Макабр

      В Топкапы гостей приняли довольно тепло, несмотря на внезапную встречу с Ибрагимом Пашой. Великий визирь не сразу вспомнил, где видел чету Эспозито, зато Чезаре не забыл их жаркий спор на званом вечере у Гритти. Пробыв с гостями всего несколько минут, Паргалы незамедлительно удалился, не удосужившись поделиться тем, зачем он вышел с многочисленной стражей, которая после устремилась в погоню за невидимым врагом. Альвизе же вообще сделал вид, что ничего удивительного не видел, чтобы не дай Бог не навлечь на свою голову беду.       — Если это показной спектакль для устрашения иностранных гостей, — шёпотом произнёс Чезаре, когда они продвинулись вглубь дворцового комплекса, — то меня он не убедил.       — Эта книга так проела ему мозг, что он уже везде видит потенциальных захватчиков, — пожала плечами Джулия и призадумалась. Возможно, во фразе, которую она только что произнесла, есть некая страшная истина, которую итальянка не до конца осознала, однако девушка отмела эту странную мысль, и продолжила любоваться тем, что в жизни никогда бы не увидела. В Первом дворе раскинулись живописные фонтаны и цветущие сады. По пути Гритти с гордостью рассказывал о дворце и его истории, будто бы тот был его собственным.       — А это Ворота Приветствий, — произнёс мужчина, когда троица подошла вплотную к очередной каменной арке, — здесь располагаются конюшни, пекарня и госпиталь, а далее следуют Ворота Блаженства.       Гритти многозначительно посмотрел на Джулию и та, поняв скрытый смысл названия, поморщилась. Османы, кичившиеся своей религией и праведность, не только лицемерят, держа в плену женщин для плотских утех, но и открыто демонстрируют, где это всё происходит. Оказавшись в Третьем дворе, девушка ожидала увидеть сцены похлеще тех оргий, что любил устраивать Чезаре, однако она была крайне удивлена: всё было настолько покойно и блаженно, точно в храме, отчего ей показалось, что Ворота Блаженства имеют и иною суть.       — Здесь находится тронный зал падишаха, библиотека, сокровищница и, разумеется, гарем.       Итальянцы оценили с каким размахом привык жить османский султан. Фарнезе без тени сомнения подумала, что вернувшись к себе, Чезаре воплотит что-нибудь из местного у себя в крепости Форли, которую отобрал у Катерины Сфорца. Однако несмотря на окружавшее их великолепие, повсюду, помимо немногочисленных женщин, облачённых в чадру, сновали вооружённые стражники, готовые в любой момент схватить незваных гостей. Девушка нервно улыбнулась, вспомнив, что их истинные личности до сих остаются тайной. Страшно подумать, если кто-нибудь их выдаст! Джулия машинально потянулась к крестику, тому самому, что был найден у мёртвой служанки во дворце Гритти. Борджиа, у которого вещица находилась всё это время, отдал её утром, видимо, за ненадобностью, а девушка не успела спрятать крестик в надёжное место, поэтому быстро повесила на шею.       Наконец, троица миновала невысокую арку и оказалась в просторном внутреннем дворе одной из построек. По тенью высокой крыши было тихо и прохладно. Преодолев очередной поворот, Гритти остановился возле входа в роскошную палату: белый мрамор был изысканно расписан витиеватыми узорами; на некоторых участках стены вместо камня были вставлены позолоченные решётки, хотя учитывая всё, что им довелось увидеть сегодня, Фарнезе предположила, что они могли быть целиком вылиты из золота.       — Зал для официальных приёмов падишаха, — пояснил Альвизе, указав на закрытые двери. — Придётся подождать, видимо, заседание дивана[1] немного затянулось.       Джулия попробовала заглянуть в узкую щёлку между решётками, однако в помещении было довольно темно, и всё, что она могла увидеть, так это только белоснежные тюрбаны тех, кто находился внутри.       В эту же секунду из-за поворота появилась юная девушка в турецком платье, расшитым золотом, а местами — драгоценными камнями. Незнакомка не прятала лицо, как другие женщины, которых гости встречали на пути ранее, но к макушке её головы крепилась лёгкая изысканная ткань в тон платью, что покрывала волосы и струилась позади полупрозрачным шлейфом.       — Михримах Султан, дочь османского падишаха, — быстро прошептал Гритти и низко поклонился, гости незамедлительно последовали его примеру.       — Сеньор Гритти, — девушка улыбнулась, но за улыбкой скрывалось лёгкое волнение, ведь султанша узнала тех, кто сопровождал посла, в особенности мужчину, который по необъяснимому стечению обстоятельств появлялся ей во сне.       — Позвольте представить вам, — итальянец указал на Чезаре, — Марко Эспозито, венецианский торговец тканями, а это его жена — Марта. Они остановились у меня во дворце, но изъявили желание посетить Топкапы.       Михримах взглянула на девушку, что стояла напротив ней: недурна собой, даже привлекательна. Лёгкое и весёлое настроение дочери падишаха, словно ветром сдуло. Отчего-то защемило сердце, однако девушка быстро вернула себе прежнее самообладание.       — Вот как, — протянула султанша. — Приятно познакомиться.       — Взаимно, — ответила Джулия, слегка наклонив голову: от её зорких глаз не ускользнуло то, каким взглядом одарила её султанша буквально секунду назад.       — Повелитель сейчас очень занят... — обратилась Михримах к мужчинам, но поспешила добавить. — Однако я могу показать госпоже Эспозито гарем. Полагаю, и матушка не откажется познакомиться с нашей гостьей. Вот увидите, вам очень здесь понравится.       Не дожидаясь какого-либо ответа, Михримах взяла Джулию под руку и, одарив её самой приторной улыбкой, потянула за собой; мужчинам же ничего не оставалось, как смотреть им вслед. Султанша, может быть, и хотела казаться вежливой, однако не была настроена рассказывать о местных достопримечательностях, как это ранее делал османский дипломат. Впрочем, Фарнезе и без этого получила удовольствие лицезреть роскошь Блистательной Порты. Восточный стиль, раскрывающийся как в архитектуре целых зданий, так и в мелочах, весьма впечатлял. Кое-где прямо на вымощенной плиткой дороге были разбросаны подушки и цветастые ковры, журчащие фонтаны освежали раскалённый воздух в столь жаркую пору. Возле неглубоких искусственных водоёмов правильной геометрической формы, чья водная гладь была усеяна кувшинками, отдыхали женщины и... мужчины! Не вооружённые до зубов стражники, а обычные мужчины. Нет, всё же необычные.       «Евнухи, — произнесла про себя Фарнезе, — кастраты».       Через некоторое время Михримах провела гостью внутрь гарема, от которого у итальянки захватило дух. Если раньше дворцовый комплекс казался ей чуть меньше Канино, городка, где она выросла, то гарем — это целая страна амазонок.       — Неужели, все эти женщины принадлежат падишаху? — спросила, не скрывая удивления, Джулия, наблюдая с антресоли[2], как множество молодых девушек нежатся на пёстрых подушках или суетятся и хлопочут.       Раньше итальянка думала, что бытующие легенды о внушительных размерах сералей[3] — всего лишь сказки, которыми пугают молоденьких неопытных девушек. Однако какой бы не была правда, стоило признать, что здесь можно было увидеть девушек со всех краёв света: темнокожие африканки, азиатки с узким разрезом глаз, светловолосы, желтокожие, темноглазые... Фарнезе вдруг поняла, что поиски конкретного человека, в частности, некой Сесилии Веньер-Баффо, вероятно, увенчаются полным провалом.       — Да, — прервала её думы Михримах, — все они — рабыни, захваченные с завоёванных земель и привезённые сюда в качестве подарка султану, или купленные на невольничьем рынке. В любом случае, переступив порог гарема, они навсегда прощаются со своим прошлым, становясь собственностью падишаха.       — И как же он успевает всех их… осчастливить?       Султанша усмехнулась и подошла ближе.       — Многие из них ни разу в жизни не видели султана и, скорее всего, не увидят, — покачала головой девушка и добавила. — У повелителя есть одна единственная возлюбленная, любовь к которой никто из его сердца не вытеснит.       — Хотелось бы на неё посмотреть, — пробормотала Джулия, не задумываясь о том, что произнесла это вслух.       Фарнезе прекрасно поняла, что султанша не без гордости вероятно намекает на свою удачливую мать. Будь у Родриго свой собственный гарем, она бы тоже ревностно сторожила двери в его покои. Однако у понтифика и без того много забот церковных и насущных, и он, в силу своего возраста, может терпеть лишь одну сварливую любовницу, хотя поговаривают, что в молодости Борджиа был настолько красив, что женщины просто сами вешались ему на шею. Вероятно, это же унаследовал от него Чезаре.       Раздумывая над этим, девушка не заметила с каким любопытством за ней следила султанша. Михримах тихо усмехнулась, в очередной раз став свидетельницей того, какие чувства пробудило в гостье это зрелище, и направилась дальше, попросив не отставать. Минуя несколько поворотов и пройдя длинный широкий коридор, девушки оказались на просторном балконе. Итальянка сразу же обратила внимание на восседавшую на невысокой оттоманке, обтянутой бархатом и парчой, женщину. Её огненные густые кудри, волнами спадающие на плечи, были украшены затейливой диадемой, усеянной россыпью драгоценных камней. Горделиво приподняв волевой подбородок, она с любопытством смотрела на дочь и сопровождавшую её гостью.       — Матушка, — Михримах присела в поклоне и поцеловала руку матери, — хочу представить вам Марту Эспозито, гостью Альвизе Гритти из Венеции.       Девушка многозначительно посмотрела на мать и та тут же изменилась в лице: брови её удивлённо приподнялись, лицо вытянулось, выражая неподдельный интерес.       — Добро пожаловать во дворец, — произнесла Хюррем на чистом итальянском, слегка сдерживая улыбку, сохраняя приличие. — Присаживайтесь.       Джулия сделала глубокий поклон и присела на подушку напротив Михримах, но прежде мельком восхитилась видом, что открывался с балкона: густые кроны деревьев смешивались с невысокими постройками, за ними расположились портовые склады, причал, корабли и, конечно же, великолепный Босфор, поражающая своими размерами водная гладь, над которой словно над ровной зеркальной поверхностью парили белоснежные чайки. Да, из окна дворца Альвизе вряд ли разглядишь такую красоту, разве что только с крыши.       — Значит, вы живёте во дворце сеньора Гритти, — начала разговор Хюррем, как бы между делом поправляя полы своего изысканного платья. Стоило ли говорить, что султанша заинтересована в этом разговоре, однако своим отвлечёнными движениями показывала, что беседа для неё имеет мало значения.       — Верно, — кивнула Фарнезе, устраивающаяся по удобнее на подушке: несмотря на то, что она была мягкой, было непривычно сидеть, согнув ноги, словно на пикнике, когда твой собеседник возвышается прямо над тобой. — Мы с мужем, венецианским текстильщиком, приехали из Италии, госпожа.       — Ах, родина Данте, — протянула Валиде, взглянув на свою дочь, что сидела поодаль и улыбалась уголками губ. — Великий визирь называет «Божественную комедию» своей настольной книгой.       — Приятно слышать.       — Говорят, он читал его в оригинале, — вступила в разговор Михримах.       — Разумеется, — кивнула Хасеки и вновь обратилась к итальянке. — Ибрагим Паша обладает незаурядными навыками. Наш повелитель души в нём не чает, ему даже посчастливилось породниться с династией, женившись на одной из сестёр падишаха. А вы уже знакомы с ним?       — Да, нас с супругом представили ему на маскараде во дворце сеньора Гритти.       — Неужели?.. — улыбка Хюррем внезапно стала шире: женщина перевела взгляд на дочь, которая едва заметно кивнула, весьма довольная собой. — Ибрагим Паша любит европейские забавы, даже приказал установить во дворе своего дворца идолов — статуи древнегреческих богов. Говорят, у вас за отступление от веры и религии, в Европе придают анафеме.       — Даже священнослужителя могут отлучить от церкви, как монаха Савонаролу, который проповедовал ересь, — подтвердила Джулия, — позже его сожгли на костре.       Заметив, как переглянулись султанши, девушка нахмурилась. До неё вдруг снизошло озарение: османские синьоры, несомненно, чего-то от неё хотят. И это что-то явно связано с Великим визирем. Ну что ж, итальянке не привыкать к светским интригам, она вполне может и подыграть их прихотям, ведь, как и они, Фарнезе не жалует Ибрагима.       — Мой муж как раз вступил с ним в спор, дискуссия была жаркой, такое вряд ли забудешь! — продолжила подогревать интерес Джулия, но её речь прервало внезапное появление на балконе миниатюрной брюнетки.       — Михримах Султан, — поклонилась она, — по вашей просьбе привезли новые ткани.       — Спасибо, Сесилия, я посмотрю их позже.       Фарнезе вдруг нахмурилась, затаив дыхание. Какова вероятность встретить в султанском гареме хотя бы двух девушек с одинаковым именем и происхождением? Насколько могла помнить итальянка, та Сесилия, которую она намеревалась искать, была племянницей венецианского дожа[5]. Интересно было разузнать что-нибудь про эту брюнетку, застывшую в смиренной позе.       — Михримах, — послышался голос Хюррем, — ты забыла, что я нарекла её другим именем?       Девушка слегка опешила, видимо, она действительно запамятовала, а её мать тем временем обратилась к служанке.       — Нурбану, будь добра, принеси угощений для нашей гостье.       Девушка слегка присела, сделала в почтении три шага назад и ушла прочь.       — И о чём же они спорили? — продолжила разговор Валиде.       Джулия недоуменно уставилась на султаншу: то ли от того, что уже потеряла нить разговора, то ли размышляя о том, не та ли это Сесилия, что умудрилась каким-то образом послать весточку с мольбой о помощи в дом османского дипломата. Хюррем же осеклась, решив, что сильно надавила на итальянку, продемонстрировав чересчур резвый интерес.       — Если это не личное, разумеется, — продолжила та, слегка улыбнувшись.       — Спор, как ни странно, касался женщин. Ибрагим Паша утверждал, что женщине в гареме живётся лучше, чем в свободной Европе.       — Мне всегда казалось, что у европейской женщины столько же прав, сколько и у рабыни в гареме, — подала голос Михримах, разглаживая подол своего платья и смахивая с него несуществующие пылинки, — но в гареме всегда есть шанс повысить свой личный статус.       — Также же, как и в Европе, повысить статус можно лишь за счёт мужчины, — ответила Джулия. — Однако в гареме гораздо велика перспектива быть запертой в четырёх стенах до конца жизни, ни разу не увидев того, кто может вас возвысить. Кажется, именно на это вы намекали во время нашего предыдущего разговора: сотни девушек, переступив порог гарема, прощаются со своим прошлым, чтобы стать бесправными рабынями, навсегда забытые и всеми покинутые.       — Многие идут в гарем добровольно, чтобы получит прекрасное образование и по истечению положенного времени быть успешно выданной замуж, — поправила итальянку Хюррем, — если наложница не попадёт к падишаху, она не останется в четырёх стенах до конца своих дней, — султанша сделала паузу, а Фарнезе очень захотелось знать, где они найдут столь большое количество завидных женихов, если женщина, сидящая перед ней, делает всё возможное, чтобы те никогда не увидели султана. — К тому же, смею добавить, о наших гаремам известно по всему миру в той или иной степени, а ваши мужчины делают из своих любовниц тайну. Внебрачные дети так и остаются бесправными, порой даже не догадываясь о своих родителях. И женщины, вступив в брак, так же остаются бесправными.       — Не всегда, — покачала головой Фарнезе, попутно вспомнив, как Родриго Борджиа, будучи уже понтификом, признал Лукрецию, Чезаре и Хуана своими детьми, — во всём есть исключение. Статус женщины определяется статусом её мужа. Брак рассматривается как некий договор, где главными являются престиж и титулонаследование. Порой будучи замужем, женщина может позволить себе всё, что душе угодно, ибо больше не является обузой для своей семьи. Некоторые мужья смотрят на измены сквозь пальцы, либо по причине равнодушия, либо оттого, что бояться самого любовника. К тому же, если муж часто находится в разъездах, в его отсутствии можно и заскучать. В таком положении женщина вольна любить, кого хочет, даже если это не муж.       — А вы любите своего мужа? — внезапный вопрос Михримах застал Джулию врасплох.       — У меня есть и муж, и любовник, — ответила, наконец, итальянка, — существование одного не мешает жить другому. Женщина может добиться лишь той власти, на которую осмеливается. Здесь я даже соглашусь, что умная женщина и из падишаха сделает раба.       Хюррем слегка улыбнулась, видимо, ей понравилась эта лесть. Юная султанша не произнесла ни слова, лишь пристально наблюдала за гостьей. Мысли её были неведомы никому. В это же мгновение на балконе снова появилась Нурбану, только теперь уже с большим подносом сладостей и напитков. Как только служанка поставила поднос на низенький столик, Фарнезе присмотрелась к ней.       — Сесилия, — позвала девушка, отчего Нурбану слегка оторопела. — В Риме глубоко почитают святую по имени Сесилия, она покровительствует музыке, — пояснила девушка, когда султанши удивлённо на неё покосились.       — Эта рабыня — ваша соотечественница, — откликнулась Валиде. — Остров Парос входит в состав Венецианской республики. Не так ли, Нурбану?       — Да, госпожа.       Как только служанка ушла, Хюррем пригласила гостью к столу. Джулия едва могла скрыть свою улыбку: пытаясь разведать у неё про Ибрагима Пашу, они, сами того не ведая, познакомили её с Сесилией, которую бы она тщетно искала в одиночку в столь большом дворце.       Вечером того же дня Фарнезе показали роскошные апартаменты для неё и её «супруга». Спальня была просторной и, как утверждали слуги, на таких удобных перинах спят только лишь члены правящей династии. Как только Джулия осталась наедине с самой собой, она стала с интересом рассматривать изысканные восточные безделушки: на низеньком резном столике возле разобранной на ночь софы красовалось небольшое зеркальце на тонкой плетёной ножке; высокий очаг в углу был выполнен в форме башенки наподобие тех, что украшают Ворота Приветствий. Подойдя к окну, итальянка провела рукой по холодному металлу решётки и внезапно почувствовала себя, словно птица, запертая в клетке.       — Какой изумительный ковёр, — произнёс Чезаре с немалой долей издёвки, как только вошёл в покои.       Мужчина подошёл к турецкому столику из орехового дерева украшенного арабесками, восточным орнаментом из геометрических фигур, и взял дольку сочного инжира.       — Попридержи коней, бычок, — прервала его Джулия, отойдя от решётчатого окна, — ты ещё не знаешь, с кем мне довелось встретиться...       — А кровать просто восхитительна, — Борджиа отложил фрукт.       Итальянка закатила глаза. Кажется, мужчина не желал слушать никого, кроме себя: последствие нескончаемой самовлюблённости и эгоизма! Однако девушке стало не до смеха, когда итальянец в два шага резко сократил расстояние между ними и рывком подхватил её на руки.       — Кальян затуманил твой разум? — возмутилась девушка, пытаясь выбраться из крепких мужских объятий.       — Разве ты забыла тот маскарад, что устроила у себя во дворце? Признаюсь, Папская тиара шла тебе к лицу.       — К сожалению, Родриго наказал за ту проделку только меня.       В эту же секунду Фарнезе полетела прямиком на роскошные перина, что так расхваливали оттоманские слуги, и тут же оказалась придавленной тяжёлой тушей. — Сейчас не время, идиот! У меня есть то, что поможет нам найти Книгу.       Чезаре словно ужалило: он мгновенно застыл, перекатился на бок, попутно хохоча.       — С этого и надо было начинать, женщина! Новость о Книге отрезвляет не хуже ледяной воды.       — Сомневаюсь, — встав на ноги, девушка расправила складки платья и взглянула на собеседника через плечо, — ты ведь часто думаешь совсем не головой.       — Я бы поспорил с тобой, но хочется послушать, что ты разузнала.       Фарнезе прошлась по комнате и присела на резной табурет.       — Я нашла Сесилию Веньер-Баффо.       Выражение лица мужчины красноречиво давало понять, что ему это имя ни о чём не говорит.       — Ну, ту девушку, — продолжила Джулия, — чьё письмо мы нашли в доме Гритти.       — А тебе не приходило в голову, что это какая-то ловушка? Может быть, и нет никакой Сесилии, а если и есть, то она ведёт двойную игру: предположим, ты нашла ту самую девушку, но как только ты расскажешь ей про нас, она сдаст нас своим новым хозяевам. Возможно, даже самому Ибрагиму.       — Если бы ты её видел, то не стал бы так говорить. Девушка живёт здесь на правах рабыни. Я пыталась даже заговорить с ней, непринуждённо обратиться, но она так испугалась, словно за разговор со мной её побьют палками!       — Видимо, так и есть, — ответил Чезаре, растянувшись на софе и вздохнув, — когда принц Джем приехал в Рим, он часто проводил время со мной и Хуаном, рассказывая о нравах своей родины. Женщин в гареме жестоко наказывают от побоев палками до смертоубийства в водах Босфора. Но что нам с этой Сесилии?       — Я же уже говорила: мы сделаем из неё шпиона: всё, что происходит в этих стенах, мы будем узнавать из первых уст. Пусть последит немного за делами во дворце, а взамен мы пообещаем свободу.       — «Пообещаем свободу» — звучит красиво.       Девушка отмахнулась от пессимистично настроенного Борджиа.       — Я договорюсь с твоим отцом. Родриго не упустит шанса стать покровителем доброй христианки, он точно что-нибудь придумает.       — К лику святых за это его вряд ли причислят, поэтому лишние заботы ему не нужны, — заключил Чезаре. — Вся Италия раздроблена на мелкие воюющие между собой княжества, а османы грозятся захватить всю Европу. Думаю, на подобном фоне твоя просьба покажется ребяческой прихотью. К тому же ты ещё не переманила девушку на свою сторону, ты сама сказала, что она не имеет права ни с кем говорить, так что не строй далеко идущие планы.       — Я подкараулю её и использую чёрную магию, которой меня научила одна ведунья в Риме, — итальянка мигом просияла от своей затеи, не обращая внимания на скептический взгляд собеседника, — я вызову доверие у этой девушки и она откроется нам!..       — Пощади, Джулия, — усмехнулся гонфалоньер, — во мне ты вызываешь только смех.       Фарнезе зловеще улыбнулась в ответ, но ничего не произнесла. За всё время практики, девушка успела окончательно убедилась в том, что магия не только сказочный атрибут. Поэтому, как только за окном стемнело и весь гарем погрузился в сон, Джулия покинула покои и аккуратно проследовала по коридору к антресоли, откуда было видно общую гаремную комнату. Итальянка остановилась и прислушалась к тишине. С уверенностью решив, что Сесилия спит в общей комнате, Фарнезе направилась к лестнице, ведущей вниз. Внезапно послышался шум и в дальнем конце коридора показался слабый свет.       Джулия, не раздумывая, сбежала по лестнице вниз и нырнула в тень под лестничную арку. Сердце билось, словно за девушкой гнался бешеный пёс, свет же становился всё ярче. На свой страх и риск Фарнезе высунулась на долю секунды, чтобы разглядеть того, кому же не спиться в столь поздний час. К неподдельной радости, страдающим бессонницей оказалась Сесилия! Судьба ли, или вмешательство тёмных сил, о помощи которых неустанно молила итальянка, но упускать такой шанс было нельзя. Как только Баффо миновала последнюю ступеньку, девушка схватила ту за руку и потянула под лестничную арку. К счастью Сесилия не успела издать ни звука и при этом умудрилась не уронить свечу, которая угрожающе качнулась в подсвечнике.       — Не бойся, — прошептала Джулия, схватив бедняжку за плечи, — я хочу тебе помочь.       — Кто вы? — только и смогла вымолвить напуганная итальянка.       — Меня зовут Джулия Фарнезе, мы виделись сегодня с тобой на балконе у османских синьор, помнишь?       — Фарнезе? — голос девушки слегка задрожал. Сесилия слышала эту фамилию, когда жила ещё на родине: одна из самых влиятельных семей Италии, к тому же приближенные самого Папы.       — Именно, — подтвердила та, глядя Баффо прямо в глаза, — а я знаю, кто ты, поэтому и хочу тебе помочь.       — Я бастард, никому нет до меня дела, — итальянка отступила на шаг, но была вновь поймана цепкой хваткой.       — Ты хочешь остаться в этом дворце, влачить жалкое существование на правах рабыни, прислуживать этим безбожникам? Ведь некогда ты была свободной женщиной Венецианской республики! Я дам тебе свободу, и обещаю, ты не пожалеешь. Я увезу тебя в Рим, где тебя ждёт будущее…       — Но вы хотите что-то взамен, — недолго думая, произнесла Сесилия.       — Я приехала сюда инкогнито, никто не знает, кто я такая, — Джулия мягко положила правую руку между ключиц собеседницы. — Моя цель — выведать тайны Ибрагима Паши. Ты живёшь во дворце и можешь мне помочь. Просто наблюдай за ним; докладывай, куда он ходит и с кем встречается. Многого от тебя не требуется: только пришли весточку и я вознагражу тебя за любую информацию.       Произнеся последнюю фразу, Джулия мигом выбралась из укрытия и, оглядевшись, ринулась вверх по лестнице, не дав Сесилии возможности ответить.

***

      Весь вечер Рауль провёл в своём доме, заперевшись в четырёх стен. Вернувшись днём, мужчина первым делом навестил больную мать, которая с радостью сообщила, что чувствует себя намного лучше. Женщина с гордостью объявила, что нашла в себе силы спуститься днём в гостиную и почитать. Однако же эти силы быстро покинули её, отчего бедняжка заснула едва ли не сразу после прихода сына.       Сеньор Эрмосо спустился вниз, налил себе хереса и, забрав в собой бутылку, прошествовал в кабинет, где провёл остаток дня наедине с самим собой. Мужчина не мог простить себя за слабость, которую проявил сегодня утром, и подлость, которая едва не стоила Адриано и Валерии жизни. Рауль покачал головой и сделал очередной глоток.       Этим утром мужчина намеревался потренировать на ристалище новобранцев, которые вступили в ряды гильдии совсем недавно. Однако его планам не суждено было сбыться. Спустившись в гостиную, первым, что увидел Рауль, были его ассасинские клинки. Каталонец тут же побледнел, ведь он попрощался с этой ценной для него вещицей, когда бежал от Палеолога и Ибрагима Паши. Медленно подойдя ближе, ассасин заметил, что рядом лежала небольшая записка. Развернув клочок бумаги, мужчина прочёл короткое сообщение: «заброшенная мечеть, Каракёй».       Сеньор Эрмосо без промедления ринулся вон из гостиной. Перепрыгивая через ступеньку, каталонец поднялся на второй этаж. Отворив дверь в комнату своей матери, Рауль похолодел: спальня была пуста.       — Сынок? — позади послышался женский голос. — Что-то случилось?       Мужчина обернулся и увидел перед собой мать.       — Ничего, всё хорошо, — ответил он через пару секунд. — Почему ты не в постели?       — Я услышала шум и решила посмотреть. Думала, Валерия пришла проведать нас.       — Нет, матушка, это всего лишь я.       Немного успокоившись, сеньор Эрмосо подошёл к женщине поближе, аккуратно сжал её плечи и поцеловал в лоб. Повернувшись, Рауль покинул свою мать, оставив её в замешательстве, и спустился вниз. Решительным шагом направившись в гостиную, ассасин, не раздумывая, надел на запястья свои клинки. Ещё раз взглянув на записку, мужчина тут же бросил её в камин, где ещё с ночи теплился огонь.       Выбравшись на улицу, Рауль прибавил шаг, не желая терять ни секунды. Мужчина знал точное расположение заброшенной мечети, которая до сих пор находилась на реконструкции из-за обрушившегося некогда минарета. Добравшись до неё за пару минут, каталонец помедлил. Внутри было темно, точно в склепе: слабый дневной свет едва пробивался сквозь узкие решётчатые оконца под куполом; строительные леса громоздились, занимая всю площадь; пыль витала в воздухе, образуя плотную искрящуюся пелену. Собравшись с духом, Рауль шагнул внутрь. Оказавшись в центре недостроенного мусульманского храма, каталонец принялся ждать. Наконец, его чуткий слух уловил слабый шорох, что раздался позади.       — Добро пожаловать, — уверенный голос Ибрагима Паши нельзя было спутать ни с чем.       — Я так и знал, — горько усмехнувшись, сеньор Эрмосо медленно повернулся к Великому визирю: ассасин до последнего лелеял хрупкую надежду, что Паргалы не причастен к этому делу. — Что всё это значит?       — Я вижу, вам понравился мой подарок, — произнёс Ибрагим, заметив на запястьях собеседника клинки; Рауль ничего не ответил, тогда Паша неспешно сделала шаг вперёд. — Полагаю, я предоставил достаточно времени, чтобы как следует подумать.       — Назначить встречу в мечети очень символично для грека некогда исповедующего христианство, — ассасин с усмешкой покачал головой. — Сложно доверять человеку, который не отличается постоянством.       — На моём месте так поступил бы каждый: забыл бы прошлое, родину, своё имя... чтобы начать жизнь заново, — закончил Паргалы после короткой паузы, обойдя Рауля со спины.       — И веру?       — И даже веру.       — Побойтесь Бога.       — Бог, которого мы сегодня поминаем и без устали страшимся, придумали люди, — Ибрагим явно потерял терпение, — вам ли этого не знать.       Кажется, разговор в тупик.       — А у вас милый дом, — наконец, продолжил Паша. — Не просторно ли для двоих?       — Угрожаете? — поинтересовался Рауль. — Как предсказуемо.       — Ты даже не представляешь, чем я могу тебе угрожать.       — Только глупец не усомнится, что я стану работать на такого человека, как ты.       — Каждый из нас желает своим близким добра, — внезапно произнёс Ибрагим, — такова человеческая природа. И хоть твоя мать проживёт от силы год, ты же хочешь, чтобы она встретилась с Господом не раньше, чем ей отпущено?       Этого каталонец стерпеть не смог. Мужчина выпустил один из клинков, в два шага приблизился к визирю и взял его за грудки. Хотя в целом ассасин сохранял самообладание, гнев всё же отразился на его лице: чёрные брови были резко сведены на переносице, ноздри расширены, губы сжаты в тонкую линию.       — Парадокс, — усмехнулся ему в лицо Паргалы, — ведь это ты в моих руках, Хавьер.       Рауль тотчас побледнел и ослабил хватку. Отпустив через секунду своего противника, мужчина продолжал пристально глядеть в сверкающие ехидным блеском карие глаза Ибрагима. Тот с удовольствием наблюдал за тем, какие эмоции, вызвали у ассасина его слова.       — Правильно, — похвалил мужчина внезапное смирение каталонца. — Только подумай, я могу разрушить твою жизнь, как некогда это сделал ты сам. Стоит ли напоминать тебе твоё прошлое?.. Или лучше посвятить в него других?       Паша коротко усмехнулся и вмиг стал серьёзным.       — Говори, — грубо приказал он, — что вы замышляете?       Ответом ему было молчание.       — Говори!.. У тебя всё равно нет выбора. Фердинанд Арагонский сжёг тысячи людей и за меньшую провинность.       — Мы патрулируем Императорские ворота, — с неохотой признался Рауль, опустив взгляд.       — Зачем? — нахмурился озадаченный Паша и, недолго размышляя, ответил сам. — Вы ищите книгу.       Сеньор Эрмосо не успел бы ничего ответить, даже если бы захотел. Широкая улыбка растянулась на лице Великого визиря, что, повернувшись к выходу, зловеще расхохотался, точно сам дьявол.       Внезапный шум входной двери вывел каталонца из задумчивости. По всей видимости, кто-то, не церемонясь, проник в дом. Рауль мгновенно встал на ноги, но незваный гость его опередил: на пороге появился Салих, лицо его выражало неподдельный восторг.       — Что-то случилось?       Казалось, юноша потерял дар речи. Вместо ответа он потряс книгой, которую всё это время держал в руках. Она была довольно старая и потрёпанная, некоторые листы в ней не были скреплены и выбивались из общей стопки.       — Книга из нашей библиотеки?       — Не просто книга, а...       — Старинная книга, — кивнул каталонец, продолжив фразу своего подопечного, и присел обратно в кресло.       Молодой человек усмехнулся и, решив, что словами он не объяснит, подошёл ближе и положил книгу в раскрытом виде на стол. На пожелтелых рваных страницах красовалась старинная арабская вязь и странные слегка выцветшие от времени незамысловатые символы в виде различных геометрических фигур.       — Алхимия? — ассасин скептически поднял бровь. — Превратим Великого визиря в золотую статую?       — Лучше, — ответил Салих, указав пальцем на один из знаков. — Откроем сокровищницу, которую он ищет.        Папская область, Ватикан              — У него снова был приступ эпилепсии, — послышался за дверью беспокойный голос Иоганна Бурхарда, апостольского протонотария[1] Папского двора. Высокий человек с крупными чертами лица преградил собой вход в покои понтифика.       — Прямо во время службы? — встревожился Гасет: вероятно, мужчина был в неведении, поскольку голос его заметно дрогнул.       — Именно, поэтому я настоятельно не советую сейчас его будить.       — Но Его Святейшество лично послал за мной полчаса назад, — продолжал настаивать Франческо.       Наступило непродолжительное молчание. Итогом же немой борьбы стала победа Гасета.       — Хорошо, — выдохнул, наконец, Бурхард, по-видимому, отступив от дверей на шаг. — Можете войти.       Через секунду скрипнула дверь. В покоях царил полумрак; лишь в канделябре, что украшал рабочий уголок Родриго, догорали свечи. Каноник осторожно прикрыл дверь и остался стоять на месте, словно ожидая разрешения, ступить дальше.       — Наш час ещё не пришёл, — послышался слегка хриплый голос понтифика. — Мы ещё не умерли.       Видимо, Борджиа слышал разговор за дверью и был не рад тому, что его уже списали со счетов. Гасет направил взор к кровати, где под навесом балдахина покоился его испанский друг. На месте Папы Франческо не был бы столь оптимистичен, ведь ещё совсем недавно эпилепсия означала одержимость дьяволом: вряд ли набожные подданные стерпели бы этот нюанс, учитывая, какая и без того ходит молва о понтифике.       — Вы посылали за мной... — начал разговор Гасет, оставив подсвечник, что держал всё это время в руках, на прикроватный столик, и присел на высокий стул возле постели друга.       — От Чезаре до сих пор нет вестей?       Мужчина медленно покачала головой. То, насколько успешно шли дела в Стамбуле, можно было только догадываться.       — Джулия тоже не пишет нам, как обещала, — пробормотал вполголоса понтифик едва ли не обиженным тоном, обращаясь, скорее, к самому себе. — Ни единого письма... Мы не можем больше ждать, нужно послать за ними.       — Ваше Святейшество, — нахмурился муслим, — кого же мы можем послать? Ваш сын и Джулия были единственными более или менее надёжными людьми.       — Есть у нас кое-кто на примете, — отозвался Александр VI после недолго молчания.