More Expensive Than Drugs

Моему ЧЧ от Кима

В камине неспешно догорают звёзды, даря своё прощальное тепло, что обнимает моё тело так, как раньше это делал ты. И я ничего не могу с собой поделать, грустно улыбаясь и щурясь, как от яркой вспышки, когда перед глазами снова всё плывёт, сменяя одну картинку, настоящую, на совершенно другую, старую, но самую любимую. И я бы, наверное, мог прогнать этот настырный мираж, если бы он не оставался тем единственным, что у меня есть. Воспоминания о тебе похожи на старую потёртую фотографию, однако в груди всё равно каждый раз что-то саднит и — о Господи — восторженно трепещет, стоит твоему образу вновь возникнуть в голове. Я непременно написал бы тебе письмо, в котором рассказал бы о том, как сильно по тебе скучаю, и как ночами не могу уснуть, проматывая в голове киноплёнку старых воспоминаний. Я рассказал бы о том, какую песню ставлю на повтор каждый раз, и о том, как она, чёрт возьми, мне надоела, но я всё равно не могу перестать её слушать. И я даже не желаю никем и ничем заполнять то саднящее пустое пространство внутри, где без тебя теперь запредельно холодно, и даже горящие в камине звёзды не помогают. Я исписал бы чёртову тетрадь, пытаясь объяснить то, насколько мне тебя не хватает, и подписал бы: «Моему ЧЧ от Кима», так, словно имена значат слишком много, чтобы позволять кому-либо, кроме нас, их узнать. Если отмотать немного назад, к моменту нашего знакомства, я с самого начала всё знал. От тебя пахло хвоей, табаком и дешёвыми энергетиками, в спину дул попутный ветер и ноги твои, казалось, сами несли тебя то ли к краю пропасти, то ли ко взлётной полосе. И если бы я мог вернуться назад, я бы без сомнений тут же первым к тебе подошёл, взял за руку, поймал попутный ветер и вместе с тобой взлетел бы. Или упал. Это уже не имеет значения. Но, может, через час, когда последняя звезда в камине сожжёт мои желания, а первые лучи осеннего солнца заглянут в окно, я выйду из дома, снова встречу тощего чёрного кота (он заглядывает иногда, пусть и, признаться честно, мы даже не знакомы), и, быть может, он снова скажет мне что-то на своём, на кошачьем (а может, я даже пойму). И если он не пройдёт мимо, зайдёт погреться у дотлевающих угольков созвездий, тогда, быть может, под тонной опавших листьев во дворе я найду твой спящий силуэт. Тогда, возможно, ты проснёшься, сощуришь глаза, как это всегда делает безымянный кот, если чувствует себя умиротворённо. Может, ты скажешь что-то в роде «здесь холодно» или «я скучал», а потом обнимешь, как раньше, так, что в глазах всё заискрится от боли и — о Господи — восторженного трепета. И, может, на этот раз ты будешь пахнуть лишь пряной корицей или горьким кофе, опавшими листьями или весенней свежестью; и ветер, отчаянно бившийся в твою спину, возможно, рассеется с очередным ливнем, прибивающим жухлые листья к земле, а если и не рассеется, то обиженно отвернётся и улетит. И тогда, может, ты останешься, приручишь чёрного кота, будешь, как раньше, каждый вечер петь под гитару, смотреть запредельно загадочно, целовать мучительно медленно, а потом позволять засыпать безмятежно в объятиях горячих рук.

***

Когда кружка горячего какао остаётся пустой, я вздрагиваю от жалобного шкрябанья, встаю, открываю входную дверь и у самого порога встречаю чёрного незнакомца. Он мяукает что-то о том, что на улице холодает, поэтому он останется пока что у меня, и проходит в дом. Я провожаю его удивлённым взглядом и, укутавшись получше в плед, босиком выбегаю во двор, где в груде опавших листьев нахожу грязную помятую тетрадь. Подпись: «Моему Киму от ЧЧ»…