Save Me

      Холодный ветер проходит по щекам, за туманом, накрывшим город, смутно проглядываются вывески магазинов. Можно замерзнуть и заболеть с легкостью, но Сокджин не уходит, словно пустые высматривания знакомого силуэта имеют значения. Прошло уже два дня, но никаких вестей с полицейского участка, его культурно просили немного подождать, пока бумаги приведут в порядок, снимая с Намджуна ложные обвинения. Сокджин практически уверен, что полиция дает время его любимому прийти в порядок хотя бы внешне. Они не понимают, что Сокджин чувствует кожей каждую заживающую ссадину, каждый болезненный синяк. Считает пульс и чувствует запахи, обитающие в медпункте участка. Это все пустое, фальшивое, не имеющее под собой оснований. Соулмейты всегда быстрее заживают вместе. Внешне или внутренне. Сокджин закрывает глаза на мгновение, так и не пришедший в относительную нормальность по уровню способностей, а сейчас безумно замерзший, до мурашек по телу. На незаправленной постели лежит рубашка Намджуна, пахнущая одеколоном с дубовыми нотками, старший сам рекомендовал ему этот и может различить его с закрытыми глазами. Холодные пальцы не слушаются, когда Сокджин закрывает дверь на балкон, автоматически прокручивая ручку до конца и дергая на себя, оставляя щелку, пусть будет немного свежести. Поджимает пальцы на ногах, забираясь в кровать, наблюдая, как стынут после него следы на полу, исчезая, но оставляя невидимые знаки. Тапочки Сокджин не признает в принципе. Это у них семейное, кроме забавных лунных кроликов Тэхена, смешно шаркающих, когда сын бежит за печеньем с утра, стараясь не нарушить чувствительный сон родителей. Сокджин выдыхает и с силой дергает за цепочку выключателя, прижимая к себе рубашку супруга, вдыхая родной запах, надеясь немного поспать в осколках собственного бедствующего сознания. В его снах субмарина плавно опускается на дно океана, преодолевая сотни лье, царапая внутренности о тектонические плиты. Корпус кренится вперед, освещая слабым прожектором остатки былых цивилизаций, затонувших кораблей и спины китов, кружащих вокруг, чудом не сталкивающихся между собой. На такой глубине их не должно быть, Сокджин ворочается, не отпуская из рук рубашку, мечется по субмарине, задыхаясь от восторга и страха одновременно. Он направляет прожектор влево, едва не вскрикнув от испуга: на бледном, опухшем от воды лице девушки виднеется россыпь подгнивших царапин. Она стучит в иллюминатор, манит пальцем, показывает в сторону и смеется, обнажая белизну зубов. Сокджин прикладывает ладонь к груди, стараясь успокоить взметнувшееся в ужасе сердце, уже внимательней рассматривает сидящую на мачте потонувшего корабля ребенка с теленком в руках. Девочка машет ему рукой, кормит рыб, пожирающих личинок и раздирающих мясную игрушку в руках ребенка. Субмарина падает все ниже, покидаемая китами, нуждающимися в меньшем давлении толщи океанской воды. Запертый в субмарине Сокджин касается крестика на запястье, но не может сказать ни слова, чей-то голос настойчиво зовет его из разрыва между тектоническими плитами. Манит огнями, вынуждает коснуться ручки открытия шлюза, провести по мокрой и холодной двери. Последняя преграда между Сокджином и тем, кто так ласково и нежно зовет его из темноты впадины. Гладит пальцами по щекам, руке, нажимает на ручку и тянет на самое дно, вместе с тонущей субмариной, мигающей последними остатками электричества. В легкие вливается вода, давление расплющивает тело, вдавливает, дьявольский хохот давит на барабанные перепонки, но Сокджин тянется пальцами к красивому фосфоресцирующему свету, стараясь догнать. Он плавно опускается на дно, чувствуя песок и острые камни, оказываясь у подножия пирамиды, покрывшейся океанской флорой. Огоньки следуют за ним, приближаясь к теряющему сознание человеку, ласкают тело тонкими усиками, примеряясь. Сокджин хотел бы смеяться, до сих пор желающий коснуться причудливых существ, открывающих пасть с крючковатыми зубами, усиливая свет своих иллиций. Пальцы скользят по камням, когда первый хищный удильщик вспарывает зубами нежную кожу бедер, раздирая тело Сокджина; хотелось бы кричать, вопить о помощи или молить о спасении, но в темноте глубокой впадины нет ни света, ни божьего милосердия. Лоскуты и ошметки одежды проплывают мимо лица, заставляя ломать ногти о камень, открывать рот, выпуская чудом оставшийся кислород из легких. Пузыри не достигнут никогда поверхности, а Сокджин не проснется, впадая в большее беспамятство, слыша скрежещущий звук когтей. На последних секундах улавливая вдалеке золотую трехглавую статую, манящую до сих пор. Из тонких губ человеческого обличья звучит хоровое пение, привлекающее все больше глубинных удильщиков, кружащих над телом Сокджина. Он различает их обвисшие плавники, выпученные бессмысленные глаза и собственную кровь с ошметками мяса. В воде все чувствуется намного сильнее, под чудодейственное пение хочется выгнуться, но это всего лишь течение, и попытки хищников добраться до спины, обглодать то, что сохранилось. А скрежет только усиливается, достигая пика, когда хищная рыба оказывается перед лицом Сокджина, вынуждая закрыть глаза перед раскрывшейся пастью. Рубашка выскальзывает из рук, а старший с криком падает на пол, едва ли не царапая лицо в попытках проснуться, но неведомая сила заставляет снова погружаться в ужасы Морфея. Блудливый бог словно лично стоит и наслаждается мучениями, уворачиваясь от бесполезных попыток Сокджина выползти подсознательно со дна, прижавшего камнями и не выпускающего из плена. Морфей наклоняется ниже, улыбаясь и облизывая губы на красные царапины, появившиеся на нежной коже, выгнувшийся от страха человек — лучшая награда. Бога отвлекает шум ключа в замочной скважине, заставляя разогнуться и наблюдать, как в комнату заходит высокий мужчина, осматривающий комнату. Морфей наклоняет голову, закусывая губу, когда этот кто-то бросается к кричащему Сокджину, обнимая за плечи и прижимая к себе. Две жертвы, если бы не сильная вера в того, кто на данный момент занимает собой все небо, выгнав оттуда языческих обозленных богов. Намджун убирает руки Сокджина от лица, переплетая пальцы и прижимая к себе, шепчет на ухо успокаивающие слова, но старший улавливает не их, а родную интонацию и тональность, открывая наконец глаза. — Скажи, что мне не кажется. Прошу тебя. — Я с тобой, меня выпустили, Джин-а. Теперь все хорошо, любимый, — Намджун шепчет немного хрипло от испуга за своего супруга, укачивая на руках, словно ребенка, разгоняя остатки кошмара. Старший моргает медленно, в глазах отражение ужаса, на лице — смесь усталости, отпечатки страха и раздражения от царапин. Намджун целует влажно по следам, а после в пухлые губы, зная, как Джин успокоится быстрее всего. На удивление старший цепляется за плечи, притягивая ближе, сжимая промокшую от тумана куртку, впиваясь зубами в нижнюю губу, выпрашивая взглядом немного больше тепла. Намджун никогда не откажет в этом, особенно когда любимые пальцы дергают за язычок молнии, расстегивая куртку и спуская с плеч, играясь и дразня. Сокджин обхватывает за бедра, прижимаясь всем телом, белоснежная футболка намокает от оставшихся капель, куртка падает на пол, Намджуну хватает силы удерживать любимого одной рукой, опуская на кровать. — Нет… не на ней. Не сейчас, — Сокджин шепчет разбито и тихо, не желая касаться простыней, запомнивших недавний кошмар и казавшихся белоснежным дном черной впадины, где осталась задыхаться покинутая субмарина. Намджун кивает, проходя горячим дыханием по шее, поднимая Сокджина на руки, царапая в нетерпении штаны. Старший чувствует спиной холодную поверхность стены, напротив — любимый, пахнущий дешевым мылом с океанскими мотивами, заставляя закрывать глаза, открывая шею, выдыхая на первый укус. Внутри плавится и трещит корка, Сокджин похож на Кая, собирающего непонятное слово из совершенно острых кусков прозрачного льда. Катает их подушечками пальцев, сгорая в пепле собственных надежд, становясь на испачканные ботинки Намджуна, боясь покрыться инеем из-за холодного пола. Сокджин ловит горячие поцелуи, выгибаясь от касаний по талии, задевающих чувствительные бока, покрываясь мурашками и волнами с примесью любви. У Намджуна взгляд откровенно с желанием, стягивает футболку, отбрасывая на остывающую кровать. Старший следит, как на оставшийся город опускается белоснежная ткань, укрывая изломы придуманной реальности. Шипит, когда укус проходит внизу ребер, отвлекая, Намджун смотрит уже серьезно, улавливая в бешеном темпе не столько возбуждение, а обуявший страх. — Может быть остановимся? Я не исчезну наутро, Джин. Все же хорошо. Полицейские дали наводку на следующую жертву. Но будь со мной сейчас. Сокджин закрывает лицо ладонями, проводя, и останавливается на рте, опуская голову. Намджун мягко касается шеи губами, тычется носом и водит подушечками пальцев по талии, пережидает, когда любимый доберется до поверхности своей души, делая спасительный глоток воздуха. Киты, покидающие тонущую субмарину, Сокджин замирает, вспоминая статую на дне, чувствуя в этом нечто дьявольское, поднимая взгляд на супруга. — У тебя глаза уставшие. Давай просто полежим вместе, да? — Намджун решает за двоих, тянет за собой к дивану, по пути поднимая одеяло, в отличие от простыней, эта часть постельного не успела напитаться человеческим ужасом. Садится на диван, стягивая все, кроме белья, кивая и старшему, улыбаясь мягко и до ямочек, протягивая нить с прошлым, кидает спасательный круг. Сокджин выдыхает, кивает, спуская оставшиеся штаны, садится на бедра супруга, чувствуя еще не прошедшее горячее возбуждение. — Прости, — Старший шепчет глухо, прижимаясь поближе, чувствуя холодное одеяло, накрывающее спину, и теплые руки, обнимающие за талию. — Помнишь, мы сидели так вечерами в нашей однушке в Аньян, куда я приехал за тобой, прежде чем увести в Порён? — Намджун гладит красивую спину, скользит пальцами по позвоночнику до поясницы, останавливаясь ладошками, прижимая ближе. Помнит каждую родинку на любимой спине, одна чуть ниже лопаток, вторая ближе к ягодицам, практически незаметная, если бы не внимательный взгляд Намджуна. Ее целовать — одно удовольствие, прихватывать губами, пока старший выгибается от желания, вымаливая не мучить. — Сложно забыть. Мы изучали тела друг друга целый месяц, — Сокджин шепчет глухо, повторяя дыханием узоры на шее, перебирает волосы, сохранившие запах лайма, влажные от тумана. Намджун никогда не замерзает, сейчас похож на сосредоточение огня, умудряясь растапливать замерзшие облака, хранившие все ужасы своего супруга. Внутри Сокджина всегда так — скопление ощущений, впечатлений и незавершенных мыслей, витиевато закрученных в узор, похуже картин Сальвадора Дали. Некоторые кошмары вытесняются сознанием до тех пор, пока не становится совсем плохо, вылезая червями внезапно и больно, доводя до таких приступов. — Soulmates never die, — Намджун цитирует услышанную по радио песню, легонько царапая поясницу, вызывая судорожный вздох, уже более спокойный и приятный, без примесей ужаса. Пальцы в волосах на мгновение сжимаются, вызывая довольную улыбку, видимо, сейчас можно. Пальцы соскальзывают вниз на упругие половинки, спрятанные натянутой тканью боксеров, сжимают и поглаживают. Намджун с удовольствием слушает участившееся дыхание, ласкающее шею и приходящееся горячей волной по уху. Закрывает глаза, отдаваясь одним ощущениям, зная, что Сокджин сделает так же, отдавая свое тело теплым и родным рукам, оставляя себе право дразнить чувствительную мочку кончиком языка. Старший приподнимается, скользящая ткань дразнит коленки мокрым пятном собственной смазки, белье остается на уровне щиколоток. Намджун с удовольствием гладит руками нежную и потеплевшую кожу, невероятно чувствительную, с возбужденными бусинками сосков, потемневшими от желания, припадая к ним губами, лаская горячим языком. Тонкие пальцы скользят между ягодиц, дразня и вызывая тихие, но частые вдохи, по пути все же сжимая любимую родинку. Сокджин сжимается инстинктивно, помутневшими глазами ловя во взгляде напротив нахальство и желание причинить как можно больше удовольствия. Им можно, они немного заслужили закрыть глаза наблюдавшим за ними ангелам и демонам, отдаваясь в хрустящую под тяжелыми обстоятельствами любовь. Намджун собирает пальцами смазку Сокджина, касаясь сжавшегося колечка мышц, оставляя на груди красноватые пятна укусов вперемешку с поцелуями. В моменты беззащитности старшего можно сравнить с небесным агнцем, потерявшим крылья из-за бесчеловечности земных тварей и собственного всепрощения. Полуоткрытые влажные губы, ловкий язычок, увлажняющий борозды от оставшихся ранок, длинные ресницы, оттеняющие мутный от удовольствия взгляд, пальцы, зарывшиеся в волосы, и выгнувшееся тело, раскрытое перед Намджуном. Одеяло уже несколько минут как соскользнуло с плеч на бедра, открывая также и изящные стопы с маленькой родинкой на мизинце. Сокджин сдавленно выдыхает, чувствуя для начала всего лишь подушечку первого пальца, скользящую все дальше, до конца, сжимает плечи любимого, раздвигая ноги еще немного шире, но Намджун лишь улыбается, прижимая поближе за поясницу, вылизывает шею. Со вторым пальцем сложнее, тянет больно, но терпимо, заставляя закусывать губу, часто и тяжело дыша, Сокджин выпрямляется, жмурясь от поцелуев в живот, инстинктивно поджатый от горячих касаний. Стон вырывается сам собой, когда ловкий язык опустившегося Намджуна скользит по красноватой от возбуждения головке, слизывая сочившуюся смазку, а рука раздвигает ягодицы, проникая вторым пальцем до конца. Старший выгибается, дрожит от приятных ощущений, вырывая из себя стоны, чувствуя медленные движения в себе. Сокджин опускает голову, наблюдая за тем, как его собственный член пропадает в Намджуновом рту, мазки смазки на губах поблескивают в тусклом свете не выключенной лампы. Возбуждающе до новых мурашек, сжатых на обивке дивана пальцев, до нового по тональности стона. Сокджин теряется во времени, пространстве и в чем-то ослепительно красном, окружавшем их пару, скользящем между тел, проникающем в ауру. Намджун светится, когда прижимает любимого, освобождая себя из черных боксеров, заглядывая в мутноватые от желания глаза. Старший не отводит взгляд, чувствуя, как горячий член медленно, но до конца проникает в его тело, выдыхая в губы, бережно касаясь, требуя нового поцелуя. Возле головы и сердца Намджуна свечение самое яркое, исполненное невероятным художником, для начала нашедшего, а после использовавшего никогда не виданные в мире оттенки красного. Сокджин улыбается в губы, вспомнив про бабочек в животе, застонав от первых движений и пальцах на бедрах, сжимающих кожу по-особенному. Намджун в некотором плане собственник, оставляющий на бедрах легкие отпечатки пальцев, помечая свое, невероятно любимое. Движения в какой-то момент сбиваются, нарастая, прижимающийся Сокджин стонет и выгибается, скользя рукой по члену рваным ритмом, наблюдая круговорот энергий между сплетающихся тел. Не бабочки совершенно, тонкие ленты и вспышки света среди аур и перед глазами, когда хорошо от абсолюта и непроизвольных царапин по песочной коже плеч. Сокджин кончает на живот Намджуна, сжимаясь и выгибаясь, заканчивая на высокой фа, сперма выплескивается толчками, пачкая пальцы, скользит к паху вязкими каплями. Практически не стыдно, неловко больше, забытое ощущение эйфории заставляет мозг перегрузиться, особенно когда внутри становится нестерпимо горячо, а тихое рычание заставляет обмякнуть в любимых руках. Намджун поглаживает по бедрам, прикрыв глаза, пойманная волна оргазма еще не отпускает пару минут, а после уже поднимает, выходя и беззвучно смеется на отключившегося на плече Сокджина, по-детски надувшего потрескавшиеся от бесконечных поцелуев губы. По-домашнему совершенно, окунувшиеся в прошлое, если бы не прохладный ветер с приоткрытой двери балкона. Намджун поднимает совсем бережно, укладывая на кровать, вытирая небольшим отельным полотенцем остатки спермы с живота и пальцев Сокджина. Золотое кольцо отзывается теплым внутри, воспоминания раскадровками перед глазами, где последней деталью — рождение сына, его воспитание, квадратная улыбка и тонкие пальцы в золотистом песке на частном пляже. Намджун переплетает пальцы с любимым, целуя обратную сторону ладошки, оставляя на время одного, пока занимается собственной гигиеной, вымывая из тела остаточный запах дешевого мыла. Сокджин переворачивается инстинктивно, прижимаясь к немного влажному, теплому телу пришедшего Намджуна. — Скажи, что мне не кажется, — сиплое ото сна, не открывая глаз, охотно приподнимая голову, заменяя подушку на плечо любимого. Так намного удобнее, слушает через кожу стук сердца, облизывая пухлые губы. — Отдыхай, завтра у нас очень много работы. Намджун убирает кнопочный телефон, перечитывая отправленное сообщение, пусть он не обладает невероятными способностями, как отдыхающий рядом Сокджин, но натянутые нити в душе перекликаются между собой и чем-то родным, но далеким, загнанным в клетку обстоятельств, которым все равно на возраст. Отяжелевшие от усталости веки закрываются медленно, прижимает любимого поближе к себе, отгоняя кошмары вредного бога, место которому в краях, где лава выплескивается из-под земли, окутывая пространство ядовитыми парами.