Save Me

      В холодной и пустой камере моментально мерзнут ноги и руки, покрываются невидимым покровом льда. Сокджин смотрит на небо в решетках уже непонятно сколько времени. В тишине мысли путаются, цепляются друг за друга, выскабливая остатки. Их бы не слышать, загнать подальше и запереть на крепкий замок с кольцами, не поддающимся вековому разрушению. Не покрывавшийся эрозией только от слезливых просьб и разодранной кожи на груди. Сокджин сидит прямо на ветхой кровати, пахнущей чьим-то чужим телом; он видит, сколько здесь было до него. Отпечатки пальцев, распечатки аур проносятся перед глазами, делая физически больно уставшим глазам. Сдерживать все это бесполезно, как и останавливать мысли, в которых чернота вяжет узлами мертвый узор, воспевает утраченную надежду. Без Намджуна сразу пусто, органы функционируют только потому, что заложено, но внутри не отдает теплом. Потеряно все, потрачено в одно мгновение, когда Намджун скользил по земле, смотрел на него, Сокджина, с упорством и шептал моментально пересохшими губами. Он не знает, что его любимый нашел там, за тем кедром, и почему так отчаянно рвался назад. Сам же старший словно не мог посмотреть, тянулся, но спотыкался и резался об колючие иголки, вспарывая внутренние силы до проступающей из носу крови. Сокджин трет застывшую корочку под носом, неприятно стягивающую кожу, боль отдает в затылке, заставляя прислоняться к стене, ища прохлады. Пока остаешься в одном положении — можно дышать, но Сокджин не может. Он знает все привычки Намджуна как собственные, можно даже предположить, что действует иногда точно так же, как и любимый. И сейчас, Сокджин абсолютно уверен, Намджун ходит по такой же запертой и холодной клетке озлобленным зверем, сверкая темными от злости глазами. Из них двоих холодной стужей отдает именно старший, с трудом научившись доверять и греться об ласки, которых у супруга оказалось нереально много. Сокджина научили любить, действительно безраздельно, вплетая тепло-красный в души людей. А после каждого тупика и невезения всегда можно было прижаться к спине с родинкой на позвоночнике. Ключ в замке отдает чем-то тяжелым, предчувствие нехорошо отдает в голову, тревожа болезненную зону, заставляя апатично наблюдать. В состоянии острой внутренней необходимости в лекарстве обычная жизнь воспринимается ударом. Мужчина заходит спокойно, читать его у Сокджина нет сил, усталость моральная оседает на плечах повышенным слоем, тут же каменея и придавливая к кровати. — Ким Сокджин, ясновидящий, медиум, эмпат, демонолог, все верно? — Усмешка знакомая, наполненная ядом до кончиков губ. Нет сил скалить клыки в ответ, поэтому Сокджин только кивает, оставаясь наблюдателем собственной пьесы. Что-то тяжелое и вязкое вяжется внутри, пока мужчина рассматривает его. Взгляд слетает с пухлых, искусанных до ранок губ к крыльям носа, скользит по взъерошенным, спутанным волосам и только тогда в глаза цвета шоколада. Сладость, наполненная болью до самых краев, до выразительной пленки беспокойства за самое дорогое в жизни. Сокджин опускает голову, не желая, чтобы кто-то так открыто рассматривал его; стены сжимаются, давят на психику, вызывают мурашки от нового потока слов. — Мы взяли твоего дружка с поличным. — Фотографии падают старшему на колени, заставляя смотреть на себя. Кедр, иголки в волосах, белоснежное тело, пластина и пустые глазницы с изгибами губ на тонких, посиневших губах. Она смотрит не таясь, принимая свою смерть с достоинством, без излишней суеты и ужаса, словно всю свою недолгую жизнь готовилась лишь к этому. Жертва поет Сокджину песню о великом, шепчет на языке мертвых колыбельную, сотканную из нервных окончаний и волокон крови. — Посмотри же на меня, несчастный отец, так искусно прикрывавший убийцу. Может он и твоего ребенка пришил, так ты и сошел с ума? — Голос звучит где-то сверху, цепкие пальцы поднимают за подбородок, царапая кожу. — Смотри на меня, двуличная тварь. И Сокджин смотрит. В глаза напротив, зеленые с поволокой холодной серости и яда, на гиблую усмешку, обещающую раны и синяки на коже. На армейские тяжелые сапоги, а рядом с ними аккуратные, выпачканные в грязи маленькие хрупкие стоны девушки. Сокджин дергается, заставляя себя закрыть глаза, не обращать внимание на крики полицейского и ядовитые слова. Хлесткая пощечина отрезвляет, оставляя горящий след на правой щеке, когда на левой холодное и мерзкое касание смерти. — Расскажи мне, как он убивал ее. Расскажи, как вы забирали детей и где они сейчас. Это ведь он придумал всю эту жестокую сказку про исчезновение Тэхена? Ты просто жертва, еще одна в его списке. Запуганная, уставшая, желающая донести свой внутренний крик до закона, верно? Закон в лице меня слушает тебя, Сокджин, — Мерзкий шепот на ухо пробуждает внутренних демонов, шепчущих не меньшие гадости. Кровать по обе стороны прогибается, ухо обжигает холодный и спокойный голос мертвеца. — Его не было, когда твоего любимого сына похитили. — Может Ким Намджун устал давать практику дома, возможно ли, что таким образом он выманил тебя, Сокджин? — Ты даже не чувствуешь, жив ли Тэхен. Твои способности стали ограниченными, ты словно слепой котенок. Может быть это твой любимый заглушает тебя? — Хватит! — Сокджин закрывает уши руками, пряча лицо в коленях, дрожа и закусывая губу до очередной ранки, глотая соленую и мерзкую кровь. Он уже не понимает, чьи пальцы перебирают его волосы, заставляя только сжиматься сильнее, вздрагивать от горячего шепота, обжигающего кожу с запахом мятной жвачки. — Тебе просто нужно подписать всего один лист и все закончится, Сокджин. Ты будешь свободен, а мы найдем твоего сына и вернем тебе спокойную, счастливую жизнь без этого монстра. — Теплые пальцы касаются красивого, но искривленного болью лица, вызывая ненависть к самому себе, отражающуюся от внутренних органов. Сокджин прерывисто вздыхает, стараясь прервать поток внутренней гнили, желающей вырваться на свободу, рвануть из глотки и затопить не менее гнилую камеру. Вымазать ограничивающие стены в смеси крови и черноты, проклясть собственной смертью это место и воззвать к самому темному, что есть в душе. Пробудить жаждущих и желающих свободы демонов, собственноручно открывая полость ада и проклясть имя бога. Сокджин убирает руки от лица, взгляд сам цепляется за рассыпанные по полу фотографии с разных ракурсов, отображающие разгулье чьих-то необузданных грехов. Фетишизм из человеческой кожи с синевой трупных пятен на спине и руках. Расползающиеся гноящиеся нити, скользящие в пространство небольшой камеры, опутывающие босые ноги убитой девушки. — Кто убил тебя? Назови мне его имя, — Сокджин шепчет из последних сил, не замечая, как у его надзирателя расширяются глаза. Девушка смеется громко и истерически, бескровные губы шевелятся в одно слово. Сладкое, веское, уходящее в мозг сплошной автострадой машин на высокой скорости. Шум в ушах оглушает, заставляя мир темнеть, в дурманящем припадке отчетливо улавливать запахи разложения. — Владыка.       Когда Сокджин просыпается, ничего в комнате не меняется, кроме отсутствия живых или мертвых. Он даже не чувствует потоки аур, словно способности окончательно покинули измученное тело. Раньше старший бы с какой-то внутренней радостью принял это, но сейчас, когда Намджун и Тэхен в опасности — это кажется издевательством небес. Сокджин прижимает к себе руку с крестиком, поглаживая распятие, и читает ежедневную молитву. Через небольшое окно в решетках не видно ничего, кроме ночного неба с россыпями далеких и мертвых звезд. Бог еще спит или уже спит. Сокджин уже не знает и не думает об этом, вкладывая в слова остатки своей веры и любви к Создателю. В темноте страшнее и тяжелее переносить собственное одиночество. Мгла вызывает и освобождает, вскрывая черепки контроля, заставляя зарываться лицом в подушку. Сокджин видеть не может и не хочет, боится, что его собственное наваждение вернется, примет облик тех, кого он любил и любит больше жизни, вкладывая обвинения в родные уста. Дверь открывается второй раз ближе к утру, когда дремота заволакивает сознание, раскадровками последней ночи мелькает между нейронов мозга, тревожа и заставляя дрожать. Сокджин улавливает присутствие практически моментально, успевая перехватить чужую руку, предупреждающе сжимая запястье. На этот раз к нему пришел кто-то другой: с более мягкой улыбкой, но тяжелым взглядом. Свет зажигается по щелчку пальца, заставляя Сокджина подслеповато моргать и отпустить чужую руку. — Мин Тэкам, — Мужчина представляется, ожидая, пока узник придет в себя. Смятая одежда, мешки под глазами и изломанные ногти. Тэкам читал его физически, ему не нужно было заглядывать в душу, чтобы увидеть правду. Ответы всегда наверху, открытые, словно книга. Нужно только прорваться через тернии собственных страхов, принципов и стереотипов, и полицейский надеялся, что он умеет достаточно. — Что на этот раз от меня требуется? Я не буду ничего подписывать. — Сокджин садится с трудом, сил осталось совсем немного, организм истощенный физически и морально сдавал позиции одну за другой. В желудке неприятно горело и пекло, но ему не предлагали даже воды. — А нам и не требуется. У меня есть предложение другого плана. — Тэкам прислоняется к холодной стене, наблюдая за несчастным отцом. — Что с Намджуном? Почему нас задержали и по какому праву нас здесь держат? — Сокджин смотрит внимательно, напрягая уставшие и покрасневшие глаза. Рассматривает своего очередного надзирателя, мимолетом отмечая, что этому мужчине на вид лет сорок и поседевшие на висках пряди, словно змеи в черных волосах. У него нет шрамов, только печатка с черным камнем на левой руке. Одежда более обычная, но аккуратная и тщательно выглаженная. — Он так же сидит в камере, пока не сознается в убийстве и похищении детей. Нынешние методы довольно жестокие, но физическое насилие через некоторое время даст плоды, — Мужчина говорит спокойно, решив, что правду знать лучше. — Он никого не убивал и не похищал! — Я знаю и ты знаешь, а вот полиция уже пятый месяц бьется над серией нераскрытых преступлений. Сокджин задыхается, хватает ртом остатки воздуха, который жжется в глотке. Догадка ударом бьет в голову и грудную клетку, вызывая нервную дрожь и такой же смех. — Вам нужен был мнимый преступник. Убийца, чтобы успокоить начальство, народ и собственную гнилую совесть. А как же мы красиво подвернулись вам на пути. Машина, остановившаяся возле чертогов кедра с убитой девушкой. Готовый спектакль с главными актерами, — Сокджин шепчет избито, слыша, как ломается голос, как и натянутые струны внутри. Человеческое предательство оглушало, в попытках удержаться в шатающейся реальности старший схватился за одеяло, сжимая до треска ткани. Мир рушился снова, как в тот день, первого мая, когда Тэхена не оказалось дома. Камни сыпались один на другой, раскалываясь и скатываясь в безобразную груду, из которой будет нечего строить. — Именно так. Но я не думаю, что вы в чем-то виноваты, поэтому хочу предложить сделку. — Тэкам достает папку с документами, до этого держал ее в руке, и протягивает Сокджину. — Это мой дом и это по вашей части. Помощь за помощь. Старший непонимающе смотрит, протягивая руку и открывая папку, доставая распечатки дома. Спальни, гостиные, коридоры и подвалы, стены и картины, невзрачные мелочи, тщательно сфотографированные и разложенные. Сокджин чувствует запах пленки, рассматривает внимательно и пожимает плечами. — Что вы хотите от меня? Мужчина садится рядом, вызывая дурные воспоминания, указывает на фотографии, мешая их и рассказывая. У него голос спокойный, но с нотками непоколебимой власти, а каждое движение уверенное и тщательно отфиксированное. — Я живу в этом доме уже несколько долгих лет, и только в последнее время здесь начали происходить вещи, которые мне, человеку логики, совершенно непонятны. Стулья двигаются, в стенах словно бегают полчища мышей, а по ночам топот десятки ног. Я могу зайти в комнату и найти всю мебель на потолке, закрыть дверь и снова войти, и она уже на своих местах. — Это видели только вы? — Я живу с женой, и психических заболеваний у меня нет. Это я уже проходил. Сделка в том, что вы помогаете мне, а я — вам. Сокджин хмыкает, убирая фотографии, и прижимается затылком к стене, наблюдая за мужчиной из-под опущенных ресниц. Если бы у старшего были силы, то он бы почувствовал сверкающую надежду, но сейчас это было отравленное ожидание подвоха. — В чем состоит ваша помощь? Нам уменьшат срок пребывания в тюрьме? Переведут в камеру получше? Тэкам усмехается, ловит тяжелый взгляд уничтоженного человека напротив и качает головой. — Свобода. Твоя и Намджуна. Власти будут успокоены на время, и у нас будет фора, чтобы найти преступника. — Другого такого же бедолагу? — Настоящего. Пропадают дети, идут ночами по улицам, шепча что-то на непонятном никому языке. Мы патрулируем уже месяц, а поймали только одного ребенка, и сейчас он в психбольнице под надсмотром. Я думаю, что тебе хотелось бы посмотреть на это. Но нужна свобода. Итак? — Согласен. — Сокджин не думает долго, нить снова вплелась в его жизнь, подарив еще один шанс на спасение. И если для этого нужно вывернуть наизнанку чей-то дом, он это сделает. Он снова и снова смотрит на фотографии, пока ему приносят еду и дают чистую одежду, различает на снимках отпечатки чужой и тяжелой энергии. Но самое страшное, что на этот раз, впервые за всю свою жизнь, Сокджин не сможет убежать и его некому будет защищать.       На него не надевают наручники, никаких ограничений, только книжка в мягкой обложке, крестик на запястье и уничтожающее душу одиночество. Сокджина трясет, по негласным законам в таком состоянии никто не имеет право проводить изгнание, и Намджун где-то там, через расстояние чувствует мерзкий страх. На шее раздражение пятнами, и ужас липкими комками внутри разъедает без остаточных явлений. Сокджин верует в него, своего любимого, вынужденно запертого в клетке для преступников, а для себя молит о прощении, надеясь, что в доме нет ничего страшного. Старший обрывками видит, как его ведут под локоть на порог дома, заставляя переступить, пока душа бьется в запертом теле, а сердце в грудной клетке. Свет многочисленных светильников слепит, Сокджин не готов абсолютно, ногти впиваются в обложку, пока он старается сосредоточиться, впервые не ощущая теплой ладони на плече. Нет никаких отголосок родной ауры, и жара улыбки до ямочек, и традиционного «Все будет хорошо, ты же знаешь». И Сокджин делает все сам: прижимает к пекущей шее холодную ладонь и шепчет заветные слова, внутренне сжимаясь, пробуждая способности. Всматриваясь в другую реальность, отравляющую зрение пятнами чьих-то следов. Они на потолке, стенах, уже видимые, заметные, грязные, с отметинами и безобразными рисунками. — Нам нужно что-то делать? — Тэкам спрашивает чисто для формальности, прижимая к себе жену с длинными волосами, собранными в хвостик. Их пальцы переплетены, и от этого становится больно внутри. Где-то там, внутри человеческих душ, живет вера в прощение, а сам Сокджин сейчас простить не может, хоть и старается. Испытаний слишком много, и чем дальше, тем больше сил требуется для решений, но их уже неоткуда черпать. — Нет. Ничего не требуется. Сокджин шепчет молитву, бродит по комнатам, рассматривая круговорот остатков чужих аур и чувствуя взгляд на спине. Они уже смотрят, скаля клыки и распространяя вокруг себя вонь серы и гнили. Хозяева следуют следом, смотря на демонолога с надеждой и тяжестью. Сокджин чувствует человеческий страх, вышедшие на волю тонкие нити стали, тянущиеся к тварям, подпитывая их, делая более отчетливыми. Длинные пальцы с остриями на концах царапают пол, издавая режущие звуки, от которых Тэкам и его жена вздрагивают, а Сокджин смотрит, наблюдая и разрываясь на части. Способности окружают его разноцветной аурой, защищая и поддерживая, давая время на передышку. Крестик прижат к груди, а Библия кажется слишком тяжелой. Старший даже не пробует ее открыть, он не сможет, не готов противостоять в одиночестве каждой из этих тварей, а особенно собственным демонам, вещающим из самой истерзанной души. Сокджин вздрагивает, когда ваза влетает в стену, ее осколки царапают нежную кожу лица, заставляя дрожать и снова глотать кислород. Твари, нечисть улыбается на безоружного мужчину, сотканного из многочисленных бед, старающегося защитить тех, кого он обвиняет. «Прощайте, и прощены будете». Они кружат возле него, цепляясь за джинсы, царапая колени и наступая на ботинки, заставляя отступать и кусать губы в попытках выдавить из себя хотя бы слово. — Джун-а, — тихое, на грани слышимости, мольба о помощи не Богу, а к тому, к кому тянется душа через несколько километров. Любимому, кто орет и бьет решетки в желании вырваться, чувствуя ужас в родной душе. Забытый ужас, когда Намджун читал ночами напролет молитвы, отгоняя демонов от болеющего Сокджина, а после отсыпаясь днями, сжимая руку. Намджун молится, его вера всегда была сильнее, всегда благодарил за двоих, пока старший искал прощения за собственные грехи и мучил душу вопросами. Сейчас Сокджин в одиночестве, где-то за пределами тюрьмы, ужасающийся, как в те самые длинные ночи, мечущийся между иголками души, натыкаясь и вспарывая до живого. Самопожертвование. — Читай молитву, Джин. Веруй, я умоляю тебя, веруй в нашего Бога, — Намджун шепчет тихо, прикладывая крестик к губам, надеясь, что через расстояние его любимый, найденная и потерянная душа, услышит жаркую молитву. Сокджин роняет Библию, отступает еще на шаг, когда гаснет свет, а следы на потолке стекают грязью на плечи, способности выходят из-под контроля, защищая своего обладателя. Ранят и обжигают, заставляя тварей отступать, и только чудом не касаясь забившихся в угол людей. Двухэтажный дом трясется, погруженный в мрачный кошмар, изливающий на эмпата потоки своей скверны, заставляя поднять глаза к потолку и раскрыть пухлые губы, вливая в душу зло и черноту. Сокджин чувствует боль вспышками, успевая закрыть глаза прежде, чем осколки с окон ранят глаза, дрогнув от горячего на руке, стекающего по белоснежной рубашке каплями к полу. Разноцветная аура тонет в темном, ожесточенном, сама становится блеклой, измученной, ненужной, как и ее хозяин, сжимающий крестик до крови на ладонях и пальцах. — Господь мой, защити меня и обладателей этого дома. Подаруй им свою Святость, как Твой Сын… Сокджин захлебывается собственным голосом и потоками воздуха, желающего заткнуть глотку посмевшего читать святые песнопения. Старший сглатывает вязкую слюну, мотает головой, стирая выступившие от боли слезы. — Твоего Сына… Стук в стенах оглушает, выбивая штукатурку и срывая картины, оставляя на полу все больше осколков и разбитых статуэток. Сокджин смотрит на отвалившуюся голову небесного ангела, бездумно глядящего вдаль, на сложенные в молитвенном жесте руки и белоснежные крылья, чудом уцелевшие при соприкосновении с полом. У старшего дрожат руки, а сердце выжигает своим ужасом грудную клетку, источая ребра, оставляя безобразные отметины. — Сын… Мой сын, которого ты позволил забрать! Ты, сидящий на Небесах, смотрящий милостиво на нас, своих потомков. Ты ничего не делаешь с нашими страданиями, заставляя нас захлебываться в боли! Вымаливать прощение годами, и после смерти смотрящий на нас с улыбкой. Зачем тебе нужны наши уроки, наши души, наши страхи? — Сокджин прерывает грохот, крича и взывая к той боли, что душит ежедневно, не позволяет дышать, а давит и уничтожает. Старший открывает плотину внутри, позволяя потокам боли смывать все границы, выходить из берегов и хлынуть в этот мир, грозя уничтожить. — Ты мстишь за своего Сына, уничтоженного людской озлобленностью? Мучаешь наши души, собирая кровавую жатву? Почему ты позволил… Почему я не смог его защитить? Даже я, наделенный твоей властью на этой земле, не смог уберечь своего Тэхена. Своего сына, своего мужа. Сокджин опускается на колени, смотря на Библию, оставшуюся нетронутой в хаосе вокруг. Слезы впитываются в книгу, пачкая страницы и размывая чернила, делая надпись непонятной, но Сокджин успевает прочитать, вбить себе в голову, разрезать путы боли, прежде чем его самого вынесет за родные берега. — Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь, — Слова путаются, вынуждая читать снова и снова, впитывая в себя строки, поднимая голову и смотря на сжавшуюся пару, встречаясь взглядом с хозяином дома. Сокджин вспоминает свою слабость и озлобленность, когда Тэкам так спокойно и легко говорил об избитом Намджуне и предлагал сделку, желая спасти собственную семью. Пьеса для каждого из них. — Прощайте, и прощены будете. Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте. Я прощаю. Господь мой, я прощаю, — Сокджин шепчет новую молитву, ради себя, ради Намджуна, ради Тэхена, сокрытого где-то далеко, благодарит за нити, которые Создатель прокладывает для них. За пути, пусть и отличающиеся сложностью, но заставляющие понять связующие семейные чувства. Разноцветное приобретает новые силы, вплетаясь в стены, вычищая и изгоняя Зло из нутра мрачного дома. Скользит на второй этаж, до чердака и обратно, оплетая сетью каждый метр пространства, в эпицентре которого Сокджин, читающий пересохшими губами молитву за прощение и здравие. И продолжающий читать, пока свет снова не появляется в доме, мягко очерчивая тени, а ощущение чужой боли не прекратит въедаться в душу. Сокджин поднимается с трудом, кивая на немой вопрос и принимая благодарности, отмечая дорожки слез у женщины и беря ее за руки, скользя по запястьям и ладоням. — Пусть ваши руки не делают то, чего делать не должны, — шепчет, чувствуя под пальцами вздувшуюся от давнишних порезов кожу. — Наш Создатель не хочет мучений для своих детей, но этого хочет Зло, питающиеся нашими страданиями и болью, — Голос звучит уже мягче, женщина кивает, уткнувшись в грудь своему мужу, ища защиты и прощения, пока Тэкам мягко касается ее макушки, целуя. Сокджин поднимает Библию и переступает осколки, сжимая переплет книги и садясь на ступеньки крыльца, облокачиваясь головой об перила. — Я помню про наш уговор, Сокджин. Твой супруг уже завтра будет на свободе, — Голос пробуждает от пустоты внутри, заставляя кивнуть, пока хозяин дома продолжает. — И спасибо тебе, вам… Извини, что мне пришлось сделать это, но остальные отказались. Вы словно Божий Дар явились сюда. — Божий… — Сокджин шепчет устало, поднимаясь с трудом. — Определишь меня в отель? Если мне не нужно вернуться в камеру конечно. — Улыбка получается вымученная, на уголках глаз от слез застыла соль, стягивая кожу, кровь на царапинах запеклась и зудела. — Конечно. Все будет. Сокджин, она сможет подарить мне сына? Бесплодие… Сокджин улыбается криво, выдохнув и поежившись от вечернего неба, смотря на разгорающиеся в небе звезды и опустевшие из-за полицейских машин улицы. Глава отдела озаботился, чтобы происходящее было хотя бы в относительной конфиденциальности. — Она уже его носит в себе. Твоего сына. А мне моего еще нужно найти, — Последнее шепчет совсем тихо, сжимая крестик и садясь в подъехавшую машину, увозящую Сокджина в отель с удобными кроватями и теплой водой, смывающей кровь, пот и катящиеся по щекам слезы из-за вывернутой души, впервые после долгих месяцев настолько опустошенной и облегченной.