Часть 2
12 августа 2016 г., 20:38
Леворукий сейчас клял свою сестру именем Создателя за её хитрость. Это же надо так провернуть! Сама она занялась людишками, живущими в одном доме, а ему оставила тех, кто далеко друг от друга. И свести их, казалось бы, невозможно. Да и почему он, который должен смущать толпы людей и настраивать их против Создателя, заделался свахой?
Сейчас он ещё был в Олларии, прогулочным шагом направляясь во дворец и стараясь настроиться на спокойный лад. Солнце пряталось за тучами, обильно поливавшими землю ночью, а где-то за горизонтом ещё громыхало. Сырость заставляла людей отсиживаться дома или в гостях, но не бессмертной сущности бояться грязи. Поэтому Чужой наслаждался свежестью и густотой воздуха, вознёй оборванных ребятишек в грязи и руганью пьяниц. Город просыпался, оживал и становился одним целым с природой. Но с первым дождём эта тонкая нить оборвётся, одни люди проклянут капризную погоду, а другие обрадуются. Делить детей Создателя по этому принципу стало скучно давным-давно, а они до сих пор хотят казаться уникальными. Сейчас, на краткий миг вечности, уникальным довелось стать Придду, служившему у некого Генри Рокслея. Но Леворукий пока намеревался только подсмотреть, как живут его жертвы, а потом смотреть по ситуации.
Замок Его Величества серьёзно разочаровал, но это компенсировало скопление неприятных личностей в одном месте. Как и было положено, при дворе водились косяки интриганов и скучных серых пешек. Первые неумело заправляли всем, а вторые охотно двигались по течению, как они предполагали. Создатель сильно просчитался, наделив человека желанием потреблять, ибо видеть, как с королевского стола, в переносном смысле, сметают любые угощения вместе с тарелками… Противно.
Валентин Придд, как и полагалось оруженосцу, составлял своему эру компанию на приёме. На людях он держался отстранённым ото всего, и это было до зевоты скучно. Чужой так и не понял, почему именно его выбрала сестра. Ни внешностью, ни чем-то ещё мальчишка не цеплял даже взгляд. Скорее раздражал своей показной серостью. Леворукому он совсем не нравился, не был интересен даже малость. Не так подобает проводить молодость, и это исправят. Будут мучить во снах, провоцировать и доводить, а потом устроят встречу с Савиньяком. Уж он-то, средоточье мирового зла, сумеет свести этих глупцов. И больше никогда не будет играть с сестрой на желания.
Валентин, утомлённый приёмом и своим дотошным эром, с большим удовольствием покинул августейшую чету. Отчего-то в зале, где все собрались, резко стало душно. Поэтому, наверное, все так спешно распрощались, оставив правителя с женой задыхаться в замке. А в таком обществе лучше сразу выстрелить себе в висок и отмучиться разом.
Граф уже никуда не собирался; его эр уединился с каким-то приятелем и до утра велел отдыхать; никаких волнений в городе нет. Прекрасный повод посвятить вечер чтению какой-нибудь хроники или на крайний случай хорошего романа. Никаких слащавых поэтов, дурящих юные головы нелепой романтикой. Как считал Придд, она себя изжила вместе с приходом Франциска Второго.
Было не по себе: то пламя свечи колыхнётся, то боковым зрением видно чужую тень. Но Валентину было достаточно вспомнить брата, и всё это казалось ерундой. Против выходцев-то средства есть. Да и будь то хотя бы сам Леворукий — ничего он с ним не сотворит, не до таких ему.
Да, Валентин раздражал многих своей то ли напускной, то ли настоящей холодностью. И ладно бы она была такой, как у Первого маршала — только в определённые моменты — но тут это было всегда. Убедиться в том больше других сумели Арно и Ричард ещё в Лаик, когда дуэлей избегали лишь чудом. Никто не задумывался, что отсиживается Придд не по настоянию Людей Чести, а из собственных соображений. Он вообще мало кого волновал, но те немногие активно лезли. Докучливость Савиньяка тогда сильно раздражала, наверное, только поэтому почти зародившуюся дружбу на корню пресекли. Тогда это не должно было перерасти в ненависть. Хотя испытывал её только Арно, которого сейчас в память о былом не уважили ответом.
Но в эту ночь оставили и прошлое, и настоящее с будущим. Наследник Великого дома просто перелистывал страницы, к своему же удивлению, книги, которой быть тут не должно. Может быть, оставил кто-то из служанок или фрейлин, но волновало то, что в кой-то веки он с увлечением читал о любви. А ведь обещал не глупить этим, пока с делами куда более важными не разберётся. Пришлось с тяжёлым вздохом отрываться от истории и искать утешения в мерном мерцании свечи и летящей к потолку копоти. Маленький огонёк скакал, будто на него дул ветер, и напоминал закатное пламя. Вопреки врождённым предрассудкам это убаюкивало, успокаивало и давало надежду на светлое «завтра». Леворукий, стоя за его спиной, только покачал головой и накрыл Придда одеялом — если он заболеет, то карты спутает.
Сегодня сон оруженосца Рокслея не тронули. Было видно, что запала ему страшно не хватает, и начать следовало не с него. До ночи ещё было далеко, на небе только замаячила долька луны, а Придда Леворукий уже оставил спящим за книгой. Больные места, тайны и желания — всё прочли и запомнили. Теперь дорога лежала прямиком к Арно Савиньяку, не желавшему ничего знать о бывшем сокорытнике. В Лаик они не ладили, сейчас им было плевать друг на друга — а надо, чтобы держались друг за дружку. И ладно бы хоть один мог уступить… Было бы легче.
Сам Повелитель Волн успел в последние дни заработать неприязнь Арно, хотя цели такой не ставил. И было забавно как-то вечером читать письмо от Савиньяка, где он высказал о юном Придде всё, что думал. За такое вызывают на дуэли, пишут ответы и стучат начальству. Но зачем? Валентину было проще и интереснее игнорировать это, дожидаясь удобного случая поиздеваться. Мало кто знал, что Придду не просто на всё плевать — он был той ещё заразой внутри — этим юноша развлекал себя. Но заработал достойную Повелителя репутацию и не давал повода для сплетен о себе. Хотя ведь понимал, что говорить о нём будут, как и что-то предполагать и выдумывать. Даже жаль, что это не трогало уже несколько лет.
***
Солнце шло к закату, когда они прошли через ворота небольшого города. Их, четверых всадников, встречал затухающий базар и каменная дорожка, блестящая лужами недавнего дождя. От него не спаслись ни путники, ни сама ярмарка, поэтому многие продавцы поспешно убирали с прилавков ящики с фруктами и овощами, ибо на небе вновь появились черные тучи, загородившие собой отблески заката, верно приближалась ночь. Савиньяк мерз, ибо одежда на нем была мокрая от ливня. Он смотрел на сгорбленную спину Жермона и слушал мрачное сопение братьев Катершванц, идущих рядом с ним. Это навевало тоску. Небольшой городок, кажется, предусмотренный специально для таких войн, горел мертвенно-желтыми огнями свечей: солнце зашло ещё час назад, и на город медленно, но верно наседала тьма. Как раз такая серая и липкая, будто дожди собрались идти до Излома, встречая Закат. Тоскливо, скучно и беспокойно. Гостиница, которую отыскал Жермон, явно была не для баронов. Это заметили по неодобрительным взглядам посетителей и ворчливому голосу хозяина оной. Но вскоре Ариго сказал, что все могут разойтись по комнатам и сменить одежду, а затем спуститься на ужин. Комната Савиньяка была холодной из-за раскрытого окна, ветер шевелил тяжелые алые шторы, хотя сама комната была обыденной: кровать, жесткий стул, куда отправилась сушиться одежда Арно, и стол, небольшой и потресканный временем, а на нём свечи и чернильница. Камина не было, и Арно понял, что мерзнуть он буде всю ночь. В окно было видно звезды, а внутри мелькали отголоски пламени многочисленных свечей. Дождевые тучи собрались у горизонта, и ночь взяла свои права. Окно закрыли и тяжело выдохнули. В комнате было сухо и даже уютно, но настроение ушло вместе с последними лучами солнца. Война на границе с Дриксен шла своим чередом, но лагерь, который ожидал их вчетвером там, торчал противным комом у Арно в глотке. Нет, люди плохими там не были, но ждущая там атмосфера убивала весь настрой. Может, это лишь потому, что Савиньяк ещё молод и прелести войны просто не видит. Но сейчас он всей душой завидовал своему давнему недоврагу, то бишь Валентину Придду, который грелся где-то в Олларии, даже не думая про войну. И нагло игнорировал письма, посланные Савиньяком неясно зачем, и очень этим бесил. Внутри виконта Сэ тихонько закипало раздражение. Значит, Валентин зазнался ещё больше? Арно Савиньяк пребывал в некотором бешенстве, вплоть до сгрызанья пера на шляпе, но не делал этого из чувства собственного достоинства, да и перья не шибко вкусные. Но причины своего бешенства он ни за что никому бы не открыл, ибо в этом даже не было надобности: все, включая его знакомых, знали, насколько у него отвратные отношения с юным графом Васспард. На данный момент он и был виноват в злости младшего Савиньяка. И не только тем, что игнорировал его письма. А светловолосый вполне мог сгрызть с досады шляпу. Видя это, Леворукий ещё раз проклял сестру, хотя Терция уже разбудила своим иканием хозяина. Возможность того, чтобы свести вторую пару, стремительно близилась к нулевой отметке, если не ниже. Кажется, пока эти двое не подерутся или хорошенько не напакостят друг другу, они не успокоятся. А организовать хотя бы их встречу нужно поскорее, ничего этим не испортив. Хотя куда там хуже? Комната Савиньяка была алой, точнее, алыми были только тяжелейшие шторы на окнах, а за окнами давным-давно блестела ночь. Эти шторы вскоре закрыли собой темноту неба, оставив гореть канделябр и три свечи. На ужин спускаться не было желания, это он и ответил Катершванц, когда те постучались к нему. Арно собирался спать, но что-то не позволяло лечь в кровать, потому он сидел в обшарпанном кресле и напряженно листал хроники Двадцатилетней войны, стараясь не прислушиваться к резко завывшему где-то в трубах ветру, а ведь совсем недавно его не было. Свечи так же замелькали пламенем, хотя окна были закрыты и даже зашторены, и ветер не мог зайти в комнату. Помянув Разрубленного Змея, теньенту пришлось бороться за ещё не потухшие свечи. Всё это было вызвано задумчивостью Леворукого, пока Арно и Валентин шарахались или, во всяком случае, замечали, что с ними происходит что-то не то. Он думал, как свести этих существ, чтобы они друг друга не убили в течение многих семейных лет. Для начала бы их стоило приблизить, оставалось только решить: Арно к Валентину или Валентина к Арно? Оба варианта вызывали на язык проклятия в адрес сестры. Решение пришло как-то само: ещё пару минут назад Савиньяк был в бешенстве от того, что ответа на его письма от Валентина не было. Впрочем, Придд не зря получил себе прозвище заразы, изводя даже не остроумными ответами, а простым молчанием. Кажется, Чужой понял, чем мальчишка зацепил сестру. Но за него виконту ответит Леворукий, а там они уж сами дров наломают. Таким образом Повелитель Кошек решил, что подделать почерк Валентина он сможет, и завтра утром Арно получит долгожданный отклик. Но была возможность, что эта идея провалится, поскольку Савиньяк на войне и навряд ли сорвется просто так в Олларию из-за пары оскорблений. Хотя кто ж этого оленя знает. Свечи погасли окончательно. Слушая, как теньет материт несуществующий ветер, Леворукий думал, как поступить в случае провала. Пришла мысль, что тогда он вынудит Придда приехать воевать, но это было не очень хорошо, ибо означало то, что эту интересную парочку на Терцию спихнуть не выйдет. А Чужому нервишки ой как жалко. В любом случае надо смотреть на реакцию Савиньяка и дать зажечь ему свечи, а то уже уши от ругани корбит. И вообще, скоро рассвет. Пора приниматься за дело. Утро встретило Арно тем, что его дверь грозились снести близнецы, а он сам валялся на полу, собирая занозы, — спать, раскинувшись на узкой кровати, чревато последствиями. Как Катершванцы вообще спали? В этот раз на завтрак Арно тащили силком, и братьям вообще было побоку на то, что Савиньяк не одет, да и к тому же яростно сопротивляется их нахальству. Жермон сидел и вертел в руках конверт, кажется, письмо. И, видимо, не ему, раз он его не открыл. На конверте была печать Дома Волн, а письмо было адресовано Савиньяку, однако это вызвало скорее озадаченность, нежели радость. В письме было приглашение в Олларию с целью выяснить отношения раз и навсегда. И ещё парочка оскорблений, кажется, вошедших уже в привычку. Но Савиньяк среагировал на них шипением сквозь сжатые зубы — Леворукий умилялся. После прочтения письма Савиньяк был в некотором раздумье, а затем взялся за бумагу и чернила — собирался писать своим братьям. Повелитель Кошек торжествовал. «Вот и проверим, правда ли от ненависти до любви один шаг».
