Макабр

      

«Сновидения — игровое поле человека и нечистой силы».

      Тёмным коридорам Топкапы, казалось, никогда не будет конца. Михримах Султан в который раз свернула за угол, уже порядком сбившись, какой лестничный пролёт по счёту она прошла. Поворот, ещё поворот, — голова чуть ли не идёт кругом от бесчисленных жилых помещений, служебных комнат, потайных ходов, гаремных кухонь, бань и прочего. Пройдя ещё немного, девушка увидела едва различимый свет, пробивающийся сквозь слегка приоткрытую дверь. Подойдя поближе, девушка вдруг ощутила резкий удушливый смрад. Стараясь как можно реже вдыхать зловоние, исходившее из чьих-то покоев, султанша приблизилась к дверному проёму и тайком заглянула внутрь, чтобы удовлетворить внезапно возникшее любопытство. Удивлению и необъяснимой тревоге девушки не было предела, когда перед её взором появилась фигура Ибрагима Паши. Мужчина стоял к ней спиной перед раскрытой старинной книгой, покоившейся на его заваленном бумагами столе. По всей комнате были разбросаны тушки мёртвых распотрашённых птиц, чьи перья буквально повисли в пространстве; смрад, стоявший в воздухе, по всей видимости, нравился только мошкаре, хаотично витавшей вокруг визиря; на стене напротив двери красовалась голова быка. Султанша хотела тотчас скрыться, однако ускользнуть, оставшись незамеченной, ей не удалось, поскольку под ногами в ту же секунду что-то предательски зазвенело. Посмотрев вниз, девушка заметила связку из двух ключей. Когда Михримах вновь взглянула на Ибрагима Пашу, то вздрогнула от неожиданности, поскольку, обернувшись на звук, тот перестал быть Паргалы. Через плечо теперь на неё пристально глядел незнакомый юноша. Глаза его было голубые и близко посаженные, густые тёмные волосы достигали плеч, телосложение было крепким, но серая меховая накидка была настолько длинной, что едва ли не скрывала большой меч, чей отполированный эфес красовался на поясе. Буквально через пару секунд мужчина развернулся всем корпусом к нежданной гостье, ухмыльнулся и произнёс «chi cerca, trova»[1]. Незнакомец широко улыбнулся, глядя исподлобья на султаншу, медленно развёл руки в стороны и отдался воле нефритового пламени, которое появилось в мгновение ока и целиком охватило его с ног до головы.       — Нет! — закричала Михримах, тут же резко приподнявшись в постели, едва ли не задыхаясь от приступа необъяснимого страха. Осмотревшись, девушка понемногу успокоилась, когда узнала в окружающей обстановке свою спальню. Мрачные покои были наполнены тишиной, только лёгкие полупрозрачные шторы у открытого балкона едва заметно колыхались от осторожного дыхания ночного ветра. Через пару секунд, успокоив сердцебиение и расслабив напряжённые мышцы, султанша поняла, что теперь она в безопасности. Смахнув крупные капли пота, выступившие на висках, девушка медленно сползла на край постели. Уронив голову на руки, Михримах ощутила на щеках влагу от слёз.       На прикроватном столике стоял изысканный кувшин с прохладной водой, заботливо оставленный личными калфами[2] султанши. Вот уже неделю девушка не могла спокойно спать: ей снился один и тот же сон. Возможно дочь падишаха смогла бы привыкнуть к навязчивым образам, посещающим её по ночам, однако сегодня кое-что пошло не так. Этой ночью она не смогла уйти незамеченной, к тому же в её сон пробрался незнакомец, которого она не видела ни разу в жизни. Наполнив позолоченную чашу водой из кувшина, Михримах осушила её залпом. Успокоив наконец расшатанные нервы, девушка встала и, случайно задев маленькое ручное зеркальце, уронила его на пол. Осколки разлетелись в разные стороны, лишь по счастливой случайности не задев султаншу. Подняв разбившийся предмет с пола, девушка увидела своё размноженное отражение в мелких осколках, что остались в зеркале, и вздрогнула от холодка, пробежавшегося по спине.       

***

      Яркий солнечный свет едва проступал сквозь решётчатые окна, освещая общую комнату наложниц султанского гарема. Некоторые девушки были заняты уборкой, другие вышивали, фаворитки султана с напускным равнодушием поглядывали на своих возможных соперниц, хотя здесь уже давно было заведено и всем хорошо известно: сердце повелителя принадлежит лишь Хюррем Султан. Так или иначе наложницы разделились на мелкие группы и только одна из девушек была лишена общества, всеми покинутая и отстранённая, но не обделённая пренебрежительным вниманием или нескрываемым любопытством.       Примерно месяц назад в гарем привели новых рабынь: среди них было множество женщин, пленённых Барбароссой во время захвата греческого острова Парос. В их числе оказалась некая Сесилия Баффо, уроженка острова, находившегося под патронажем Венецианской Республики. Отец её, Николо Веньер, являлся губернатором Пароса, однако в официальном браке с матерью Сесилии он не состоял: девушка считалась незаконнорожденной, поэтому и носила фамилию матери венецианки Виоланты Баффо. Как оказалось, новая рабыня была не робкого десятка и сразу дала понять, что не хочет мириться со своим новым положением, однако всяческие попытки проявить свой характер сразу пресекались на корню.       — Опять будущее предсказываешь? — с издёвкой обратилась к Сесилии одна из наложниц, тщетно пытаясь разглядеть, что чертит итальянка на листке бумаги. — Сомневаюсь, что эти каракули помогут тебя сбежать.       — Сомневаюсь, что ты вообще умеешь читать, — тут же ответила девушка, не поднимая глаз на собеседницу, — раз называешь буквы каракулями.       Наложница тут же схватила Сесилию за загривок и сильно потянула, намереваясь поднять её на ноги. Баффо, не ожидавшая такой агрессии, всё же быстро сориентировалась и вцепилась в светлую копну волос соперницы. В эту же секунду в общей комнате поднялся дикий шум: кто-то старался расцепить дерущихся девушек, которые уже катались по полу, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой; кто-то с интересом смотрел на них, гадая, кто же выйдет победителем. В создавшемся гуле громкий голос глашатого, извещающего о прибытии Михримах Султан, услышали далеко не все.       — Госпожа, — зашептали наложницы и присели в боязливо-учтивом поклоне перед появившейся внезапно султаншей. Самая любимая и единственная дочь падишаха, славившейся своей красотой при дворе и за его пределами, стояла сейчас посреди общей комнаты, терпеливо ожидая, когда дерущиеся девушки заметят её присутствие. К терпению прибавлялось ещё и чувство превосходства, тешащее её самолюбие и тщеславие, ведь на неё в эту секунду были обращены десятки робких, но восхищённых взглядов рабынь. Большинство наложниц мечтали оказаться на месте возлюбленной падишаха, иметь власть, статус и богатство, но более завидной ролью считалось положение девушки не ставшей частью османской династии по воле случая, а родившейся ею изначально. Дочь властелина мира отличалась не только поистине редкой красотой, приобретённой от матери, но и умом, заимствованным от отца. Девушка получила прекрасное образование, была воспитана и знала несколько иностранных языков. К тому же Михримах никто не смел упрекнуть в том, что некогда она была рабыней, в отличии от её матери, и если наложницы всячески сражались за место под солнцем, дочь падишаха сместить с него никто не мог.       — Что здесь происходит? — грозно вопросила султанша, сдвинув брови на переносице, отчего светлое нежное лицо совсем юной девушки приобрело суровый вид.       Первой в себя пришла Сесилия, однако будучи прижатой к полу тушей своей соперницы, успела получить от неё ещё пару тумаков, прежде чем их наконец расцепили. Наскоро поправив волосы и одежду, наложницы присоединились в поклоне к другим рабыням и ожидали, когда Михримах заговорит. Сесилия украдкой взглянула на султаншу, в который раз поражаясь её красоте: кожа была светлая, словно у европейской женщины; золотистые волосы крупными волнами ниспадали на плечи; взгляд был суровым, но светлый оттенок голубых глаз придавал ему мягкости.       — Что здесь происходит? — в очередной раз задала вопрос султанша.       — Госпожа, — поспешила ответить напавшая на Сесилию наложница, вероятно, с целью обелить своё имя, — эта рабыня пыталась меня убить, она напала на меня, точно безумная. К тому же она занимается колдовством: она утверждает, что видит будущее по звёздам, насылает порчу и читает сны.       Сесилия, потеряв дар речи от такой откровенной лжи, стала хватать воздух ртом, поскольку не могла найти в себе силы прекратить поток клеветы и хоть как-то возразить.       — Сесилия? — обратилась Михримах к венецианке и, посмотрев украдкой на её разорванное льняное платье, резко махнула головой в сторону, приглашая проследовать за ней, как это любила делать Хюррем Султан.       Переступив порог султанских покоев, некогда принадлежавших матери Михримах, Сесилию тут же встретила вереница слуг, торопливо проходящих мимо неё, держа в руках поднос, на котором красовалось разбитое зеркало и множество мелкий осколков. Разбитое зеркало, к сожалению, не сулило ничего хорошего, однако рабыня решила, что лучше будет промолчать. Султанша присела на широкую софу, а итальянка смиренно остановилась напротив.       — Ты смелая девушка, Сесилия, — подала голос султанша, глядя на рабыню, — но если ты и дальше будешь пререкаться с другими наложницами или на глазах у всех испытывать судьбу и гадать, я не смогу тебя защитить. Представь, что вместо меня в гарем пришла бы Хюррем Султан. Валиде сейчас слишком встревожена: если она прознает о колдовстве, то и думать не станет, спустит тебя в воды Босфора. Ворожба в стенах дворца находится под строжайшим запретом.       — Госпожа, — начала в свою очередь Сесилия, тщетно пытаясь оправдаться, — я не занимаюсь колдовством.       — Вот именно, — отрезала дочь падишаха и потёрла глаза.       — Вам опять снился тот самый сон? — осторожно поинтересовалась Сесилия, заметив, что Михримах выглядит совсем усталой. — Существует поверье, что сны — это предвестники будущего. Моя бабка, которая научила меня гадать по звёздам, говорила, что сновидения — это игровое поле человека и нечистой силы. Вероятно, кто-то или что-то пытается вас о чём предупредить.       — Сны ничего не значат, — отмахнулась султанша и сменила тему. — Я позвала тебя по другому поводу. За этот месяц мы весьма сблизились. И...       Дочь падишаха взглянула на служанок, что стояли у дверей в покои, и одним движением руки приказала им выйти.       — И иногда мне кажется, что ты единственная, кому я могу доверять, — заключила султанша, когда они наконец остались одни. — Один знатный венецианец устраивает маскарад в честь своего дня рождения. Однако, как ты наверняка догадываешься, девушке вроде меня там быть не следует, поэтому мне необходима преданная помощница, прекрасно владеющая итальянским языком.       — Я очень польщена вашим доверием, госпожа, — Сесилия замолкла на секунду, — но что, если нас раскроют?       — Нас раскроют только в том случае, если ты меня предашь, — улыбнулась султанша, слегка прищурившись, — поэтому в твоих же интересах держать язык за зубами.       — Даже если мы тайно покинем дворец, то на маскарад вряд ли попадём. Скорее всего, хозяин праздника разослал всем приглашения.       — Я и это разузнала: пропуск — наличие золотой маски. Ещё вопросы?       Баффо притихла, но через некоторое время подала голос:       — И вы мне доверяете? Я ведь могу попросту сбежать.       — Сбежать тебе не удастся, тебя всё равно поймают, а я скажу, что ты меня выкрала, чтобы обеспечить себе безопасное отступление, — Михримах поднялась с софы и подошла к итальянке. — Вскоре тебя найду и не только побьют палками за побег, но и казнят за посягательство на жизнь члена османской династии, будь в этом уверена. Так что иного пути, как быть со мной заодно, у тебя нет.       Сесилия едва заметно кивнула, опустив голову.       — Осталось только придумать, как покинуть дворец, — продолжила рассуждать дочь падишаха, расхаживая по покоям.       — Разве дочери падишаха не разрешено покидать дворец в любое время?       — Это так, но для этого нужен повод. Скажем, я решила навестить тётушку Хатидже Султан. Верно, вряд ли кто-то заподозрит неладное, — довольная собой, султанша присела обратно на софу, поправив длинные свободные рукава своего платья.       Дворец Альвизе Гритти располагался в европейской части Стамбула, окружённой водами Босфора и Золотым Рогом, в районе Пера[3] неподалёку от башни Галата. Здание было выполнено в венецианском стиле, имело несколько этажей, балконов и просторных помещений, — о роскошном убранстве говорить не приходилось. Вокруг дворца было людно, дамы и господа сновали в роскошных туалетах, а их лица скрывали изящные маски. Кто-то из гостей уже пригубил аперитив и этого им было достаточно, чтобы всячески пытаться развеселить своими порой неделикатными шутками других.       В конце вымощенной улицы показались две женские фигуры, спускающиеся из крытой прогулочной повозки. Карета остановилась на небольшом расстоянии от дворца, чтобы гостьи не привлекали слишком много внимания к своим персонам. Брюнетка была облачена в роскошное алое платье с завышенной талией, её лицо было скрыто под позолоченной маской с длинным пышным пером. Выбор её спутницы был менее экстравагантным: девушка постаралась скрыть как можно больше, поэтому и золотая маска, обязательный атрибут сегодняшнего вечера, полностью скрывала её лицо, позволяя окружающим увидеть лишь цвет глаз владелицы, которые та для пущей маскировки обвела сурьмой[4].       — Госпожа? — обратилась к султанше Сесилия, когда заметила, что та слегка оторопела перед толпой, снующей у дворца. — Сегодня здесь вас никто не узнает.       — Прекрати называть меня госпожой, — сглотнув, выпалила Михримах, направившись к парадному входу во дворец, стараясь скрыть своё волнение. Итальянка шла позади неё, наслаждаясь каждой секундой свободы: наконец-то, она покинула стены этого пресловутого дворца, в котором даже дышать было трудно. Сейчас же складывалось ощущение будто бы она и не покидала родной дом, всё было настолько знакомым и родным, что Сесилия на миг представила, что она вот-вот встретиться с семьёй, с которой её разлучили не так давно, но, к сожалению, навсегда.       Минуя просторный холл и широкую лестницу, девушки оказались у входа в большой зал, предназначенный для сегодняшнего празднества. Здесь играли музыканты из султанского дворца и выступали приглашённые танцовщицы. Оглядевшись, Михримах была поражена тем, насколько изысканно и роскошно жил этот итальянец: дорогая изящная мебель тонкой работы, многочисленные венецианские зеркала, широкий камин с золочённой решёткой, картины, колонны, статуи. Пестрота и изысканность поражали, особенно благодаря удачной возможности всё тщательно разглядеть, не притворяясь смущённой или равнодушной, чтобы не быть осуждённой за пагубный интерес к европейскому быту. Теперь же не приходилось удивляться тому, что Ибрагим Паша тяготел к западной культуре, однако его пост, родство с правящей династией и расположение падишаха позволяли ему обустраивать собственный дворец, как заблагорассудиться. Продолжая осмотр главного зала, Михримах заметила, что потолок был украшен золотым полумесяцем, а стены — солнцем и луной. Вероятно, это было сделано для того, чтобы слухи о празднестве, которые обязательно донесутся до ушей самого Сулеймана Великолепного, потешили его самолюбие и тщеславие, ведь солнце и луна — это символы его единственной и прекрасной дочери[5].       На время провождения маскарада главный зал был обустроен исключительно в качестве мужской обедни, поскольку в соседнем помещении был нарыт стол для нескольких сотен приглашённых женщин, однако эта формальность никем не соблюдалась. Посреди зала был накрыт большой стол. Во главе сидел смуглый молодой мужчина, Альвизе Гритти, — внебрачный сын венецианского дипломата Андреа Гритти, который в своё время стал лидером местного венецианского купечества, заключая выгодные сделки или снабжая необходимыми кредитами. У Гритти-старшего было восемь детей: сын и две дочери от законной жены и четыре сына от своей греческой любовницы. Альвизе Гритти входил в число бастардов, однако это не мешало ему быть самым любимым ребёнком. Детство мальчик провел в Стамбуле, но позже переехал в Венецию, где получил должное образование, воспитываясь в кругу аристократов, хотя внебрачные дети никогда не смели предъявлять права на титулы и наследство или требовать участия в их жизни. Мужчина был хорошо знаком с гуманистической литературой, что прекрасно сочеталось с его умом и красноречие, к тому же Гритти свободно говорил на многих языках. Вернувшись в Стамбул, он познакомился с Ибрагимом Пашой и быстро вошёл в узкий круг приближённых Сулеймана I, пойдя по стопам своего отца, который в своё время стал близким другом деда нынешнего правителя султана Баязида II. Таким образом, мужчина, заручившись поддержкой венецианцев и османов, ни в чём себе не отказывал и жил на широкую ногу, будучи обласкан обеими сторонами.       И вот две непрошеные гостьи, которые под покровом ночи покинули стены Топкапы, растворились в толпе, ненадолго приковав внимание одной дамы, стоящей возле декоративной колонны. Представительница прекрасного пола, скрывая своё лицо под маской на тонкой ножке, выполненной из слоновой кости, лениво наблюдала за нескончаемым потоком прибывающих гостей.       — О чём задумалась моя дражайшая супруга? — раздался позади мужской голос, принадлежавший Чезаре Борджиа.       Джулия Фарнезе окинула своего «супруга» холодным взглядом тёмно-карих глаз, отчего любой другой на его месте поклялся бы на распятие, что почувствовал, как его будто бы окатили из бочки ледяной водой.       — Мне бы доставило больше удовольствие, назови ты меня дражайшей матерью, — ответила девушка. — Всё-таки, я родила тебе сестрёнку, будь же хоть немного благодарен.       — Лаура нужна тебе, как плацдарм для военных действий; отец мой явно ощутил после её рождения вторую молодость; ну а что до меня, то по большому счёту мне всё равно.       Манифест «благоверного» девушка с лёгкостью пропустила мимо ушей: её сейчас больше всего заботило то, что время, отведённое им для поисков реликвии, с каждой секундой становится безвозвратно утерянным.       — Мне всё это не нравится, — вдруг тихо произнесла Джулия. — Вот уже неделю мы прохлаждаемся в Стамбуле, но ничего так и не нашли. Как только мы переступили порог этого дома, я сразу поняла, что от Гритти не стоит ожидать ничего хорошего. Я благодарна, что он пригласил нас погостить у него, заместо того, чтобы делить комнату в греческой таверне с крысами. Однако этот человек ничем нам не поможет, так и знай: он из тех людей, которые не делают ничего, не будучи уверенными, что это принесёт им выгоду или пользу. Сомневаюсь, что он будет рисковать своим завидным положением, даже если ему предложат все деньги мира. Он обласкан этим мерзким султаном, который считает его своим человеком; ему доверяют венецианцы, полагающие, что он работает на них. Лишь в отношениях с Габсбургами он не церемонится.       — Если в нём тебе не нравится только то, что он ищет во всём свою выгоду, — усмехнулся Чезаре, — значит, тебе не нравится в нём собственное отражение.       — Так считаю только те, — ответила Джулия, — кто называют меня «папской шлюхой». Для других людей я наивная и ветреная девчонка или взбалмошная истеричка. Хотя есть те, которые наивно полагают, что я избранная.       — И как они тебя называют?       — Для них я «невеста Христова», — улыбнулась девушка, впервые за весь разговор взглянув на собеседника.       — А ты не так глупа, как кажешься, — ответил спустя пару секунд Чезаре и, пресекнув последующую попытку девушки что-либо ему ответить, добавил. — Книгу, как ты того хотела, я не раздобыл, но зато нашёл того, кто точно знает, где она находится.       Фарнезе вопросительно посмотрела на собеседника, но тот лишь слабо кивнул вперёд, смотря куда-то поверх головы Джулии. Оглянувшись, любовница понтифика заметила, что к ним направляются двое мужчин: один из них был Альвизе Гритти, лицо которого приелось ей настолько, что она готова была выколоть себе глаза. Второй же мужчина был ей незнаком, хотя под золотистой маской она легко могла бы спутать даже родного брата Алессандро со своим косоглазым муженьком Орсино.       — Ибрагим Паша, — широко улыбаясь, Гритти обратился к сопровождавшему его мужчине, который шёл позади, — хочу представить вам своих новых венецианских друзей — синьор Марко Эспозито и его очаровательная супруга Марта.       По легенде, придуманной ещё в Риме, Джулия и Чезаре должны были сыграть супружескую пару Эспозито, небогатых текстильных купцов, приехавших в Стамбул из Венеции попытать счастье на заморском рынке. Легенда была незамысловатая, поэтому и проверить её на подлинность было весьма трудно.       — Я счастлива наконец познакомиться с вами, Ибрагим Паша, — пролепетала Джулия Фарнезе, расплывшись в улыбке, как только услышала имя незнакомца.       Нужно отдать должное Паргалы: мужчина не растерялся и поцеловал руку своей собеседницы, как этого требовал европейский этикет, что в свою очередь абсолютно нарушало здешние нормы морали и нравственности. Чезаре вслед за Джулией протянул руку новому знакомому в знак дружбы. Едва успев обменяться короткими формальными фразами с супружеской парой, Великий визирь вновь обратился к своему давнему другу Альвизе Гритти.       — Как известно, на Востоке люди славятся своим гостеприимством, однако и гости мы весьма благодарные, — Ибрагим Паша щёлкнул пальцами и в эту же секунду чёрный рослый слуга, что следовал за ним как тень, подошёл поближе, предоставив любопытным взорам большую шкатулку, инкрустированную драгоценными камнями. Одного взгляда на эту вещицу хватило, чтобы Джулия сразу стало дурно от ещё свежего воспоминания о той ночи, когда присланный реликварий, который они по глупости приняли за посылку своего шпиона Игнацио, оказался сундуком с весьма неприятным секретом внутри. Тем временем темнокожий евнух открыл шкатулку, в которой вместо представленных Фарнезе отрубленных пальцев или той же самой головы, красовался изысканный кафтан из шёлка глубокого нефритового оттенка.       — Какая тонкая работа, — произнёс с восторгом Гритти, широко улыбаясь, хотя на самом деле лишь украдкой взглянул на преподнесённый ему дар. — Когда я смогу в очередной раз засвидетельствовать своё почтение султану Сулейману, то непременно надену этот кафтан.       Ибрагим Паша в свою очередь, улыбаясь уголками губ, плавным жестом руки приказал слугу закрыть сундук и отнести его прочь.       — Как вам Стамбул? — поинтересовался вдруг Великий визирь у гостей столицы Османской империи. — Не сомневаюсь, что вам понравился вид, открывающийся на Босфор и дворец Топкапы.       — Весьма впечатляет, — ответила Джулия. — Хотя сам дворец почти недосягаем, вы сделали из него поистине неприступную крепость: не выйти и не войти.       — Ради безопасности правителя какой бы то ни было страны всегда предпринимаются крайние меры, — пояснил Паргалы, поправив своё массивный перстень, который красовался на его мизинце. — Войти действительно не так-то просто, но вот выйти... Вы даже не представляете, как много во дворце живёт тех, кто в праве выбрать себе свободу, но желают остаться.       — Неужели, по-вашему, наложницы, которых стерегут в гареме, добровольно живут на правах невольниц?       — Мы даём им свободу, — не теряя ни секунды, ответил Ибрагим, будто готовил ответ заранее. — Они получают прекрасное образование, которое не сводится лишь к навыкам по соблазнению. Девушки изучают иностранные языки, в том числе и турецкий, учатся писать, а поверьте мне, многие из них, попадая в гарем, этого не умеют. Все наложницы состоят в штате прислуг и, если по истечению десяти лет девушка ни разу не попала к повелителю, ей даётся право быть свободной. По законам мы подыскиваем ей достойного мужа из числа знатных людей и прилагаем хорошее приданное в виде денежной суммы. Можете мне не верить, но в большинстве случаев наложницы отказываются от этого, предпочитая продолжать службу во дворце. Девушки вольны выбирать свою судьбу. Счастливицы же, попавшие в...       Пылкий нрав Фарнезе дал о себе знать и, не сдержавшись, девушка прыснула, поражаясь наивности своего собеседника.       — ...попавшие в гарем, — продолжил Паша, — становятся фаворитками: им обеспечивают надлежащий уход. Если же девушка забеременеет и тем более родит шехзаде, наследника престола, то она становится султаншей, что даёт ей практически неограниченную власть. Так, что гарем — это отдельный мир, в котором все играют по определённым правилам, и в отличие от европейских порядков, гарем также оплот стабильности.       — Вы действительно верите в то, что говорите? — поразилась Джулия.       — А что в этом удивительного? — не унимался Великий визирь, сохраняя чуть ли не монаршее самообладание. — Взять например человека, который должен быть живым примером благочестивости и веры, понтифика святой католической церкви Александра VI. Всем известно, что даже простому священнослужителю предписано строго соблюдать целибат, однако это не помешало ему обзавестись, как минимум восемью детьми, пятеро из которых он к тому же публично признал.       Чезаре наконец проявил интерес к беседе и даже повернулся к Великому визирю лицом, однако то, что он услышал после, не могло вызвать у него иных чувств, кроме гнева из-за униженного достоинства и чести.       — Его дочь, — продолжил Паргалы, — старшая дочь, Лукреция, если я не ошибаюсь, как и большинство детей, была зачата женщиной, выбравшей стезю куртизанки, а после ставшей управительницей собственного публичного дома. Согласитесь не самое лучшее занятие для женщины, однако это совсем не повод превращать собственную дочь в объект политического торга.       — Я наслышан о подобных торгах и в здешних краях, — вмешался в разговор Чезаре. — Принцы, или так называемые шехзаде, ценятся у вас превыше золота, однако дочери, как я знаю, тоже выполняют роль политических рычагов для контроля или давления. Их продают влиятельным людям или тем, кого необходимо сделать влиятельным для достижения своих целей. Далеко ходить не надо, у Сулеймана Великолепного, к его непомерному счастью, братьев не оказалось, зато родилось целых семь сестёр, которых со спокойной совестью продали без их согласия.       — Даже если и так, — выпалил наконец потерявший терпение Ибрагим, — женщины, принадлежащие османской династии всегда имеют право на развод и ими не разбрасываются направо и налево. А вот Лукреция Борджиа выставлена на торги уже в третий раз, а цена её, несмотря на прямое родство с понтификом, весьма низкая: сплетни о её кровосмесительных связях с братьями и отцом гуляет по всей Европе.       От такого оскорбления Чезаре в мгновение сжал кулаки, но был вовремя остановлен преградившей ему путь Джулией Фарнезе, которая тщетно пыталась успокоить разгорячённый нрав своего «супруга», чьи чувства были уязвлены оскорблённой честью его сестры Лукреции, в то время как у него для достойного ответа были связаны руки. Как бы Джулия не относилась к Ванноцце деи Каттанеи или к Лукреции, девушке было обидно слушать такие нелицеприятные вещи от муслимского прихвостня и прискорбно осознавать, что эти же слова слышит и Чезаре. Альвизе Гритти же предпочёл не вмешиваться, хотя с опаской поглядывал то на итальянца, то на Великого визиря.       — Вы не смеете оскорблять незнакомого вам человека, опираясь лишь на сплетни и домыслы, — произнёс напоследок Борджиа, слегка успокоившись. — И не бросайте пыль в глаза: ни одна османская принцесса не имеет права на развод, если не получит официального разрешения от своего отца, в чьих интересах, как и у любого другого правителя, обезопасить свою жизнь за высокой крепостью и наладить связи с помощью выгодной сделки, в которой предметом торга является женщина.       

***

      Наступившая глубокая ночь погрузила гарем в темноту, в которой было слышно лишь тихое посапывание спящих девушек и слабый треск от горящих в коридорах факелов, освещающих путь в это позднее время. Хюррем Султан без сопровождающих её повсюду служанок направлялась в покои повелителя, улыбаясь свои мыслям. Вот уже неделю самочувствие возлюбленной султана было предметом различных сплетен, однако сегодня женщина почувствовала себя намного лучше. Длинное тёмно-синее платье, выгодно подчёркивающее её фигуру, струилось по полу тонкой тканью, высокая причёска была дополнена изысканным украшением. Хорошее настроение султанши ничто не могло испортить, однако, свернув за угол, женщина заметила в противоположном конце коридора знакомую фигуру. Хатидже Султан, облачённая в дорожный плащ, направлялась к ней.       — Хатидже Султан, — присела в поклоне Хюррем, не изменяясь в лице, хотя приезд этой женщины слегка её озадачил, а присутствие неподалёку, как всегда, напрягало. — Вы приехали повидать повелителя?       — Я уже увиделась с ним, — сухо ответила сестра падишаха, в свою очередь натянуто улыбнувшись, не обнажая зубов. — Сейчас я иду повидать своих племянников.       — Боюсь, это не возможно, — аккуратно начала Хюррем, посмотрев своими огромными глазами на собеседницу. — Уже довольно поздно: практически все спят.       — Младшие дети — возможно, но Мехмет и Михримах уже достаточно большие, — произнесла Хатидже, собираясь продолжить свой путь.       — А разве Михримах не у вас? — нахмурив брови, поинтересовалась Хасеки[6].       — Михримах?       — Да, она отправилась к вам во дворец ещё днём.       — Мы не могли разминуться на дороге, вряд ли бы я не заметила этого, — ответила через некоторое время Хатидже, явно обеспокоенная известием.       Хюррем Султан ничего не ответила.       

***

      Сесилия была в восторге от внутреннего убранства дворца. Европейский стиль во всём, что её окружало, напоминало о прежней жизни на острове Парос, которая нередко снилась девушке по ночам. Взглянув на Михримах Султан, итальянка могла бы поклясться, что и та не осталась равнодушной, однако в следующую минуту девушка резко развернулась всем корпусом к Баффо и направилась к ней.       — Здесь Ибрагим Паша, — шёпотом произнесла султанша, оглянувшись на кого-то из гостей, — если он меня увидит, у меня будут большие неприятности.       — Разве он может вас узнать под маской?       Михримах схватила Сесилию за руку чуть выше локтя и потянула за собой, направившись вон из зала. Девушки оказались укромном месте: безлюдный коридор тонул в полумраке.       — Даже его здесь не должно было быть, — наконец ответила султанша, — но в любом случае мне не спокойно. Нам нужно уходить.       — Если вы сейчас уйдёте, это может вызвать подозрения, — произнесла Баффо, намекая на суетливость госпожи. — Лучше будет переждать какое-то время, не попадаясь Паше на глаза. К тому же мы не сможем вернуться во дворец без повозки: вы сами приказали возничему ждать нас у Галатского моста только через несколько часов.       Султанша ничего не ответила, хотя было видно, что она очень взволнована, тщетно пытаясь привести мысли в порядок. Сесилия выглянула из-за угла, чтобы проверить обстановку. Ибрагим Паша в данный момент вел беседу с неким мужчиной, одетым, как европеец. Беседа велась активная, поэтому вряд ли Великий визирь хотя бы сдвинется с места, не говоря уже о том, что и вовсе уйдёт прочь.       — Он всё ещё там, — произнесла Баффо, обращаясь к Михримах, однако повернувшись, та уже пропала из виду.       В то время, как Сесилия следила за Пашой, девушка в панике металась из угла в угол, красочно представляя, как её ночной побег из дворца станет известен матери или, о Всевышный, отцу! Нервно расхаживая по коридору туда-сюда, султанша забрела в тупик и метнула случайный взгляд на одну из дверей в конце пути. В замочной скважине красовалась знакомая связка ключей, которую девушка видела ранее во сне.       Подойдя поближе, Михримах Султан невольно потянулась к двери.       — Что вы делаете? — раздался внезапно голос Сесилии, отчего султанша вздрогнула и очнулась будто бы ото сна. Девушка ничего не ответила, лишь непонимающим взором уставилась на итальянку. Внезапно где-то поблизости раздался звук приближающихся шагов.       — Кажется, сюда кто-то идёт, — испуганно прошептала Сесилия, поддавшись эмоциям госпожи.       Без лишних слов обе девушки повернулись к двери. Михримах Султан неуверенной рукой схватилась за ключ, отчего открыть дверь с первого раза не получилось. Как только дверь поддалась вперёд, девушки ввалились в помещение и оказались в неком кабинете, хорошо освещённом парой канделябров.       — Госпожа, — тут же позвала Сесилия, — сюда.       Михримах Султан быстро метнулась за Баффо, которая в эту секунду юркнула за плотные длинные портьеры. Как только девушки спрятались за тканью, в кабинет ворвался молодой человек, взбудораженный настолько, что ему и в голову не пришло поинтересоваться, почему кабинет открыт и есть ли в нём люди. Решительно сорвав с себя золотую маску, молодой человек бросил её на стол.       — Я его знаю, — прошептала Михримах. — Я видела его во сне.       — В том самом сне?       — Да, — ответила та. — Но его я увидела только сегодня.       Разглядывая мужчину сквозь небольшое расстояние между колонной и портьерой, султанша заметила, что его наряд в точности повторяет тот, в котором он предстал перед ней во сне. Удивительно, но девушка действительно не могла припомнить, чтобы видела его где-нибудь раньше, хотя весьма вероятно, что он входит в число знакомых Гритти, который часто появляется при дворе. Пока Михримах Султан тщетно пыталась вспомнить незнакомца, тот стал хаотично перемещаться по кабинету. Подойдя к застеклённому шкафчику, располагавшемуся неподалёку от портьер, за которыми спрятались девушки, мужчина открыл шкаф и, вытащив небольшой золотой предмет, повертел его в руках. Затаив дыхание, что не выдать своего присутствия, незваные гостьи стали выжидать. В следующую секунду он положил предмет на место, видимо о чём-то передумав. Забрав свою маску со стола, незнакомец направился прочь.       — Он ушёл? — послышался голос Сесилии.       — Кажется, да, — ответила Михримах, не отрывая взгляда от дверного проёма. Выбравшись из своего укромного места, дочь падишаха обратила внимание на шкаф, в котором за тонким и невероятно прозрачным стеклом хранилась та самая вещица, которая привлекла внимание незнакомца. Этой вещицей оказался крупный золотой мужской перстень с изображением бычьей головы — ещё один символ из её сна, не считая связки ключей и незнакомца с близко посаженными голубыми глазами. Баффо, улучив момент, когда Михримах отвлеклась, вытащила из складок длинного платья некий лист, сложенный втрое. Быстро найдя взглядом первую попавшуюся книгу, девушка подложила в неё наскоро написанное ещё в Топкапы письмо.