More Expensive Than Drugs

Холодный ветер выжигает на щеках узоры, очерчивая дорожки слёз ровно по контуру, и в груди бьётся стая пушистых мотыльков, которые, однако, ударяют сильнее, чем битой или кувалдой, кусают больнее, чем стая бешеных собак. А в голове успокаивающее всё в порядке, и ещё немного говори со мной, а ещё целуй меня, кусай прикасайся ко мне, делай хоть что-нибудь,, но больше всего — полюби меня, умоляю, хоть на день, хоть на час, полюби. И он стоит совсем близко, с раскрасневшимися щеками, такой холодный, такой запредельно холодный… А у Чимина — нескончаемое тепло, которым он поделиться готов хоть сейчас, хоть полностью отдать, иссушая себя до самого последнего чувства, до самой последней мысли, готов отдать последние остатки желания жить, потому что останься, не уходи, взгляни на меня, хоть на секунду, прошу, помоги мне сегодня выжить. Но, не в силах вымолвить вслух, он лишь тихо всхлипывает, и хранит внутри бережно, стараясь не бередить лишний раз (а толку-то — всё равно само всплывает, вырывается, раздирает грудную клетку и распарывает кожу на запястьях ежедневно по вечерам, когда душевная боль становится почти осязаемой, густотой грудного крика расползаясь по комнате). Но от Юнги по-прежнему веет холодом, добивающим последние остатки терпения, и так превратившегося в лёд с наступлением первых заморозков. И всё верно: как можно узнать о том, что у человека внутри, если он сам напрямую не говорит? Но из груди вместо звуков вырываются приглушённые хрипы, да и не слушай меня, я бесконечный дурак, но, прошу, скажи хоть что-нибудь сам. Но Юнги молчит и даже не оборачивается, даже шаг не замедляет ничуть. Слёзы на щеках превращаются в заледеневшие еле заметные дорожки. — Ю… Юнги-хён. обними, не отпускай меня побудь со мной хоть немного. — М? — и взгляд озадаченный куда-то на поверхность, не внутрь совсем (пусть это и не повод для разочарования), но хотя бы не сквозь. — О, Чимин. Ты что-то хотел? хоть немного тебя безумно. — Можешь одолжить конспект по психологии? Пожалуйста.

***

улыбайся мне хотя бы во снах, хоть иногда, произноси моё имя хоть немного теплее, хоть чуточку. пожалуйста. Слова рвутся наружу бессмысленным звуком, похожим больше то ли на стон, то ли на крик, и ничего такого в этом нет. Вообще ничего. Чимин хотел бы забыть об этом чувстве ровно настолько же, насколько не хотел бы забывать его никогда, и от этого изнутри всё ломается с новой силой, жвалами перемалывается и измельчается, но ты бы знал, как нравишься мне, хён, и в этом тоже нет абсолютно ничего, кроме всеобъятной отчаянной боли и, может быть, капельки надежды. Но всё, что остаётся от него, как и всё, что могло бы остаться от них, если бы они вообще существовали, — это лишь засохшие лепестки роз между страниц конспекта, от которого пахнет холодом, Юнги, а теперь — ещё немного Чимином и остатками его тепла, в каплях крови и слёз, невидимых на алых лепестках, но найди, не отпускай, сохрани меня здесь, пожалуйста пусть это будет последним, что от меня останется…