Макабр

      

«Каждый человек является заложником того, что он приобрел».*

      Михримах Султан лениво расчёсывали длинные золотистые волосы, любуясь свои отражением в зеркале. Настроение было прекрасным: ночные кошмары, мучившие её по ночам, больше не беспокоили с тех пор, как они с Сесилией втайне побывали во дворце этого итальянского дипломата Гритти. Может быть, ей действительно стоило просто развеяться, сменить обстановку удушливых стен Топкапы? В детстве она любила навещать свою тётю Хатидже, но поездки во дворец родственницы уже не вызывали былого восторга. Когда-нибудь Михримах предстоит выйти замуж, покинуть резиденцию Османской империи и, подобно своей царственной тётушке, сменить одну золотую клетку на другую... Представив подобную весьма унылую и скучную жизнь, девушка поморщила нос. Однако и в настоящее время не происходило ничего интересного, за исключением нелепой и безумной авантюры, которую она недавно затеяла. Их ведь попросту могли обнаружить: взять хоть то, как они прятались в кабинете!       Султанша мечтательно улыбнулась, вспомнив того мужчину из своих снов: он был слишком взбудоражен и зол, чтобы проявить бдительность и заметить, что в кабинете он находится не один. Тогда это пошло им на руку, и они с Сесилией вышли из воды сухими. Незнакомца, к своему сожалению, она больше не видела: ни во сне, ни наяву. Однако может это и к лучшему, ей и так досталось от матери за эту шалость. Хюррем Султан не могла допустить ни малейшей оплошности и требовала от детей полного послушания. В этот раз она отделалась лёгким испугом, но выйди всё из-под контроля, тогда бы ни мать, ни Сюмбюль не смогли бы ей помочь. От этой мысли девушка вздрогнула: авантюра — опасное дело, но впредь она не станет рисковать своей жизнь и репутацией ради одной лишь прихоти.       Расправив плечи, султанша вновь ощутила приятное чувство гордости и превосходства. В этот момент в покои постучали: в дверях появился слуга и, скромно опустив глаза, известил о том, что Хюррем Султан ожидает дочь в своих покоях. Лёгкое необоснованное волнение превратилось в настоящую тревогу, когда перейдя порог материнских покоев, Михримах заметила в центре просторного зала хрупкую фигуру Сесилии, склонившейся на коленях перед Валиде Султан. Девушка выглядела выбитой из сил, потрёпанной и грязной; под глазами залегли глубокие синяки. Мать пригласила дочь присесть рядом, а Баффо успела кинуть на ту быстрый боязливый взгляд.       — Сесилия Веньер-Баффо, — раздался обманчиво нежный голос Хюррем, которая говорила на итальянском без малейшего акцента. — Несколько дней назад ты умудрилась сбежать из дворца и тайком вернуться обратно, полагая, что никто не заметит твоего отсутствия.       Рабыня выглядела сильно напуганной и усталой. Вернувшись в общую комнату гарема в тот день, когда они с Михримах сбежали из дворца, итальянку тут же схватили и заперли в одной из камер подземелья, даже не объяснив, почему. Причина, разумеется, была, но Сесилия боялась и подумать о том, что их проделка стала известна в гареме: все, кто помогал им, поклялись молчать. Проведя остаток ночи без сна, девушка прикорнула на несколько часов, а когда очнулась, усталая и голодная, то даже не сразу поняла, где находится. Через некоторое время ей принесли еды. Сведённая с ума отчаянием, Баффо набросилась на слугу, который, испугавшись, рассказал ей, что она провела в мрачном и сыром месте чуть больше суток. Когда тяжёлая каменная дверь темницы вновь открылась, её заставили подняться на ноги и проследовать до покоев Валиде Султан.       — Кто же тебе помогал? — продолжила женщина, улыбаясь уголками губ.       — Никто, — сглотнув, подала голос Сесилия.       — Неужели ты сама смогла покинуть стены гарема и пройти мимо стражи? — брови султанши удивлённо поползли вверх, но глаза всё также пристально всматривались в лицо рабыни.       — Нет, я подкупила одного из слуг, и он помог мне выбраться.       — Что это за слуга? — Хюррем Султан взглянула краем глаза на дочь, которая сидела словно на гвоздях. — Как зовут этого смельчака, что решил пойти против правил и османской династии?       — Я не знаю, султанша, я здесь недавно.       Михримах было очень жалко свою подругу: султанша сомневалась, что та спала в гаремной комнате — лишь один её облик это подтверждал. Дочь падишаха даже испытала некое чувство сродни стыда, ведь не отыскав сперва Баффо, она махнула на девушку рукой и занялась более важными, по своему мнению, делами.       «Скорее всего, — пришла к выводу султанша, — Сесилия всё это время провела в темнице».       — Как ты подкупила слугу? — продолжала допрос Хасеки. — У тебя же нет собственных денег.       — Я пригрозила ему ножом, который украла на кухне, — казалось, у Сесилии был приготовлен неоспоримый ответ на каждый вопрос.       — Повторяю снова: ты была одна? — Хюррем Султан немного наклонилась вперёд. Теперь выражение её лица было серьёзным, а взгляд — проницательным.       — Да, султанша, — твёрдо ответила Баффо, даже не взглянув на Михримах, которая хотела провалиться на месте от беспомощности, жалости к себе и рабыне, и дикого стыда. — Да, я была одна.       — Ты понимаешь, что твой побег расценивается, как измена. Неизвестно, с какой целью ты вернулась обратно, — чтобы ещё больше напустить страху на бедную итальянку, Валиде поднялась с софы и приблизилась к Сесилии, обходя ей по кругу. — Возможно, ты шпионишь в стенах дворца, пытаешься выведать какую-то тайну для своих богатых покровителей. Многие так делали, но их всех ждал один конец.       Ответом ей была тишина.       — Михримах, — вдруг обратилась Валиде к дочери. — Я требую, чтобы ты оставила нас наедине.       Дочь падишаха ещё раз бросила короткий взгляд на рабыню и медленно побрела к выходу. Как только за ней закрылась дверь, Хюррем неспешным шагом обошла итальянку. Длинное платье султанши из золотой парчи тихо шуршало при ходьбе, узкий металлический пояс слегка сковывал движения, а тяжёлая корона, украшенная крупными бриллиантами, давила на голову, однако женщина шла лёгкой царственной походкой. Остановившись возле Сесилии, женщина заставила рабыню посмотреть на себя, мягко приподняв голову рабыни за подбородок.       — Так ты была одна? — снова задала она свой вопрос.       — Всё, как я и сказала, — Сесилия тяжело вздохнула. — Припугнув слугу, я смогла ненадолго покинуть гарем. Это было лишь сиюминутное желание увидеть ночное небо.       — Какая безрассудная смелость. Многие лишались головы и за менее дерзкие поступки, нежели то, что сделала ты, — Хюррем замолкла на секунду, будто припоминая события из прошлого. — Я поощряю смелость, но больше всего ценю в людях преданность. Ты проявила её по отношению к моей дочери.       Сесилия открыла рот, будто хотела что-то сказать, однако в последний момент передумала.       — Любое твоё слово могло быть с лёгкостью расценено мной как клевета, хотя я прекрасно знаю, что это именно ей пришла в голову подобное безрассудство. Однако защищая свою семью, я способна на любой поступок: даже выгораживать сбившуюся с верного пути дочь, и пусть наказанием ей будет стыд и, возможно, муки совести за несправедливость, учинённую над кем-то другим, — Баффо мгновенно побледнела. — Как ни странно, но ни в присутствии Михримах, ни втайне от неё ты не стала спасать собственную шкуру, перекладывая вину на свою госпожу.       Султанша снова заняла своё место на софе, однако теперь Сесилия с нескрываемым любопытством смотрела на неё, не страшась, что за подобную дерзость, её могли жестоко наказать.       — Я нареку тебя новым именем, — продолжила Валиде. — Сесилия Баффо умела в тот день, когда переступила порог гарема, сегодня же родилась Нурбану — «та, что источает свет». Я прослежу, чтобы ты была приставлена к Михримах в качестве личной калфы.       Ошеломлённая девушка потеряла дар речи. За что ей такие почести?       — Однако взамен я кое-что попрошу, — продолжение прозвучало пугающе, отчего девушка заметно вздрогнула. — Ты будешь моими ушами и глазами. Ты будешь следить за каждым шагом Михримах и лично докладывать мне обо всём. Если ей ещё раз вздумается последовать примеру Ибрагима Паши и нанести тайный визит куда-либо без моего ведома... будь её тенью. Пусть она проникнется к тебе доверием, но не подозревает о том, что я обо всём знаю. Если она попадёт в беду, а вместе с ней и ты, я не смогу вам помочь, если не буду знать о каждом вашем шаге. На тебе лежит ответственность за мою дочь. Я жду от тебя такой же храбрости, какую ты проявила сегодня, однако не все уговоры Михримах стоит поощрять. Однако ни в коем случае не оставляй её одну, а если она избавится от тебя и сбежит, не теряй времени и докладывай мне.       Выражение лица Баффо было красноречивее, чем любые слова, которые та могла бы сказать в ответ, поэтому довольная Хасеки улыбнулась своим мыслям. Михримах оказала ей неоценимую услугу: благодаря своей выходке она, сама того не ведая, приблизила конец Ибрагима Паши. Хюррем давно пыталась найти слабую сторону в этом, казалось бы, идеальном человеке. Разумеется, все они ели с рук повелителя, но каждый был по-своему меркантилен и не желал делить власть, будь то последнее слово в решении государственных дел или место, занимаемое в сердце падишаха. Ибрагиму, казалось, и этого было мало: он не хотел довольствоваться своей ролью серого кардинала, как называли это европейцы. Он метил выше, а Хюррем не могла этого допустить. К тому же Великий визирь был покровителем Махидевран и её единственного сына Мустафы, поэтому султанша уже много лет искала возможности избавиться от Паргалы, как, впрочем, и он от неё.       Когда Сесилия вышла из покоев Хюррем Султан, то всё ещё была ошеломлена. Тем временем в коридоре её ожидала Михримах, а рядом с ней стоял некто посторонний. Присмотревшись, итальянка узнала в мужчине напротив одного из тех, кто схватил её в ту ночь и отправил ночевать в темницу. Незнакомец, по всей видимости, тоже узнал её, и они оба стали таращиться друг на друга. Сесилия же растерялась настолько, что даже не подумала о том, нужно ли ей делать поклон.       — Ты можешь идти, Рустем, — послышался голос дочери падишаха. — Матушка не любит ждать.       — Михримах Султан, — мужчина раскланялся и, проходя мимо Сесилии, задержал на ней подозрительный взгляд.       

***

      Валерия Монсини прислонилась к каменной крепостной стене дворца Топкапы и вновь устало взглянула на пустующую дорогу. Сегодня была смена караула, и настала её очередь держать вахту, хотя он была не одна. С самого утра они с Адриано следили за Императорскими воротам, которые вели в Первый Внутренний двор, однако сколько бы они не смотрели на куполообразную мраморную арку, ничего не менялось.       — Самое унылое задание из всех, — выдохнула девушка, поворачиваясь к мессеру Колаянни.       Мужчина тем временем стругал ножом короткую ветку, чтобы хоть как-то скоротать время. Девушка едва подавила смешок, вспомнив, как настаивала на том, чтобы он прикинулся цыганом. Флорентиец действительно выглядел нелепо в шароварах из грубой ткани и свободного кроя рубахи, а босые ноги придавали ему вид оборванца. К тому же без сапог, поразмыслила Валерия, он далеко не убежит, поскольку это не привычно ему, как с детства было привычно ей. Поэтому сама Монсини вновь с удовольствием облачилась в цветастые длинные юбки, избавившись от узкого корсета.       — Мы даже не знаем, за чем следим, — буркнул мессер Колаянни, осматривая наточенную ветку.       — Нужно было соглашаться с моим предложением, — улыбнулась девушка, поднимаясь на ноги.       — Жизнь с цыганами действительно сделала вас такой бесстрашной? — поразился Адриано, в открытую уставившись на свою собеседницу.       — Я уже в который раз слышу от вас подобные «комплименты». Скажите честно, вы недолюбливаете цыган или опасаетесь их? То, что вы привыкли работать в одиночку, вас не оправдывает, но вот вам правда: вы не сидели бы здесь сейчас и не стругали бы эту бедную ветку, потому что я бы уже проникла в темницу и нашла бы книгу.       — Вот только вас схватили бы прежде, чем мы узнали бы о вашем триумфе, синьорина! — крикнул ей вслед ассасин, но девушка его уже не слушала, а побрела к небольшой лавке, пританцовывая босыми ногами.       Прислонившись к стене подобно тому, как это делала Валерия некоторое время назад, ассасин ухмыльнулся. Казалось, эта девушка была полна неиссякаемой уверенности в себе; она жила, словно играючи; для неё не существовало слов «невозможно» и «нельзя». Забавно, но как бы он не твердил, что привык работать один, как бы его не выводила из себя эта мнимая цыганка, такая размеренная жизнь начала ему нравится. Нет, в этом не было ничего хорошего: как минимум они теряют драгоценное время! Хотя с другой стороны, насколько бы он продвинулся в деле без ордена, управляясь в одиночку? Отыскать Великого визиря в Стамбуле не составляет труда, но ассасину нужен не этот тщеславный грек, а книга, и чем скорее, тем лучше. Даже затерянные дневники Исхак Паши уже не представляют былой ценности, лучше бы они были и вовсе забыты: если тайны, которые в них зашифрованы, действительно являются ключами к Кашшафару, то попасть в ненадлежащие руки они не должны.       В этот момент издалека послышался топот копыт. Адриано поднял голову и равнодушно взглянул туда, где предположительно должен был находиться источник звука. На горизонте показалась богато украшенная повозка, которую все в спешном порядке стали пропускать: торговцы из соображений безопасности, зеваки из праздного любопытства. Валерия последовала всеобщему примеру.       Как только повозка приблизилась к Императорским воротам, внутри возникло какое-то движение. Слегка отодвинув плотную шёлковую занавеску, в оконце показалась миловидная молодая девушка. Она не утруждала себе тщательно скрывать лицо от посторонних глаз, а значит, по всей видимости, была почётной европейской гостьей. В глубине повозки виднелась ещё пара фигур, но разглядеть их как следует было довольно сложно.       — Кажется, прибыли новые парламентёры[1], — предположила Монсини, силясь получше разглядеть девушку.       — Вряд ли, — ответил Адриано. — Скорее, новый подарок падишаху в духе Ибрагима Паши.       Однако на ум ассасину пришла внезапная мысль, что он где-то уже видел эту молодую особу. Что-то в ней было весьма знакомым, но где он мог повстречать её — оставалось загадкой. Повозка же быстро промчалась в глубь Первого Внутреннего двора, минуя высокую арку с массивными железными воротами, и остановилась. Первым из неё вышел некий мужчина.       — Это же Гритти, — изумлённо прошептала Валерия, нахмурив брови, однако Адриано не разделял её удивления: Альвизе Гритти был частым гостем падишаха и нередко просил у него аудиенции.       Мужчина помог спуститься девушке, которую мессер Колаянни вновь признал знакомой. Вслед за парой на землю, наконец, ступил и третий. Теперь Адриано всё понял.       — Борджиа, — процедил сквозь зубы ассасин, в голосе сквозило отвращение.       Валерия мгновенно изменилась в лице, посмотрела на своего соратника, чей вид был серьёзен донельзя, и внезапно прыснула, не веря свои ушам.       — Борджиа? — произнесла она скептически. — Неужели турецкое солнце сыграло с вами злую шутку? Что им тут делать, скажите на милость?       Да, мужчина был явно иностранцем, об этом можно было судить даже издалека: в подобный заграничный наряд обычно облачались итальянские купцы, но Чезаре Борджиа, а Монсини не сомневалась, что Адриано намекал именно на него, не был похож на простого торговцем тканями, который решил удивить османского падишаха.       — Синьорина Монсини, не стоит сомневаться в моих словах: у меня отличная память на лица. К тому же я наконец понял, что за девушка его сопровождает — Джулия Фарнезе, супруга кардинала Орсини...       — Любовница Папы, — заключила за него девушка, и улыбка медленно сошла с её лица.       Валерия стала лихорадочно искать этому хоть какую-то причину. Возможно, их приезд связан с непрекращающимися походами турков на Венецианскую республику, которая хочет сохранить автономию и не признаёт власть Папы, ведь ещё век назад Ватикан умудрился отлучить целую Венецию от церкви за публикацию запрещённых книг. Неужели понтифик послал своего сына лично посетить османского падишаха, чтобы договориться о мире? Тот действительно имел превосходство по численности войск и их боевой готовности: весь мир дрожал от наступающего повсеместно халифата. Однако это было бы более чем абсурдно, нелепо и смешно. Но что же тогда?       — Книга, — вдруг осенило итальянку.       Дело принимает интересный оборот: сначала Ибрагим Паша крадёт Кашшафар прямо у них из-под носа, потом к этому оказывается причастен Мануил Палеолог, считавшийся до недавних пор покойником, а теперь и Борджиа.       — Сдаётся мне, Гритти не знает, кого он привёз, — произнёс задумчиво Адриано.       — А Великий визирь? Он же знает о них?.. Разве он не идёт рука об руку с Палеологом? Тамплиерами?       — Будь я Папой, стал бы я с кем-то делиться властью, в особенности, с тем, у кого эта власть была, но он не смог её удержать?       Валерия ещё раз взглянула на прибывших гостей. Только теперь девушка поняла, что их облачение хоть и было европейским, но не отличалось ни роскошью, ни лоском, нежели у того же дипломата.       — Синьорина Монсини, — позвал ассасин, — боюсь вас огорчить своей догадкой, но папская шлюха здесь совершенно не случайно.       — Что?.. — до итальянки медленно дошло, что её недавний план, который сочли безумным и опасным, заручился новой исполнительницей.       В эту же секунду во двор вышел Ибрагим Паша, окружённый несколькими вооружёнными до зубов стражниками. Великий визирь явно кого-то высматривал, его взгляд, словно у хищника, говорил о том, что он чует поблизости скрытую угрозу. Обратив, наконец, внимание на гостей, Паргалы замедлил шаг, а после приблизился. Ассасины наблюдали за тем, как тот, не скрывая своего нетерпения, выслушивал хвалебные речи Гритти, на чьём лице растянулась самая заискивающая из всех его улыбок. На мгновение Ибрагим устремил свой взор к Императорским воротам и его лицо тут же исказилось в гневе.       — Схватить их! — крикнул визирь своим стражникам, что мгновенно обнажили наточенные ятаганы[2].       Не теряя ни минуты, Адриано и Валерия сорвались с места и, пробираясь через перепуганную толпу зевак, поспешили скрыться.       — Кажется, мы нарушили планы Паши: видимо, это были его гости.       — Да, он им не удивился, но и нас тоже ждал, — крикнул на бегу мессер Колаянни, едва не сбив с ног пожилую женщину. — О нас знали.       — Что? — переспросила Монсини, надеясь, что ослышалась.       — О том, что мы будет там сегодня, — повторил ассасин. — Об этом знали.       Валерия молниеносно вскарабкалась на растянутый навес одной из ближайших лавок: торговец фарфора тут же возвёл руки к небу и схватился за голову, страшась увидеть, что же произошло с его навесным шатром и ценным хрупким товаром. Однако звуков бьющейся посуды не последовало, и лавочник осторожно открыл глаза. Вокруг всё было по-прежнему: узкая мощёная улочка и пара женщин в просторных паранджах, неспешно прогуливающихся в дневной час.       Ассасины тем временем уже миновали соседний переулок.       — Откуда? — итальянка присоединилась к Адриано, который всё это время преодолевал преграды на земле. — Откуда они могли узнать?       — Скорее всего, — произнёс мужчина, юркнув за угол ближайшего дома, — у нас в ордене появился предатель.       В это же время недалеко от погони разворачивалась другая картина. Полуденное солнце пекло, словно в пустыне, и единственное, о чём мечтал Салих, это побыстрее покончить с насущными делами и вернуться в подземный штаб. Господин Рауль назначил с ним встречу у обелиска Феодосии после полудня, но путь от Галаты до площади возле Ипподрома был неблизкий.       Немного поломав голову над загадкой в дневнике Исхак Паши, юноша быстро пришёл к выводу, что набор букв и цифры связаны между собой. Выстроив анаграмму в нужном порядке, получилось довольно интересное слово — «Менхеперра». Это было именем одного из жрецов Древнего Египта и, насколько хорошо помнил Салих, таким же образом называл себя и Тутмос III, египетский фараон, по приказу которого некогда были воздвигнуты целые комплексы обелисков в Фиве. Один из таких юбилейных монолитов как раз располагался в Стамбуле, привезённый сюда ещё во времена правления византийцев.       Ассасин сомневался, что именно на это хотел указать османский генерал в своих зашифрованных записях: ответ словно бы лежал на поверхности, к тому же ничего необычного в этих обелисках нет, один экземпляр даже красуется в центральной части Большого Цирка[3]. Однако спорить со своим господином было бессмысленно. К тому же они действительно ничего не потеряют, если проверят эту догадку.       «Если только время», — угрюмо подумал ассасин, подтянув на плече кожаную сумку, в которой постоянно носил с собой записи и даже зарисовки из дневника: всё стальное он держал в голове, уповая на свою память. И если она ему не изменяла, далее в расшифрованных текстах дневника было сказано, что «птица — послушник змея на воде». Очередная загадка, к которой не было ключа. Или, по крайней мере, не в этом дневнике.       Миновав высокую арку, Салих на секунду остановился. Впереди открывался потрясающий вид на древний ипподром, но не он заставил юношу помедлить, а тень отбрасываемая каменным сводом, возвышающимся над головой, и журчащая вода, что неспешно лилась из причудливых турецких фонтанов, выполненных в виде небольших решётчатых дворцов. Ассасин подошёл к одному из них, набрал в ладонь прохладной воды, и утолил жажду. Вдоволь насытившись, молодой человек направился дальше.       Спустившись по каменной лестнице, Салих огляделся. Два громадных изваяния красовались на просторной площади; вокруг росли пальмы и кипарисы, однако они были неподвижны из-за отсутствия даже слабого ветерка. Справа на ипподроме были разбиты неглубокие бассейны, возле них ни низеньких скамейках отдыхали горожане. Сеньора Эрмосо же нигде не было видно, хотя час давно был не ранний: даже подопечный каталонца умудрился слегка опоздать.       Юноша решил, что чем раньше они решат вопрос с обелиском, тем быстрее он сможет вернутся в родную Галату, поэтому он тут же приступил к делу. Взглянув на высокий четырёхгранный монолит из асуанского гранита именовавшийся обелиском Феодосия, Салих тут же вспомнил, как в детстве часто любовался им. Матушка его была образованной женщиной и временами знакомила его с загадками древности: вероятно, таким образом, любознательность матери передалась и сыну.       Разглядывая высеченные определённым образом причудливые египетские иероглифы, юноша вспомнил, что не этот монолит сейчас был его главной задачей. В нескольких метрах от него возвышался его брат-близнец, как писал Исках Паша в своём дневнике. Это совпадение весьма воодушевляло сеньора Эрмосо, но для Салиха этого было мало. Ассасин взглянул на грубую копию монолита: это была Ерше Сютун, Ажурная колонна, или колонна Константина, названная в честь византийского императора, который воздвиг её во времена своего правления. Легенды гласили, что некогда колонна была покрыта медными листами, изображавшими военные подвиги, городской быт, жителей столицы, зверей и птиц. Знать бы только, где находилась необходимая ему птица. Юноша обошёл колонну, которую время явно не пощадило: кое-где камень настолько потрескался, что некоторых элементов монолита попросту не хватало.       Наконец, сделав круг, ассасин удостоверился, что все надежды его господина таковыми и остались: не было ни символа, ни слова, которые указывали бы на какую-либо птицу. От досады и зря потраченного времени в этот невыносимо жаркий день Салих в сердцах пнул подвернувшийся ему под ноги камень. Им оказалась одна из осыпавшихся частей ажурной колонны, которая ударившись, разлетелась на несколько кусков. Тут-то юноша и заметил то, что ранее попросту упустил из вида: вымощенный камнем помост обелиска выглядел, словно его сделали недавно: с трёх сторон он был гладким по сравнению с отшлифованными блоками известняка самого монолита, а четвёртая сторона явно отличалась незначительным вкраплением в центре. Ассасин приблизился к камню и присел, чтобы получше его разглядеть. Толстый слой песка и пыли не позволял чётко рассмотреть, что же было изображено на камне. Молодой человек принялся усердно смахивать грязь, и наконец его взору открылся таинственный знак, показавшийся ему весьма знакомым. Символ состоял из перевёрнутого основанием вверх треугольника и венчавшего его крестообразного наконечника.       Вдруг Салих почувствовал, как чья-то тяжёлая ладонь уверено легла ему на плечо.       — Господин, — юноша немного растерялся, увидев возвышающегося над ним каталонца. — Вы меня испугали.       — Удивительно, учитывая, что мы договорились встретится, — Рауль скептически поднял бровь, заглядывая подопечному через плечо. — Что-то нашёл?       — Вряд ли что-то стоящее, — ответил Салих, поднимаясь на ноги и отряхивая руки, — на самом деле, пока вас не было я решил осмотреть обелиск и, хочу заметить, что я был прав — здесь нет ничего, что стоило бы нашего внимания.       — Ладно, — кивнул Рауль, чем сильно удивил юношу, который уже был готов лишиться головы за свой длинный язык, — о причине, по которой ты стал рыться в песке, расскажешь по дороге в штаб.       — Я не рылся в песке, — насупился ассасин, неуверенно подтягивая лямку кожаной сумки. — Я всего лишь коротал время, дожидаясь вас. Кстати, могу я спросить, а где вы были?       Не ожидав от самого себя такой дерзости, Салих всё же поднял голову, поскольку в некотором смысле имел право знать, почему дело, имевшее первостепенную важность, из-за чего у ассасина возникла масса неудобств, вдруг стало совсем незначительным? Рауль обернулся и взглянул на своего слугу пронзительным взглядом, который должен был напомнить юноше его место.       — Простите, я не это хотел сказать... просто теперь мы вернёмся в Перу к сумеркам...       — Это проблема?       — Нет, — живо закачал головой его подопечный, — это тоже хорошо.       Сеньор Эрмосо выдержал долгую паузу, пристально наблюдая за тем, как его подопечным старается найти нужные слова, сжавшись под его суровым взглядом. Когда Рауль уже собрался что-то ответить, его внимание привлекло движение за спиной Салиха. Юноша обернулся и, последовав примеру господина, стал вглядываться вдаль.       — Это же Валерия ханым, — произнёс молодой человек, — а с ней этот итальянец.       Ответом ему было молчание.       — Нас преследуют люди Ибрагима Паши, — произнесла Валерия, как только настигла парочку возле обелиска.       — Что?! — Салих был ошеломлён, а Рауля, казалось, не удивило это известие: он лишь тяжело сглотнул.       — Думаю, времени терять не стоит, — к ним присоединился запыхавшийся Адриано, слегка отставший от Монсини и весьма этим задетый. — И, пожалуй, вам стоит к нам присоединиться.       — Вот они! — прозвучал вдали крик, одного из стражников, преследовавших ассасинов от самих Императорских ворот.       С места рванули все четверо разом.       — Что вы такого натворили, что они вас преследуют? — поинтересовался на бегу Салих: молодой человек обладал достаточной сноровкой и выносливостью, чтобы не отставать от остальных.       — Кажется, мы с мессером Колаянни умеем себя развлечь, — откликнулась Валерия.       — Мы случайно разоблачили личности столичных гостей, — пояснил Адриано, едва не сбив с ног пожилую женщину, внезапно появившуюся у него на пути. — Видимо, они желали остаться инкогнито.       — Какие ещё гости? — навострил уши каталонец.       — Борджиа и Фарнезе...       — Папский сын и папская шлюха, если быть точными, — поправил Валерию Адриано. — Они приехали в сопровождении Гритти, скорее всего, они у него гостят.       — Но мы сомневаемся, — продолжила Валерия, — что тот догадывается о истинной личности своих гостей.       Каталонец больше ничего не спрашивал, однако задумался над возможным сговором между Великим визирем Османской империей, Мануилом Палеологом, почившим для всех во гробу, и самой неординарной парочкой Ватикана: Джулией Фарнезе и её внезапным пасынком, что был младше её всего на один год.