибыл откуда-то с другой планеты, а Чон теперь живёт, боясь лишь того, что исчезнуть Тэ может так же незаметно и неожиданно, как и появился (тот смеётся и говорит, что ни за что не оставит своего донсена в одиночестве на такой большой и страшной планете). А Чонгуку без Тэхёна теперь будет просто никак: засыпать под пуховым одеялом и всё равно мерзнуть от холода, потом просыпаться и ёжиться от сдавливающей виски тишины, выходить на улицу и ощущать себя словно внутри шара из стотонных облаков, за которыми даже солнца не видно. Объятия Тэхёна всегда немного теплее, чем горячий кофе, чай или какао холодной зимой, уютнее, чем вязаный свитер, любимое пуховое одеяло Чона или запах хвои в преддверии рождества; поцелуи Тэхёна слаще мёда, малины или его любимого клубничного коктейля… Ким в целом лёгким взмахом ресниц способен заменить всё, что Чонгуку когда-либо нравилось, и тот даже возражать не будет. А вот самого Тэхёна вряд ли теперь что-либо или кто-либо сможет заменить. Наверное, если бы он исчез, Чон нашёл бы все песни, которые тот когда-либо слушал, выучил бы их наизусть (на том же выдуманном языке) и медленно сходил бы с ума, представляя, что Ким всё ещё рядом. А потом, ночью, он прикасался бы к себе так же, как это делал Тэхён, и был бы заранее обречён — так, как Тэхён, не может никто. Но пока что он здесь, живой и тёплый, и всё, что может Чонгук, — цепляться за него руками, впиваться в его губы своими губами, совершенно забывая про воздух, вжимать его в кровать под собой (так, чтобы он точно никуда не исчез) и наслаждаться им так, словно каждый раз — последний. А потом с сожалением смотреть на синяки и созвездия из засосов на чужом теле, обещать себе в следующий раз быть нежнее, но каждый раз не сдерживать это единственное обещание. И пусть. Тэхён не против. Тэхёну нравится. А ещё он вовсе не собирается уходить. Как и не собирается говорить Чонгуку о том, что одержим им едва ли не сильнее, чем сам Чон — Тэхёном. За окнами гремит гром, и всё же начинается ливень. Чон садится на диван, пока рыжий, пританцовывая, подпевает уже сменившейся песне, периодически вставляя между строк обрывки каких-то фраз, предназначенных Чонгуку. И если попытаться всё это вместить в одно целостное предложение, то получится, наверное, что-то в роде «я тут записал один фильм на кассету, посмотрим вместе?»