Save Me

      Утренний осенний ветер отдает холодом по открытым плечам, заставляя ежиться и поправлять плед, накидывая повыше, защищая также и шею. Сокджин всматривается в солнечный диск, отдаляет цвета, греясь на теплом капоте машины. Им еще недолго осталось до Мирян, но уже сейчас заросли мискантуса покрывают пространство вдоль дороги, уходят волнами до горизонта к виднеющимся очертаниям гор. Склоняют серебристые головки к подножию, преклоняясь перед более древним, окаменелым, давно погибшим и застывшим. Захоронения, чьи верхушки разрезают небеса надвое, создавая ежедневный, неповторимый и прекрасный узор, позволяя человеческим надеждам и молитвам прятаться между волокнами облаков, проходя немыслимые километры, чтобы достичь ушей Бога. Сокджин выдыхает облаком пара, вертит в руках стебель мискантуса, проходясь по нему подушечкой пальца, поднимает чуть выше, рассматривая сквозь белоснежную дымку цветущего бамбука встающее солнце. Старший не видит, как тенью на его лице ложатся тонкие ворсинки, складываясь в затейливую паутину, дергающуюся от нового порыва ветра. Сокджин словно в ловушке собственного создания, снова и снова наклоняя мискантус, порываясь сломить своей волей незатейливое растение. На самом деле его одолевает усталость, так и не прошедшая после ночи в отеле. Сокджину перестали сниться сны, он так и застыл брошенной субмариной на океанском дне под толщей воды, что сомкнулась над его головой, а кричать бесполезно. Темнота затапливает разум, как только веки закрывают уставшие глаза, и в этой темноте не существует ни единого ответа или отклика. Старший боится бродить среди теней, что безмолвными рядами наблюдают за его попытками. Чувство собственной беспомощности мелькает в сознании красными лампочками, но пока его удается задушить. Особенно когда теплая рука ложится на коленку, несильно сжимая и поддерживая. Сокджин качает головой, пряча лицо от назойливых солнечных лучей, что настойчиво исследуют земной мир, проверяя, что же изменилось за длительную холодную ночь. Покинутый мискантус катится по капоту вниз, сползая на пыльную обочину дороги, разбиваясь о холодные камни. Отождествление вечности, раздавленное ледяным взором вселенной. Сокджин вздрагивает от хриплого голоса и хлопка дверью машины, поднимая взгляд с тенями под глазами. — Совсем не спал, — Намджун даже не спрашивает, становится между ног, водит плечами от ветра, касается потрескавшихся губ старшего и мягко улыбается. Сокджин замечает каждую деталь: мятый свитер, еще не прошедший отпечаток руки на щеке супруга и такие же метки бессонных ночей. Им пришлось задержаться еще на сутки, чтобы полностью уладить проблемы с полицией и получить посылку с кассетой из Хапчхон. Сокджин засыпал под неясное бормотание девочки, бродящей по улицам, и странный гортанный язык напоминал мерное жужжание, откладывался на плечах неприятным грузом, словно старший что-то забыл. Упустил и никак не может вспомнить, изрыть свою память, чтобы наконец вытащить под солнечные лучи ту затаенную гниль, что заражает внутренности и отравляет разум. — Это не имеет значения. Мы практически приехали. — Сокджин зевает, подвигается ближе, тянется к родному теплу, Намджун садится рядом, прячась под плед и обнимая старшего. На его лице уже играют солнечные лучи, и серьезный взгляд исследует горизонт, задаваясь вопросами, что отравляет их уже длительное время. — Чувствую, что тебя беспокоит. От меня не скроешься. — Палец ведет по сонной артерии, где черным по коже выведено имя соулмейта. Сокджин сглатывает инстинктивно, чувствуя, как наливаются тяжестью затаенные грехи и пробуждаются дремлющие демоны сомнения. От них можно было раньше скрыться во снах или в обыденности длящихся дней, но сейчас это не спасает. Ночами они приходят и выцарапывают в груди свои метки, клыкасто усмехаясь, а днем неизменность дороги вводит сознание в подобие транса, что не лучше кошмаров. — Считаю километры, — Сокджин делает паузу, зная, что его слушают внимательно. Пальцы поглаживают плечо, и их теплота отдает приятным в сердце, уговаривая продолжать. — Кажется, что это никогда не закончится. Не придет в норму, а станет зацикленным, ежедневным в попытке отыскать пепел. Очень боюсь того дня, когда встану с кровати и пойму, что никогда не увижу Тэхена, или еще хуже, пойму, что был близко, но не смог дойти до конца. Боюсь, что никогда не услышу голос и потеряю последний шанс. — Очень много «боюсь». — Намджун улыбается мягко, но не смотрит на старшего, режет взглядом горы надвое, проверяет небо на прочность, не прекращая гладить плечо, ворошит ткань теплого свитера под самое горло. — Мою душу греешь ты и Тэхен. Пойми, Джин-а, что мы не отступим до самого конца. Я этого не позволю по причине того, что люблю вас, и уж тем более, не дам забыть тебе его голос. Сокджин кивает через тянущиеся минуты, прикрывая глаза и нежась в последних мгновениях спокойствия. Намджун гладит уже по шоколадным прядям, переливающимся на солнце, перед ним еще сотня километров и уже нет желания задавать вопросы, виноват ли кто-то из них и наказание ли это за какой-то страшный грех. Головки мискантуса преклоняются перед новым порывом ветра, прижимаясь к друг другу, молча царапаются, истекая серебром собственных тел. Намджун смотрит на старшего, что дрожит в его объятиях, но не плачет, как это могло быть несколько месяцев назад. Сокджин возложил полевые цветы к своей могиле, связав из них похоронный венок, испачкавшись в горьком соке по самые локти. И дым от подобного заставляет небеса возносить молитвы быстрее, отравляя вкусовые рецепторы. Ведь в то мгновение, когда первая спичка упала на возведенный гроб, всколыхнув очищающее пламя — старший не позволил нитям жалости связать ему руки. Каждый из них отдал необходимую дань, и если раньше боги требовали языческих жертв, выпивая их кровь, то сейчас Господь вяжет тонкие узоры страданий по душам, вынуждая вырывать из себя куски застаревшего мяса, помеченного грехом сомнений. — Пора. — Намджун целует в макушку, зарываясь напоследок носом в мягкие волосы, вдыхая полной грудью и отпуская, оставляя плед. Сокджин кивает молча, сползая с капота и натягивая ботинки, покорно садясь на пассажирское сиденье, пристегнув ремни одновременно с рычанием мотора. Машина мягко трогается, взрывая колесами осколки задремавшей утренней пыли, выдавливая тонкий вздох из упавшего и забытого стебля мискантуса, разрывая его внутренности об острие застывших камней. Необходимая жертва, возложенная на алтарь чужой рукой с рассветом солнца.       Дождь начинается ровно в ту минуту, когда машина пересекает черту города, взрывает мощным потоком асфальт, подгибая невинные цветы к земле и разгоняя прохожих по родным домам. Сокджин смотрит на монотонную работу дворников, что стараются справиться с каплями воды, и дрожь проходит по спине. Взгляд скользит по окнам, в которых один за одним зажигаются свет, внезапно скрывшееся солнце заменяется искусственным. Можно придумать, что в момент включения в тонкой вселенной из стекла происходит рождение сверхновой, осколками впиваясь в слой надежды. Пылью впадает в пространство, стараясь не взорваться еще миллиарды раз, чтобы в следующий раз дали шанс на новый глоток электричества. Бесконечный процесс, как и километры под резиной машины. Намджун ведет ногтем по карте, проводя тонкие и невидимые линии на смятой бумаге, Сокджин скользит взглядом следом, вслушиваясь в водопад своих надежд. Значит ли это, что старший ждет пьяного глотка силы так же? — Еще долго? И включи обогреватель, я совсем замерз. — Старший кивает благодарно и подставляет лицо теплому воздуху, что отдает воспоминания прошедших дорог. — Пара поворотов. У них невероятно много больниц. — Намджун бросает взгляд на карту, отпечатывая в своей памяти маршрут, и выворачивает руль, въезжая на мост, что ведет к острову. Сокджин кивает и старается поднять все силы для сканирования еще одного города, умоляя надежду не покидать теплое место в его груди. Старший лелеет это место словами Намджуна, своими воспоминаниями, и отождествляет с цветом розовым; лепесток розы или цветущего шиповника, не иначе. Сокджин видит город сверху, птицей взмывая в хмурые небеса, ощущая запах опасности и предупреждения, мокнет под чьими-то слезами. На вкус, как собственная горечь, и это тоже печально до резкой боли. Старший прижимает холодную ладонь к горячему лбу и щекам, остужая, и ловит внимательный взгляд Намджуна. Машина остановилась возле небольшого здания из белого и бурого, намокшего кирпича. — Все в порядке? Тебе стоит туда заходить? Я могу сделать все сам. — Нет. Вместе, — Сокджин отвечает поспешно, выдыхая резко, и несмело улыбается, режет губы улыбкой, зная, что супруг все равно читает по глазам. В них никогда не бывает лжи, ими правит душа, в то время как губами — разум, что иногда не отличается объективностью. Намджун наклоняется и касается его губ своими, даря сухой поцелуй, и прижимается лбом ко лбу, приглаживая спутанные прядки. — Ты знаешь все мои слова, все мои чувства и мысли. Читаешь по душам, как по открытым книгам. Твоя для меня оказалась тоже открытой, и за это я тебе навсегда благодарен. — Еще один поцелуй уже в уголок губ, прижимая ладонь к щеке, поглаживая большим пальцем. — Мне начинать бояться за твое благоразумие, Ким Намджун? — Сокджин смеется, кладет свои пальцы поверх ладони, сжимая, и не хочет расставаться. В данную секунду дождь выплескивает собранные слезы в стекло машины перед психиатрической лечебницей, а в салоне пахнет апельсинами и лаймом из-за смешанных шампуней. Намджун улыбается, кивает и берет зонт с заднего сиденья, выдыхая, и открывает дверь, сразу же прячется от злой непогоды. Сокджин смотрит, как фигурка обегает машину и приоткрывает дверцу, сразу же прикрывая глаза от хлынувшей в лицо воды. Тоже можно сравнить с рождением звезд, только мокрых, отчаявшихся, страшных квазарах, желающих уничтожить ожиданием. На ступеньках раскрошившиеся крошки бетона, ручка отдает застывшим холодом, разъедает кожу горечью, вяло приветствуя. Намджун заходит первый, отдавая супругу мокрый зонт, изучает длинный опустевший коридор с вырезами дверей. Ему точно объяснили, куда следует подойти и как именно обратиться, за спасение своего жилища полицейский предоставил всю необходимую информацию и даже сам позвонил. Сокджин кивает на протянутую руку, поставив промокший зонт в сетчатую подставку, переплетает свои холодные пальцы с родными и теплыми, делая первые шаги. Для него это похоже на ныряние в темную воду безумия, в котором обитают чудовища больного сознания. Ничего не видно через толщу воды, что окрашена зеленым, противным, и с трудом можно различить очертания демонов, что нашли здесь приют. Сокджин старается дышать плавно, чтобы не захлебнуться от количества мыслей, заполняющих голову, оставляющих след на языке. Если люди хранят в себе остатки звездной пыли, то помеченные безумием хранят в себе перетертые горелые кости. Намджун сжимает ладонь супруга сильнее, посматривает и улыбается мягко, до впадинок на коже, до любимых ямочек. Они останавливаются у кабинета главного врача, написанное и запертое в позолоченную рамочку. Сокджин всматривается в каллиграфический почерк непонятно кого, оставивший след и обитающий совершенно далеко. — Я подожду здесь. — Старший кивает в подтверждение собственным ощущениям и отпускает ладонь, позволяя супругу зайти первому. Намджун вздыхает, но подчиняется, кланяясь мужчине, что разбирал бумаги. Старший успевает заметить его удивленный взгляд, немного настороженный, но тут же меняющийся на более дружелюбный. Друзья моих друзей мне друзья тоже, дверь закрывается, отрезая старшего от остального мира. В кабинете не было этих гниловатых проявлений безумия, и уже можно не скрывать гримасы отвращения. Сокджин дышит испарениями от пронизывающих вен существа, что вальяжно устроилось где-то под его ногами, пустившего ростки к каждому пациенту, впиваясь в его искалеченную душу ногтями. Можно только представить, какие сны видят эти запертые в слабом теле души и как каждое мгновение молят они Создателя о помиловании, радуются слабому проблеску света и горестно вздыхают от настойчивой темноты. Демоны не отпускают без шрамов, а уж попавшие в его лапы обречены быть обезображенными перед Господом. Сокджин сжимает крестик на цепочке и идет вперед, доверяя своему внутреннему богу, своим силам и голосу, который манит его вперед. Щупальца оглаживают его ауру, незаметно стараются вскрыть, взломать невидимую защиту, но, шипя, отдергивают оплавленные конечности. Сокджин скользит взглядом через стены, ища того, кто так надрывно плачет в одиночной камере, царапая ноготками белоснежные стены. Чьи всхлипы отдаются в отцовском сердце шрамами, подрывая корку запекшейся крови, чтобы слизать синим языком кровавые реки боли. Хотя Сокджин уверен, что боль имеет цвет безобразно сине-зеленый с желтыми вкраплениями и воняет гноем. Они на пару с обидой отравляют организм, доводя его до точки, где демонам остается только открыть пылающие ворота. Болезнь души, которую не залечишь таблетками и прозрачной жидкостью в шприцах. Вены не подключены к божественным началам, и клетки, наполненные галлюцинациями, лишь занавешивают глаза пеленой свободы, даря ощущение того, что то, что ты видишь, и есть истина. — Покажись. Хочу тебя увидеть, — Сокджин шепчет, зная, что от громкости смысл не меняется. Твари услышат его моментально, перестанут притворяться стенами, откроют свои пасти и подползут к нему ближе, заглядывая в глаза. Крестик не нагревается, оставаясь поразительно спокойным при том, что Сокджин чувствует пульсацию огромного организма и видит по течению черных рек, что уже проникли в потолок, подпирая устои и стремясь занять собой и чердак. Словно титаны, угрожающие Олимпу свержению, но в компактных размерах. — Убей. Уничтожь их всех. Изрежь в клочья. Напои меня кровью больных, и я сделаю их здоровыми, легкими, невесомыми. Сделаю тебя вторым божеством. Застрели их, свяжи собственными мыслями. Я дарую тебе Силу. Капли падают с потолка на Сокджина, но старший не двигается, застыв, смотря вперед на отражение в зеркальной двери. Наклеенная пленка, исцарапанная чьими-то ногтями, и если вздернуть пространство желаниями, можно увидеть, как тучная женщина бьет мокрой тряпкой по лицу мальчика, что не желает оставаться один. И его маленькие пальцы царапают пленку, создавая собственное кривое зеркало, взрывая его бороздами, пачкая навсегда. Смолистые капли не проникают под одежду, огибают ауру, собираясь у ботинок старшего небольшими лужицами. — Хочу тебя видеть сейчас же, — Сокджин повторяет уже более громко, но не настолько, чтобы Намджун с директором его услышал. Не сейчас, когда способности вьются возле хозяина разноцветными вспышками, готовыми оберегать и вгрызться каждому, кто посягнет на бессмертную душу. Дождь за окном не отвлекает, но среди капель старший отмечает непонятный гул, надоедливое жужжание. Сокджин пытается сравнить его с ранее услышанным, вслушивается и даже склоняет голову, смотря на свое отражение внимательно, стараясь не упустить необходимый момент. Он различает повторяющиеся звуки, недовольство и безразличие и тут же признаки хаоса и паники. Клубок, который Сокджин развязывает по ниточке, стараясь не разорвать мельчайшие ворсинки и не разозлить притихшее чудовище. Жужжание все ближе, становясь практически осязаемым, сам льнет в холодные руки, подставляет тело и бьется уже истошно. Старший отшатывается, понимая, с чем сравнил эти звуки пытливый разум, но уже поздно. Тонкие пальцы касаются его штанов, сжимают ткань до хруста. Малыш его не жалеет, разрывает без надобности сохранить, так же, как и не сохранили его молодую, недавно пришедшую в этот мир, душу. Сокджин боится, давится и смотрит лишь в кривое отражение чертовой двери, за которой бьются сотни мух. Они пытаются выбраться наружу, несмотря на холод и огромные капли воды; неважно, что их прибьет к земле и тумаками размажет хрупкие тела об асфальт. Страшнее падать на тела подобных себе, на их оставшиеся крылья, и знать, что в следующую секунду цепкие пальцы схватят и тебя, отправляя в горячий рот, и пораженные кариесом зубы перемелют внутренности, выплевывая испачканные слюной крылья.  — Истязай их своими зубами. Разорви вены, напои меня. Я нуждаюсь в крови, они не питают меня. Не кормят меня! — Крик оглушает, синий палец указывает на дверь, царапая плотную ткань, стараясь добраться до скрытых под кожей вен. Сокджин вскидывает руку с крестиком, направляя ее к лицу мальчика, стараясь не смотреть в глаза, что уже давно не отдают проблесками разума. С ресниц капают темные дорожки, пачкая бледную кожу щек разводами, испачканные губы с остатками ножек и крыльев приоткрыты в улыбке, больше напоминающей оскал. Мальчик чувствует страх внутри старшего, облизывает губы и выгибается, задирая голову повыше, подставляясь под крестное знамение, вызывая возглас ужаса. — Твой Бог не спасет тебя. Никогда не спасал. Ты обречен быть в его немилости. Отброс его мыслей и плохого, гнетущего настроения, — Шепот проникает в уши, прикрывая здравый смысл, старший не замечает, как смоль первой каплей пачкает его воротник. — Кто… Кто шепчет тебе такие речи, дитя? — Голос не поддается, хрипит и трещит по швам пространства. Мальчик играется с его крестиком пальцами с грязными ногтями, обрубками его тела, что давно отвергло небеса и детскую невинность. — Скажи его имя, и тебя направят к свету. Господь всегда с теми, кто в нем нуждается. — Сокджин замирает, когда дитя поднимает на него взгляд, недопустимо серьезный, проживший немалую сотню лет, взгляд, заставший рождение звезд и собственноручно гасящий их за ненадобностью. Смех отдается в ушах звоном разбитого стекла, и нет больше ничего, кроме ногтя, подцепившего цепочку, тянущего за руку поближе к лицу. Сокджин наклоняется, не смея отвести взгляд, впустить в себя кислород, пока этот кто-то не позволит ему этого. За ним шли миллионы, сгорали на кострах с его именем на устах, взывали и проклинали величие воцарившего Бога. — Нуждается ли Господь в тебе? Мальчик говорит это тихо, совершенно обыденно, отпуская цепочку, что звякает в нависшей тишине, с улыбкой смотря в глаза застывшего Сокджина. Он моргает медленно, разгибаясь и прислоняясь к холодной стене, сползая на пол, не замечая, как победно пульсируют в такт чудовищному сердцу черные реки. Крестик спадает с руки непривычно, оставляя на коже царапины и отпечатки колец, Сокджин сжимает его пальцами, катает между задубевших подушечек и смотрит в глаза безумцам, что видят его так же через стены. Они сползают со своих коек, поджимают пальцы от холодного бетона и бьют ладонями об стены, пытаясь облегчить падение Олимпа. Их гул сильнее мух, их крови хватит, чтобы напоить ненасытное дитя, чьими устами говорило существо, отвергающее Господа. Тварь, что касалась святого оружия и не шипела, не извивалась в мучениях, не умоляла отпустить душу из цепких объятий темноты. Сокджин улыбается улыбкой мертвеца, становясь похожим на тех, что заперты здесь поневоле. Обездоленных, изгоев, чернь и липкие страницы их душ открываются перед старшим с готовностью. Давят на мозг, повышая давление, грозя кровоизлиянием и темными реками из носа. «Напои меня своей кровью». Старшему давят на шею, не давая вдохнуть воздуха, только бы глотал маслянистую жидкость и пачкал внутренности, чтобы не сопротивлялся, когда щупальца утянут его душу в свое огненное чрево, удовлетворенно клацая зубами. Сокджин смотрит перед собой тупо, отмечая, что цвета становятся ярче, наполняются силой и четкостью, серое приобретает градиенты и переливы, а тени капель на стене имеют черный контур. В переносице зудит и печет, тонкая струйка крови пачкает губы, стекает к подбородку, изрывая кожу. — Нуждается ли Господь во мне? Нуждается ли? Господь ли? Сокджин смеется хрипло и закрывает глаза, вяло реагирует на скрип двери, той самой, с фальшивым золотом на табличке. Где чьей-то рукой написано про самовольное рабство человеческой души ради безумцев, что рождены для пищи демонов. И все они пришли по собственной воле, прописав небесным почерком в книгах заранее оговоренные судьбы. Имя звучит очень дико, и кто-то рядом трясет и прижимается к груди, слушая трепет сердца, что даже не волнуется. — Джин, прошу тебя. — Отведи меня к нему, Намджун-а. Я должен убедиться. Должен понять и увидеть. — Сокджин приподнимает отяжелевшие веки и смотрит в искаженное страхом лицо любимого супруга. — Что увидеть? Пожалуйста, не закрывай глаза, — Намджун шепчет это в висок, поднимая старшего на руки и прижимая к себе как можно ближе. Он готов греть это холодное тело бесконечно, даже не подозревая, что стоит на месте падения, предательства. Но замечает на штанах Сокджина отпечатки пальцев и укусы клыков, которую ткань демонстрирует, жалуясь. — Нашу книгу. Книгу, цвет в которой золото. Ту, что я и ты писали когда-то давно с помощью нашего Господа. Отведи меня в церковь, любимый, иначе я потеряю последние крохи того, что сохранял ради тебя. Намджун отрывисто кивает, ускоряя шаг и вынося Сокджина из здания под холодные капли, смешивающиеся с кровью новой жертвы. И черная река тянется за старшим, пачкая некогда невинные ступеньки и дверь машины. Тварь смотрит в окно сотнями обездоленных глаз, пока Намджун пристегивает ослабевшего любимого и заводит мотор машины, даже не давая толком нагреться. Забытый зонтик так и остается в здании, сиротливо отдавая последние капли влаги и покрываясь трупными пятнами от чужого превосходства.