More Expensive Than Drugs

У Чонгука внутри что-то плавится, оставляя болезненные ожоги, кажется, на обратной стороне кожи, под рёбрами, на лёгких, между лёгких, у самой гортани; стремится наружу рвотой, кашлем, спазмами и вымученным, озлобленным криком. Короткие ногти скребут по ледяному полу, и сам он с силой ударяется затылком о стену, так, что на секунду в глазах абсолютно темнеет. А там, по стенам, ползут пауки, своими длинными тонкими лапками постукивая по холодной поверхности, движутся чёрными пятнами в тени, прячутся в ночном сумраке, держа жвала, пропитанные ядом, наготове. Чонгук их не видит, но точно знает, что они есть. В нос ударяет едкий запах гнили, а тень надвигается всё ближе, и когда перед глазами уже — беспросветная тьма, Чон чувствует те самые ловкие, чуть мохнатые лапки на своей щеке, и неосознанно задерживает дыхание. А ведь это он. Это Тэхён во всём виноват. Чонгук не знает, что это за место, но знает только то, что привёл его сюда именно Ким. А как можно было не верить обладателю такого прекрасного голоса, задорной улыбки и удивительно глубоких глаз? Только вот теперь Чон удивляется только тому, как он мог ему поверить. Всё прекрасное так или иначе убивает, и чем желанней что-либо кажется изначально, тем большим тебе придётся ради этого пожертвовать. Он ведь знал, абсолютно точно знал же, но повёлся на взгляд, на улыбку, запах, на созвездия из родинок на чужой безупречной коже и на то, что под кожей — тоже. На искрящиеся бенгальские огни чувств внутри, которые, кажется, оказались лишь взрывчаткой для мозгов (как же тут не забывать думать, когда творится такое). Они провели вместе всего одну ночь, и сейчас, чувствуя лишь безумный холод, твёрдую поверхность пола и стены и маленькое нечто, ползущее к его уху, он ждёт лишь, что кто-нибудь скажет: «Спасибо за покупку, приходите к нам ещё!». И надеется, что его расплата за недельное счастье на этом закончится. А потом неожиданно осознаёт, что совершенно не может двигаться, а если и может, то не в состоянии это увидеть или почувствовать. Но он чувствует, как ещё одно небольшое нечто ступает тонкими лапками на его пальцы, на два сразу, и ползёт вверх, забирается медленно, медленно, запредельно медленно, словно время замедлило свой ход. У самого уха Чонгук слышит что-то, и мысленно сравнивает это со стуком смыкающихся жвал, а оттого дыхание его учащается, и… Загорается свет. Он тонкой струйкой прокрадывается в помещение сквозь щель между дверью и полом. Чон подскакивает, неожиданно осознавая, что никаких пауков нет, и двигаться он вполне может. Ноги сами собой подгибаются, но он доходит до двери, дёргает за ручку и тянет, а потом толкает. Заперто. По ту сторону — медленные шаги и постепенно расширяющаяся тень, которая в итоге делится надвое. Чонгук думает, что человек, стоящий за дверью, возможно, Тэхён, и ему очень хочется злиться, очень, право же. Но он почему-то не может. Внутри — разве что блаженный трепет от осознания того, что совсем скоро Чон может его увидеть. Дверной замок издаёт короткий щелчок, и преграда между ними движется в сторону. Свет лампы въедается в сетчатку глаз с болезненным чувством. Чонгук жмурится, но продолжает смотреть. Он вглядывается в безупречное, прекрасное, абсолютно идеальное лицо напротив, не выражающее ни единой эмоции, и безуспешно выискивает в нём хоть какой-нибудь намёк на сожаление или вообще хоть что-нибудь, что могло бы оправдать его обладателя. Но Тэхён лишь ступает в сумрак холодной комнаты и закрывает за собой дверь. У Чона тысяча вопросов в голове, но ни один не решается вырваться наружу. У Кима всего одно объяснение, не нуждающееся в том, чтобы произносить его вслух. Оно бурлит в глубине расширенных зрачков, а корни держит в самой глубине воспалённого мозга и слабым импульсом отдаётся в кончиках длинных пальцев. Тэхён хватает Чона за руки, прижимает к стене и целует — агрессивно и чувственно, куда эмоциональней, чем когда-либо, — своим языком почти что дерётся с чужим и губы кусает до крови. А Чонгуку почему-то становится ещё холоднее, а потом — отчего-то безумно жарко, когда он понимает, что не может дышать. Он вцепляется в чужие тёплые ладони, сомкнувшиеся на его шее, стараясь хоть как-то ослабить их хватку, и с силой прикусывает чужой язык. Тэхён издаёт болезненное «ах», лишь слегка отстраняясь, и теперь лишь сильнее сжимает пальцы, одним ноготком впиваясь в заднюю часть чонгуковой шеи. А тот пытается вырваться, руками царапая чужие ладони и ногами пытаясь хоть как-нибудь ударить (и почему-то даже сейчас ненавидит себя за это). Но Ким плотно прижимает чужое тело к холодной стене, вглядывается в закатывающиеся глаза напротив, а потом, когда Чонгук перестаёт пытаться вдохнуть в лёгкие воздух и почти перестаёт вырываться, Тэхён наклоняется к его уху, коротко облизывает губы (Чон совсем отдалённо думает, что звук от этого раздаётся похожий на цоканье маленьких смыкающихся жвал) и шепчет: — Я люблю тебя, Чонгуги.