More Expensive Than Drugs

Чимин невероятный — с этой его способностью быть в одном теле таким совершенно разным, непохожим на себя самого же: вот он на сцене, такой выхоленный, уверенный, сексуальный, что аж мышцы сводит и главному мужскому органу становится так безумно тесно в оковах плотно прилегающей (!) к телу ткани; а вот он за сценой — мило улыбается, мягкие щёчки дует и доверчиво щурится, неожиданно налетая с тёплыми (а на самом деле очень даже жаркими) объятиями. Но всё-таки Чимин ещё и весёлый, и Чон с очередной шутки смеётся заливисто, ладонь прижимая к напрягшемуся от длительного хохота прессу. А втайне ото всех он, Чонгук, явственно чувствует, как его перемалывает жёрновом, растирает в крохотные пылинки от каждого, казалось бы, ничего не значащего взгляда, жеста или слова старшего. Чимин невероятный хотя бы потому, что родился с таким манящим хитрым взглядом, словно заранее знает, как украсть чужие сердца и души, но молчит и свой план исполняет медленно, так, что и заметить не успеваешь, как этот же взгляд затягивает тебя, как в чёрную дыру. А ещё потому, что ему посчастливилось быть обладателем такой длинной и совсем уж прекрасной шеи, которая для Чонгука — настоящее проклятье, на самом-то деле, но безумно желанное проклятье, к которому хочется прикасаться, целовать и покусывать (иногда даже — впиться зубами и высосать всю эту тёплую тёмно-алую невероятность из чужого тела). А ещё одни губы Пака приковывают взгляд мгновенно, особенно когда они совсем близко, напротив, и остаётся лишь наклониться, чуть приблизившись, чтобы наконец попробовать их на вкус… Чонгук ходит немного заторможенный, а потом всё напряжение и нервозность выпускает наружу в тренажёрном зале, но всё же стоически терпит, даже когда они с Чимином остаются наедине в каком-либо запертом помещении. Хотя это, пожалуй, самое невыносимое для младшего, у которого вообще-то гормоны, да и вообще, как, чёрт возьми, можно быть таким невероятным? Однажды Чонгук произносит это вслух, но Пак в ответ лишь загадочно улыбается, потом рукой откидывает чёлку назад, при этом немного наклоняя голову так, что открывается наилучший обзор на эту его чёртову шею (кадык маняще двигается под тонким слоем кожи), а потом влажным языком пробегается по пухлым губам и вроде бы в шутку произносит: — Что, тоже хочешь меня? Чонгук хочет. Чонгук хочет настолько же, насколько не хочет оказаться идиотом, избегаемым Чимином до самого последнего дня его жизни. Но всё же делает шаг вперёд, ладонями очерчивает острую линию чужой челюсти — и целует. Наконец пробует на вкус эти чёртовы губы невероятного Пак Чимина, который, казалось бы, и не может стать ещё невероятнее. Может. Хотя бы потому, что отвечает сразу же, уверенно едва шершавым языком скользит по нижней губе младшего, прокрадываясь в глубину его рта; и в объятия льнёт сам, плотно прижимаясь к чужому накачанному телу (часы, проведённые в тренажёрном зале, не прошли напрасно); а потом кладёт свои миниатюрные ладошки на чужие лопатки, одной рукой скользит к загривку Чона, короткими пальчиками зарывается в мягкие волосы… а второй крепко сжимает ягодицу младшего, после чего разрывает поцелуй и, хитро хихикая, убегает. Чимин невероятен, безумно превосходен и просто безумен. А Чонгук — безумный дурак, и его невероятной глупости, кажется, нет предела. Но он обещает себе в следующий раз губами всё же добраться до шеи и реагировать вовремя, если старший вдруг снова решит сбежать.