Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 17 сентября, среда Этим утром мы очень рано позавтракали и уехали на машине (за нами следовала еще одна) в Вюрцбург. Конрад непременно хотел показать мне работы своего любимого немецкого резчика по дереву. — Когда-то я уговорил весь мой класс съездить в этот город, чтобы посмотреть античное святилище в крепости Мариенберг и работы Рименшнайдера (1). Мадонна в нашей часовне сделана им. Ее купил мой дедушка; он прятал ее от нацистов в амбаре, а потом переправил в Швейцарию. Они отбирали у владельцев католические реликвии, а он был открытым противником режима. Отца отправили воевать в Россию, потому что он отказался вступить в СС. Дед так и не простил за это Германию и не вернулся туда после войны. Он многое сделал для восстановления нашей страны, но предпочитал жить в Вадуце или в Лондоне. — Я и не знал, что у вашей семьи были проблемы с властями во времена Третьего Рейха. — Проблемы — это громко сказано, особенно в сравнении с тем, что пришлось пережить другим людям. Мы не любили режим, и нам был невыносим тот факт, что они украли наши символы и традиции. Дед чуть не ударил Гиммлера по лицу за его «арийскую интерпретацию» (2) происхождения Иисуса Христа; он избежал концлагеря только благодаря хорошим связям в Ватикане. Нацисты не могли себе позволить пойти на конфронтацию с Леоном XXIII (3) и проглотили оскорбление, но все сыновья деда были отправлены в горячие точки. Мои дяди Клаус и Конрад не вернулись с фронта — только отец, и он не любил говорить о том, как воевал под Сталинградом и как возвращался оттуда пешком в Германию. К счастью, все деньги семьи хранились в Швейцарии, иначе бы нацисты их конфисковали. Наш замок под Гюстровом забрали и передали в пользование СС, поэтому русские его и разбомбили. Я даже не знаю, есть ли смысл его восстанавливать. Как тебе известно, я родился в 1957 году в Цюрихе, и помню, что в нашем доме до 1968 года жили беженцы из Кёнигсберга (4). Одна из моих нянь была оттуда, и она рассказывала мне, что русские приказали ей покинуть свою деревню и дали на сборы пять часов, иначе её бы расстреляли. Она шла пешком оттуда до Мюнхена, прячась от солдат в любой форме. В конце концов она получила паспорт Красного Креста и осела в Швейцарии. Вишня и яблоня, которые тебе так нравятся, из Судетской области (5), и семена, из которых они выросли, — это всё, что садовник отца смог оттуда привезти. Он посеял их и саженцы подарил моему отцу. — Не знал об этом. — Это было тяжелое время для всех, — тихо сказал Конрад, взмахом руки отгоняя воспоминания. — Так вот, я ухитрился уговорить учителя поехать в Вюрцбург, и наш класс побывал в Резиденции (6) и на виноградниках, но когда мы пришли в музей в крепости, учитель сказал моим одноклассникам: «Нет, вы туда не пойдете. Там слишком хрупкие вещи для ваших неловких рук. Оставайтесь во дворе, а вы, Линторфф, идите внутрь». Я посмеялся над словами учителя. — Это ты мне так намекаешь, чтобы я хорошо себя вёл и ничего не трогал? — Было бы неплохо. Возможно, его призрак до сих пор охраняет скульптуры от моих одноклассников! Приехав в город, мы сразу отправились в замок на вершине холма, откуда открывался вид на виноградники и реку Майн, и мне очень понравилось это место, солнечное и светлое. — Вюрцбург никогда не был очень богат, промышленности здесь нет, но зато хорошие вина. Я влюбился в это место, и Конраду пришлось чуть ли не силком тащить меня в музей, чтобы смотреть скульптуры. Когда я увидел эти невероятные фигуры людей, то испытал то же непередаваемое ощущение, что охватило меня при взгляде на "Пьету" в Соборе Святого Петра. Хотя Рименшнайдер творил свои шедевры в те времена, когда в искусстве и архитектуре господствовала готика, он не раскрашивал скульптуры, и оттого они, со своим реализмом и живостью, выглядят как ренессансные. Конраду пришлось выгонять меня из музея, иначе бы мы опоздали на обед у Гуттенберг-Заксенов. В качестве компенсации он купил мне альбом скульптора и отдал его только вечером, со смущенным видом ребенка, который плохо себя вел. Резиденция Гуттенберг-Заксенов располагается в тридцати километрах от города и представляет собой строение в стиле барокко, окруженное виноградниками. Подозреваю, что посадки занимают площадь порядка 60—70 акров, и по европейским стандартам это очень много. Здание явно нуждается в ремонте, особенно окна, но у кого сейчас есть деньги, чтобы заменить двести окон по 10 000 евро каждое, как сказал мне Алассан. Я и не подозревал, что содержать дом так дорого. Может, стоит спросить при случае Фридриха, сколько мы тратим на обогрев, электричество или просто на уборку? Или не стоит. У меня может случиться сердечный приступ. …По гравийной дорожке наша машина въехала в большие ворота и припарковалась у входа, где уже стоял школьный автобус. Конрад изумленно взглянул на него, и тут из-за угла дома к главному входу ринулась орава детей, чуть не затоптав нас, и скрылась внутри. Мы с ужасом посмотрели друг на друга, и я сказал: — Видимо, Гуттенберг-Заксены планируют пережениться на всех европейских семействах. Тут детей тридцать, не меньше. За школьниками шла женщина в джинсах. — Привет. Вы, должно быть, Конрад и Гунтрам. Я скажу деду, что вы здесь. Я — Элизабет Грин. — Мы по очереди пожали ей руку. — Если не сложно, не могли бы вы подождать здесь минутку? Мне нужно отвести ребят в мастерскую, пока они всё тут не разнесли, — сказала она и бегом бросилась за детьми. Мимо нас не спеша прошло трое учителей; казалось, их совершенно не интересует, что делают их ученики. — Ты что-нибудь понимаешь? — спросил я Конрада, слегка раздосадованного тем, что ЕГО оставили ждать у дверей. — Вообще ничего. Но это похоже на школьную экскурсию. Владельцы поместий вынуждены прибегать к подобным мерам, чтобы содержать недвижимость, но обычно ты либо находишь спонсора, либо, если здание имеет историческую ценность, получаешь помощь от государства. — Как хорошо, что я из среднего класса, — сказал я. На губах Конрада промелькнула усмешка. Тут из дома вышел молодой человек лет тридцати, почти такой же высокий, как Конрад, и с заразительной улыбкой поприветствовал нас, сообщив, что он — Алассан Гуттенберг-Заксен, второй сын Герхарда Гуттенберг-Заксена. Конрад секунду в шоке смотрел на него, но быстро овладел собой. Всё же светское воспитание — великая вещь. Я же подумал: «Ладно, милый, теперь-то ты не сможешь сказать, что я выгляжу как Гуттенберг-Заксены». Алассан был черен, как ночь, имел приятное лицо и родился в Кот-д’Ивуар. — Мой брат, Эберхард, постарается успеть к чаю, но сегодня его класс поехал на однодневную экскурсию в Мюнхен. Он работает школьным учителем, а я ветеринар. Моя сестра Луиза приедет сразу после обеда. Ей нужно забрать своего ребенка из детского центра. Пойдемте, я отведу вас к дедушке. Он в библиотеке. Когда молчать дальше стало невозможно, Конрад спросил: — Что здесь делают дети? — Это пятиклассники из Вюрцбурга. Они приехали на целый день — посмотрят виноградники, послушают о выращивании винограда и виноделии, спустятся в погреба. А напоследок их ждет небольшая лекция по геральдике. Элизабет, моя жена, рассказывает им о драконах, грифонах и единорогах и объясняет, почему они изображены на вашем гербе. Кажется, у них еще намечается пикник в саду. Дедушка во время экскурсий прячется — это чересчур для его нервов. — Могу себе представить, — пробормотал Конрад. Да уж, нашему герцогу нужен день отдыха после ежегодного вторжения в пасхальное воскресенье — и неважно, насколько он любит это мероприятие. Мы вошли в дом. Внутренняя отделка выглядела проще, чем в замке Конрада и некоторых других, где мне доводилось бывать, но сохранила стиль, будучи при этом не слишком перегруженной. Конрад изумленно посмотрел на бархатные веревки, натянутые в проемах некоторых дверей. — Это чтобы держать детей и туристов подальше от комнат. Семья больше не пользуется парадными помещениями. Мы все живем в восточном крыле, а эти только для демонстрации. Хуже всего свадьбы; люди с трудом понимают, почему только новобрачные могут фотографироваться внутри. Хотите экскурсию по дому? Дедушка говорил, что вы интересуетесь фарфором, мой герцог. — Может быть, позже. Не хочу заставлять барона ждать. — Разумеется, сэр. Сюда, пожалуйста. Мой отец помнит вас со времен каникул на Зюльте. — Как он поживает? — Хорошо. Вы увидитесь с ним за чаем. Этим утром ему пришлось дежурить в больнице. Пять лет назад он вернулся из Сомали из-за пошатнувшегося здоровья; условия жизни в миссии для него теперь слишком тяжелы. — Печально это слышать. — Ему стало гораздо лучше, и он думает о возвращении, но дед ему запретил — в свои восемьдесят четыре он все еще управляет семьей, — сказал Алассан, прежде чем постучаться в массивную деревянную дверь. Глубокий голос пригласил нас войти, и я страшно занервничал. Этот человек — младший брат моей бабушки, почти как дедушка для меня, и я не знал, как он меня примет. Я замер перед придерживаемой Алассаном дверью, но Конрад подтолкнул меня. Сидевший за письменным столом старик поднялся, обогнул стол и быстро прошел к нам, глядя на меня так, словно не мог поверить, что я здесь. Не сказав ни слова, он обнял меня и, словно ребенка, погладил по голове. — Ты копия Жерома, дитя! Где ты был все эти годы?! После его смерти мы не могли тебя нигде найти. Тетя твоей матери не имела представления, где ты есть, и после всего, что случилось с де Лилями, мы боялись, что, возможно, твой отец сделал что-то подобное с тобой. Он был так подавлен после смерти твоей мамы, и всё случилось так быстро. Ты действительно всё это время жил в Аргентине? Жером говорил Герхарду, что ты в Нью-Йорке. — С трех лет я жил в Буэнос-Айресе. Мои дела вел юрист. — За эти годы я не раз говорил с герцогом, как с твоим законным опекуном, но и он не мог тебя найти. Сибилл чуть с ума не сошла от горя. Мы услышали о тебе только в 2003 году, но ты не проявил желания общаться с нами. — Я всегда считал, что вы не интересуетесь мной. Мой юрист говорил, что вы не ответили ни на одно из его писем. — Мы ничего не получали, — пораженно сказал Удо. — Где ты жил? — В закрытой школе в Буэнос-Айресе. До восемнадцати лет мое образование оплачивалось из наследства отца, потом средства закончились. — Очень странно. Твой отец унаследовал несколько миллионов марок от моей старшей сестры, не говоря уже о фамильных драгоценностях, которые сестра поделила между Жеромом и Роже, так как Паскаль должен был получить бòльшую часть состояния твоего дедушки. — Ни о каких драгоценностях или чем-либо подобном я не слышал. Я видел описание собственности, и там значилась только маленькая квартирка на Монмартре, которая была продана за месяц до смерти папы. Плюс наличные на счете, открытом на мое имя, и всё. Еще после него мне осталось несколько семейных фотографий. — Ты очень похож на него, но глаза как у моей сестры, — сказал Удо, рассматривая меня. — Алассан, не мог бы ты проверить, накрыли ли обед? Алассан молча кивнул и вышел из комнаты. Дождавшись, пока он закроет за собой дверь, Удо подошел к Конраду и поклонился. — Мой Грифон, принимать вас в моем доме — это большая честь. Простите, что я не использую ваш титул в присутствии членов моей семьи. Мой внук не принадлежит к Ордену, так как его отец в 1990 году покинул Орден. — Благодарю вас за приглашение и буду рад, если вы станете называть меня по имени. Вы всё равно что дедушка Гунтраму, — отвечал Конрад, протягивая руку. — Это частный визит, сэр. — Спасибо, Конрад, и, пожалуйста, зовите меня Удо. Мой сын Герхард до сих пор скорбит о событиях, связанных с изменой. Он не разделяет наших убеждений и предпочел покинуть Орден. — Отец Гунтрама понимал наши пути и вел себя как один из нас. Гунтрам — сын своего отца, Удо. Несмотря на то что он был очень молод, когда вернулся к нам, Гунтрам заслужил уважение и признательность Совета. Он выполняет обязанности Консорта к полному всеобщему удовлетворению. — Рад это слышать. Если Гунтрам простил все обиды, причиненные его роду, тогда и у нас нет больше претензий к вам. — Я никогда не считал Гуттенберг-Заксенов участниками покушения на мою жизнь, Удо, и ничего против вас не предпринимал. — Спасибо вам, что все еще считаете нас своими поставщиками вина. Ваше имя открывает для нас многие рынки. — Я рад, но это просто частный визит, предпринятый для того, чтобы Гунтрам мог познакомиться со своей семьей. Я растерялся: эти двое знают друг друга? И разговаривали обо мне раньше? Неужели Гуттенберг-Заксены действительно рассматривали возможность усыновить меня? Я был в смятении. — Давай, Гунтрам, расскажи мне, почему ты не захотел связаться со мной, когда приехал в Европу? — Я понятия о вас не имел. Отец ни разу не упомянул Гуттенберг-Заксенов, разве что бабушку. Он никогда не говорил, что у меня есть право на титул, как потом объяснил мне мой юрист. Он не особо ладил со своими братьями, и моему юристу ничего не было известно о событиях 1989 года. Да я и сам о них узнал только в 2005 году. Он только сказал мне, что ему не удалось установить контакты с семьей отца. Папа никогда не упоминал ни о ком из вас, только о маме. Я знаю, что у нее были тети, но считал, что они умерли. — Неужели все это время ты жил один? — с ужасом спросил Удо. — Я жил в закрытой школе, сэр, там никогда не остаешься один, — нервно улыбнулся я. — И никаких контактов с другими членами семьи? — Нет — только отец и я. О его смерти мне сообщил директор школы через десять дней после случившегося. — Невероятно, — пробормотал Удо. — Я несколько раз говорил о тебе с герцогом, поскольку через две или три недели после кончины твоего отца получил копии документов, где Конрад значился твоим законным опекуном. — Да, так оно и было, но мы не смогли тебя найти, — невозмутимо сказал Конрад. Я был потрясен. Неужели в 2005 году, когда мы с ним разругались, он не врал: он на самом деле пытался разыскать меня? Он показал мне те бумаги как доказательство, что мой отец действительно рассматривал его как подходящего для меня опекуна, но я так и не поверил, что он искал меня. Мне стало стыдно за свое недоверие. — Мы искали тебя во Франции, Америке и Германии, но ничего не вышло. Мы обращались в полицию, но они тоже не смогли ничего узнать. Ты жил под своим настоящим именем? — спросил Удо. — Да, разумеется. Родители некоторых учеников знали, что мой дед принадлежал к французской аристократии, но я никогда не верил в свое благородное происхождение, пока не узнал, что это действительно так. Кто-то из родителей обнаружил это, когда нам задали рисовать наши фамильные древа в качестве школьного проекта. Папа никогда не упоминал о наших корнях, и среди его бумаг никаких подтверждений не было. Я думал, что я просто однофамилец тех де Лилей. — Но семейные фотографии, которые перешли тебе от отца, наверняка были сделаны в Сен-Сире! А это огромный замок, один из наиболее хорошо сохранившихся во Франции! Неужели его изображение на фотографиях не натолкнуло тебя ни на какие мысли? — Я думал, они всего лишь проводили там каникулы. Отец никогда не говорил, что этот замок — его родной дом. Насколько я понимаю, он расходился во взглядах со своим отцом. — Да, это так. Жером, как и мой Герхард, был свободомыслящим человеком. Если бы он не встретил твою мать, он сбежал бы вместе с Герхардом в Африку, — вздохнул Удо. — Жером терпеть не мог формальностей, а твой дед был очень строг со своими детьми. Даже я вставал по стойке смирно, когда он входил в комнату, — он засмеялся. — Я до сих пор не понимаю, почему моя вольнодумка-сестра вышла за него замуж. Банкир и пианистка. — Её пианино досталось мне; оно теперь в Цюрихе. — Да, Жерома она любила больше других сыновей, и характером он пошел в нее. Под внешней серьезностью скрывался мятежник. Он был поистине благородным человеком, с экстраординарным интеллектом — возможно, это передалось ему по отцовской линии, не от нас. Паскаль тоже был умен и очень прагматичен, чего не скажешь о Роже, но мальчик делал всё, что мог, учитывая его средние способности. — Каково ваше мнение о Роже? — вступил в разговор Конрад. Я бы предпочел, чтобы он не задавал этот вопрос. — Роже? Он был милым мальчиком, немного испорченным, но все младшие дети таковы. Ему всегда нужен был тот, кто направит его, потому что он терялся, когда был предоставлен сам себе. Он обладал веселым нравом, и люди сразу же влюблялись в него. Мой Герхард был его лучшим другом. После смерти их матери Жером практически вырастил Роже, которому тогда было всего десять. Его школьные годы стали полной катастрофой. Он был чрезвычайно импульсивным, никогда не задумывался о последствиях своих действий, и его отцу приходилось с ним нелегко. По словам моего сына, то, что мы привыкли называть переходным возрастом, всего лишь проявление синдрома дефицита внимания плюс гиперактивность. Без помощи Жерома Роже и в школе бы не доучился, и он так и не закончил бухгалтерские курсы. Вот почему он работал биржевым брокером — это занятие все время держит человека в напряжении. Что с ним стало дальше, я не знаю. Он прекратил контакты с нами после женитьбы в начале восьмидесятых, а после 1989 года мы о нем больше не слышали. — У вас есть еще дети, кроме Герхарда? — спросил я, потому что был сыт по горло этой темой. — О, конечно, Герхард — старший сын. Младший — Оскар, он работает во Франкфурте в страховой компании; Оскар еще холостяк, но мы надеемся, что он в конце концов возьмется за ум и женится на своей подружке. Моя дочь Хильдегард замужем за хирургом, живет в Кёльне. Она воспитательница в детском саду; своих детей у нее нет. Герхард уже сделал меня прадедушкой. В ранней молодости он женился на Марии Райффен, и у них родился Эберхард; ему сейчас тридцать три, и он школьный учитель. Но этот брак не продлился долго. Они уехали в Африку с маленьким Эберхардом, и через месяц жена Герхарда вернулась и подала на развод. К счастью, она не отдалилась от нас, и я имел возможность общаться с моим внуком. Годом позже в Кот-д'Ивуаре Герхард снова женился — с Алассаном вы уже познакомились и скоро увидите Луизу. Они все вернулись в Германию несколько лет назад, так как здоровье Герхарда не позволяло ему оставаться там дольше. Алассан изучал ветеринарию, а Луиза журналистику, но она не работает по специальности. Она вышла замуж за мусульманина и решила посвятить всё свое время детям. Ее муж из Дубая, они познакомились, когда она брала у него интервью для журнала, для которого в то время работала. Он служит в одном из их банков. Чтобы выйти за него замуж, она перешла в мусульманство. Между нами, Герхард никогда особо не интересовался религией, и его дети некрещеные. В свои пятьдесят восемь он слишком взрослый, чтобы его ругать. Когда Удо упомянул про смену религии, клянусь, Конрад побледнел, но быстро взял себя в руки. — У Алассана две маленькие дочки четырех лет. Вы увидите их, когда Луиза приведет домой троих малышей, — Удо посмотрел на Конрада, и его явно позабавило его пустое лицо. — Гуттенберг-Заксены с годами изменились; теперь мы можем придать вашим семьям мультикультурный колорит; белокурые принцессы закончились. Ну разве что Эберхард женится, но я в этом сомневаюсь, — Удо почти смеялся, видя, как шокирован Конрад. Я усмехнулся, и тут, к облегчению моего любимого, вернулся Алассан и объявил, что всё готово. Это был самый веселый обед в моей жизни, не похожий ни на один из тех, куда меня приглашали за последние семь лет. Неформальная обстановка и хорошая еда, ничего пафосного или чопорного, полное самообслуживание. Бедному Конраду пришлось самому отнести свою тарелку в раковину, и он растерялся, решая, должен ли «расслабиться» и вести себя как остальные, или стоит подождать и нарушить негласное правило хорошего гостя. Я всего лишь однажды видел, как «наш герцог» ест на кухне; это было в Венеции, и он съел кусок пирога, кроме того, тогда он был «на каникулах» и мог себе позволить делать «безумные» вещи. Маленькая столовая примыкала к кухне, обед готовила Хельга, их старая экономка, и она сидела с нами за столом. Из окна доносился шум: школьники устроили пикник в саду и пытались спустить лодки на воду. Хельга уже хотела идти спасать живущих в пруду мальков осетра, но Удо пожал плечами и сказал: — Оставь их, все мы когда-то были детьми. Они приехали из города. Учителя проследят, чтобы они убрали мусор после себя. Главное, чтобы они не добрались до коллекции фарфора, остальное неважно. Гуттенберг-Заксены оказались вполне нормальными людьми, и я быстро нашел общий язык с Алассаном и его семейством. Мой «дедушка» развлекался, шокируя Конрада рассказами об успехах партии зеленых в Германии, потом переключился на виноградники и методы экологически чистого производства, и Конрад очень обрадовался перемене темы. В разговоре выяснилось, что Алассан первые годы учился в Африке, но в пятнадцать лет, когда умерла его мать, уехал в Германию. Его сестра приехала позже, а последним из-за болезни почек домой вернулся их пятидесятидвухлетний отец. — Спасая свои домашние задания от коз, я понял, что хочу быть ветеринаром, — рассказывал Алассан. — Теперь у меня свой приемный кабинет в Вюрцбурге. Экскурсиями, свадьбами и прочим занимаются жена Алассана и Мария Райффен — это хороший источник дохода и облегчает уплату налогов. По утрам сюда приезжают школьники, после обеда наступает очередь свадеб и конференций. Производство вина помогает содержать дом (но этого недостаточно) и семью. Удо спросил Конрада, не хочет ли тот посмотреть старинные семейные портреты, и они ушли, а я остался в саду с моими «кузенами». К тому времени как мы сели пить кофе, вернулась Луиза с детьми; она очень тепло приняла меня и стала расспрашивать о занятиях живописью. Нужно послать ей по экземпляру старых и новых книг. Она замужем, у нее сын; у Алассана две совершенно очаровательные дочки. В четыре из больницы вернулся Герхард. Он точно врач, потому что, едва взглянув на меня, сразу спросил, хорошо ли я себя чувствую. Пришлось признаться, что у меня больное сердце, и он проверил мои таблетки. Конрада он поприветствовал по-дружески — они знакомы с тех пор, как на Зюльте играли в одном и том же поло-клубе. Герхард сказал, что я выгляжу в точности, как мой дядя Роже. Радость какая… — Я очень хорошо помню твоего отца. Меня каждый июнь отправляли во Францию практиковаться во французском, и Жером должен был приглядывать за мной и Роже. Мой отец и не подозревал, что мы говорили в основном по-немецки, когда играли. Мы любили подоводить Жерома, но он был очень терпелив с нами; сколько раз он проверял мои сочинения, прежде чем отдать их частному учителю, которого каждое лето нанимали, чтобы помочь Роже с заданиями и натаскать меня в языке. — Вы были знакомы с моей матерью? — Очень коротко. Когда твой отец женился, я проходил интернатуру и практически жил в больнице Гамбурга. Она умерла, когда ты родился, и мы потеряли связь — Жером погрузился в депрессию и не хотел ничего, кроме работы. Последний раз я видел его на твоем крещении в семейной часовне. Твой дед был очень горд, что наконец в семье родился мальчик, потому что у Роже была дочь, а у Паскаля — две дочери. Мальчик появился позже. — У меня создалось впечатление, что отец и дед не ладили. — Да, это так. Твой отец был свободомыслящим человеком и паршивой овцой в своей семье. Революционером по сравнению с дядей Арманом (дед Гунтрама. — Прим. пер). И в довершение ко всему женился на девушке без состояния и имени, послав бедную Сибилл к черту. Они не ладили, но Жером всё же был его сыном. Так или иначе, дядя обрадовался, что теперь есть кому передать фамилию, и, надо признать, твой отец потешил его эго, назвав тебя Гунтрамом и покрестив, как только вернулся из Штатов. Последнее, что мы о тебе слышали, — это что ты живешь в Нью-Йорке у одной из теть твоей матери. — Я переехал в Буэнос-Айрес, когда мне было три. Самые ранние воспоминания — это наша тамошняя квартира. Нью-Йорк вообще не помню. — После исчезновения твоего отца и вашей семьи мы пытались установить местонахождение Роже, но, как я понимаю, он уехал в Южную Африку. Мы даже несколько раз обращались к Линторффу, но ничего не выяснили. Не понимаю, почему твой отец не связался с нами. Пусть мы несколько лет не общались, но семья есть семья. Я уехал, но брат с сестрой остались в Германии, как и наш отец. — Не представляю почему, — вздохнул я. — Я всё меньше и меньше его понимаю. По крайней мере, эта версия событий не противоречила тем историям, которые рассказывал мне Николя Лефевр о том времени, когда отец был начинающим юристом. Герхард сказал, что он всерьез собирался уехать с ним в Африку, что после смерти мамы работал на износ, зарабатывая для меня деньги, потому что не очень-то рассчитывал на наследство и предпочитал сам делать себе состояние. Когда мы собрались пить чай в саду — с Конрадом, который вернулся из своего тура с патриархом, — приехала высокая пожилая женщина, мне ее представили как Сибилл фон Липпе. По-настоящему элегантная и аристократичная, с седыми волосами и фантастическими голубыми глазами. Должно быть, она была очень красива в молодости. Увидев ее, Конрад посерел, и я удивился, когда она — после представления и энергичного поцелуя со словами «Ты так похож на своего дорогого отца, волосы и глаза, видимо, со стороны твоей матери» — просто сказала: — Здравствуй, Конрад. Сколько лет прошло... — Мадам, — вот и всё, что он сказал в ответ. — Пожалуйста, не надо со мной так официально. У меня больше нет дел с твоей семьей, Конрад. Ты был еще мальчиком, когда все случилось. Это не твоя вина, что твоего друга обманом заставили вступить в брак. Как его звали? — Фердинанд фон Кляйст. Он развелся в 2003 и следующей весной собирается жениться. — Надеюсь, теперь он счастлив. Прожив двадцать лет с этой змеей, он заслуживает самого лучшего. — Фердинад добровольно женился на Гертруде. — Знаю, но это был нечестный прием, Конрад. — Сибилл, я ей поверил, а жениться его заставили мои дяди. — Я здесь не для того, чтобы говорить об этом. Я только хотела встретиться с Гунтрамом на нейтральной территории. Я ошеломленно смотрел на них. Какое отношение ко всему этому имеет Фердинанд? Он был слишком молод для нее! Должно быть, вид у меня был ошарашенный, потому что она сжалилась надо мной и во время чая решила все объяснить. — Я вторая жена Теодорика фон Линторффа. Мы поженились, когда ему было за пятьдесят, а мне двадцать, и я ухаживала за ним во время болезни, потому что была профессиональной медсестрой. У него диагностировали рак костей, и в конце жизни ему пришлось очень нелегко. — Сибилл — жена папиного кузена, отца Гертруды и Георга, — коротко пояснил мне Конрад. — И он хотел отдать мне всю свою художественную коллекцию помимо того, что я должна была получить как его жена — 50 % всех его денег. — Теодорик не ладил со своими детьми и хотел контролировать их деньги, пока они не станут старше, — мрачно сказал Конрад. — Если точнее, им причиталось только 26 % его состояния, и он уже передал мне две свои компании. Гертруда, младшая, была довольно буйной и своенравной и доводила отца до бешенства. Георг был не лучше, так что Теодорик внес в завещание пункт, по которому они должны были получить деньги либо в тридцать пять лет, либо когда вступят в брак и заведут детей. Средства поместили в трастовый фонд под мой контроль. Твой отец, Конрад, ужасно злился, что ему приходится делить власть с женщиной, а твой дядя Герман чуть не заработал язву. Я шокированно смотрел на нее. Гертруда? Ледяная блондинка? Буйной? Но по лицу Конрада я понял, что это правда. — Чтобы ускорить получение наследства, она соблазнила лучшего друга Конрада и заявила, что беременна от него. Можешь вообразить скандал: молодой лейтенант воспользовался невинностью юной девушки. Фердинанд женился на ней меньше чем через месяц, а на четвертом месяце она избавилась от ребенка. — Мы не можем быть в этом уверены, — начал Конрад защищать свою кузину, но Сибилл только подняла бровь, и он замолчал. Похоже, мы можем быть уверены. — Фердинанд сделал всё возможное, чтобы продолжить карьеру в армии и сохранить свой брак. Судья имел право отдать ей эти деньги на содержание будущего ребенка. — Я не претендую на ее деньги, Конрад, и ты это знаешь. Меня до сих пор расстраивает другое. После смерти Теодорика в 1968 году я увязла в судебных тяжбах о наследстве с Георгом, которого поддерживали Карл Хайнц и Герман фон Линторфф. В марте 1969 в Париже на благотворительном приеме я познакомилась с твоим отцом, Гунтрам. Мой дорогой мальчик, ты очень красивый молодой человек, но твой отец был потрясающе хорош. Не только привлекателен с этими его зелеными глазами, но и чрезвычайно умен. Я уставился на нее. Она и мой отец? Когда? Почему? Я взглянул на Конрада, но его лицо оставалось непроницаемым. Он только спросил: — Ты хорошо себя чувствуешь, Гунтрам? — Да, конечно. Просто не ожидал всё это услышать. — Мадам, Гунтраму в связи со слабым здоровьем противопоказаны стрессы. Прошу нас извинить, — очень холодно сказал ей Конрад, поднимаясь со стула. — Прошу тебя, Конрад. Я в порядке, — сказал я, слегка коснувшись его руки, чувствуя, что он вот-вот перейдет в свой «психопатический режим». — Поверь мне, Конрад, о Жероме я могу сказать только хорошее. У него была самая прекрасная душа на свете. Когда всё это произошло, вы были детьми и, наверно, не знаете эту историю, или мою версию этой истории, — сказала ему Сибилл и повернулась ко мне. Молодые Гуттенберг-Заксены вышли из-за стола, с нами остались только Удо и Герхард. — Как я уже говорила, я познакомилась с твоим отцом, молодым студентом юридического факультета, и отчаянно влюбилась в него. Я только что стала вдовой и приходила в себя после очень тяжелого периода жизни. Я глубоко любила Теодорика, его последние дни были ужасны. В то время мне приходилось защищать его завещание в суде, а Линторффы пытались выкинуть меня из моих компаний. У меня были очень плохие отношения с Карлом Хайнцом, и это еще мягко сказано. Энтузиазм твоего отца и его любовь к жизни просто очаровали меня, и я потеряла голову из-за мужчины, вернее, юноши, на восемь лет моложе меня. Я даже помогала на кухне для неимущих и переводила деньги в некоммерческую организацию, в которой он работал. Мы пару раз сходили на свидание, и я попросила его жениться на мне, но он отказал, сказав, что не любит меня. Я была в отчаянии и несколько раз повторяла свое предложение, но он не соглашался и возвращал мои письма нераспечатанными. — Николя Лефевр говорил мне, что семья отца ополчилась на него из-за его отказа жениться на очень богатой женщине, когда он был студентом, — растерянно сказал я. — Сначала я думала, что главная проблема — разница в возрасте, но однажды вечером, в 1971 году, твой отец пришел ко мне и сказал, что я должна быть очень осторожна с Линторффами и его собственным отцом, потому что они хотят уничтожить меня; они нашли несколько моих старых писем и хотят инициировать новое расследование обстоятельств смерти моего мужа — полный абсурд, Теодорик умер на глазах у тридцати докторов — и предложили Жерому много денег, чтобы он женился на мне и получил контроль над моими компаниями. Он показал мне письмо от Германа фон Линторффа. Жером повторил, что не любит меня, но они не имеют права так со мной поступать. — Этого я не знал, — медленно сказал Конрад. — Мне говорили, что ты — авантюристка, соблазнившая Теодорика. — Могу себе представить, — весело сказала она. — Жером был хорошим человеком, тогда как остальные пытались отобрать у меня деньги и уничтожить меня. Ну, теперь понятно, почему мой дед был так зол на папу: он испортил всю подковерную «работу» Ордена. Спорю на сотню франков, что из-за его непокорности они потеряли огромные деньги. — Твой отец, Конрад, купил часть моих компаний по очень хорошей цене, просто чтобы восстановить контроль над ними, и я выплатила Гертруде ее деньги, когда она вышла замуж в 1981 году. Георг получил свои в 1976 и купил остаток акций банка на кредит, выданный его собственной семьей. — Я знаю. Георгу пришлось потратить всю свою прибыль за семь лет, чтобы вернуть мне кредит, а вы всё еще контролируете 22 % банка. Она предпочла проигнорировать его замечание и снова посмотрела на меня. — Когда я узнала, что твоя мать умерла, я некоторое время подождала, а потом снова пришла к Жерому. Он опять отказал мне, заявив, что уже женат на Сесиль, хотя я предлагала ему усыновить тебя и дать тебе семью, Гунтрам. Он потрясен своей потерей и твоим рождением, сказал он мне. Он не знал, что делать, и выглядел таким потерянным. Очень расстраивался, что его семья не приняла его жену и пыталась его использовать. — Я ничего этого не знал. Он никогда не упоминал о вас, мадам. — Понимаю. Ты был маленьким ребенком. Я ни на одну минуту не поверила, что Жером имеет какое-то отношение к банкротству «Креди Овернь». — Мой отец был порядочным человеком, я уверен в этом, — сказал я, чувствуя себя неуютно из-за того, что вместо того чтобы более энергично защищать его доброе имя, в каком-то смысле защищаю мутную историю, которую Орден сфабриковал, чтобы уничтожить моего отца. — Да, разумеется. Тебе следует им гордиться. Жером очень тебя любил. Он показывал мне твои фотографии и рисунки. Я до сих пор храню петуха, которого ты нарисовал в пять лет. Он висит в рамочке у меня в офисе. У тебя был большой талант, потому что многие спрашивают меня, где я приобрела такую любопытную вещь. Я покраснел и сказал: — Я занимался все эти годы. Теперь я рисую профессионально, хотя и закончил экономический. — Была бы рада повидать тебя снова, Гунтрам. Ты сын, которого у меня не было. — Я живу в Цюрихе, мадам. С Конрадом и нашими двумя детьми. Из-за здоровья я не могу много путешествовать, — коротко сказал я. — Если позволишь, я бы тебя как-нибудь навестила. Я быстро взглянул на своего любимого и обнаружил, что он уже на взводе. Плохой знак, а я не хочу испортить наш шанс восстановить прежние мирные отношения. — Не могли бы вы дать мне свой адрес — я как-нибудь напишу вам. Кривовато, знаю, но это единственный вариант, пока я не успокою тигра и не уговорю его, что Сибилл вовсе не собирается затащить меня в постель, принимая меня за моего отца. Она выглядит достаточно сообразительной, чтобы понять, что означают слова «я живу с Конрадом и нашими двумя детьми». Мы долго разговаривали, ладно, Сибилл и Удо устроили мне перекрестный допрос насчет моей учебы, жизни в Аргентине, друзьях, планах и большом К. Для Конрада это стало последней каплей, и он объявил, что нам пора возвращаться в гостиницу, поскольку уже семь, а нам еще час с лишним ехать. Я попрощался и послушно пошел за ним, понимая, что всё это уже чересчур для него. Всю обратную дорогу он был молчалив; ужинали мы практически одни, и он ограничился разговорами о нашем посещении музея и о том, что, возможно, завтра к нам заглянет Михаэль Делер. Когда мы пошли спать, я спросил, что с ним такое творится, потому что лично я очень рад, что встретился со своими родственниками (пусть дальними, но все равно), и они оказались очень приятными людьми. Я поблагодарил Конрада за то, что он позвонил им, сам бы я никогда не собрался, и так далее. — Гунтрам, я сделал это потому, что тебе нужно знать свои корни. Не совсем то, что я ожидал, но я тоже считаю, что они прекрасные люди. Слишком богемные для меня, но добрые. Однако мне не понравилось, что Удо позвонил этой женщине и не предупредил меня о ее приезде. Отец был очень плохого мнения о ней, и многие годы она доставляла мне головную боль. Она не смиренная голубица, как может показаться. В бизнесе она настоящая волчица, за эти годы она увеличила свое состояние в несколько раз. Ее средства сейчас вложены в индустрию моды, сталеплавильные заводы и во многое другое. У нее несколько строительных объектов в Латинской Америке и Азии. Ее состояние — одно из самых крупных в Германии. 3,5 миллиарда евро, по моим оценкам. — Ну и в чем проблема? Полагаю, она не часть Ордена. — Ни за что! Она стоила моей семье несколько сотен миллионов, и я не верю ее заявлению, что якобы мой дядя заплатил Жерому де Лилю, чтобы тот женился на ней и восстановил контроль над ее компаниями, который мы потеряли. Мой отец выкупил ее долю в 1978 году и одолжил деньги Георгу, чтобы тот сделал то же самое. Нам пришлось отдать ей бòльшую часть наших свободных средств. Всё было сделано совершенно легально. Суды взяли нашу сторону; к тому же, стоимость ее активов перед продажей оценили три независимые международные рейтинговые агентства. — Что же такое ценное для вашей семьи у нее имелось, что вам пришлось заставлять ее продавать? — Около 22 % «Линторфф Приватбанка», 35 % «Мекленбургской страховой компании», 36 % Рурского промышленного конгломерата. Она была камушком в ботинке моего отца. — Я понятия не имел об этом. — Мы заплатили ей всё, что присудил суд, и это было далеко не дешево! Она использовала эти деньги для приобретения разорившихся компаний, а в 80-х перепродала их после «очистки». Она — как ненавистный тебе Гордон Гекко (7), только в дизайнерской юбке. Представляешь, сколько людей предпенсионного возраста она оставила без работы? И признай, что бестактно приходить к вдовцу и предлагать усыновить его ребенка, — говорил он мне, все больше и больше раздражаясь. — Пожалуйста, Конрад, мне не хочется портить такой чудесный день ссорой. Я не прочь встретиться с ней и посмотреть, что ещё она может рассказать об отце. И это всё. Или она знает что-то такое, из-за чего мы с тобой опять поссоримся? — Нет, она никогда не состояла в Ордене и не имеет понятия о событиях 1989 года. Мы всегда друг друга не любили, но наша вражда — не более чем деловое соперничество. Меня беспокоит, что она может тебя понапрасну взволновать. — Худшее я уже знаю, милый. Если это сделает тебя счастливее, я не буду ей писать. — Это твое решение, Гунтрам. Так что я сейчас не сплю, сижу, пишу на ноутбуке. Будет лучше, если я забуду обо всем этом, пока не решу, что хочу сделать. Стоит также поговорить с Николя. Возможно, он знает больше об этом деле.

--------------------------------------------------------------------------- -------------------------- -------

Гунтрам проснулся от лихорадочных поцелуев Конрада и, улыбаясь, с готовностью ответил на его пыл. Они занимались любовью медленно, наслаждаясь каждым моментом с уверенностью, которую дают долгие близкие отношения. — Сейчас только девять? — воскликнул Гунтрам, взглянув на свои часы, оставленные прошлым вечером на тумбочке. — Во сколько же ты меня разбудил?! — В семь утра, чтобы нам хватило времени побыть вдвоем. В одиннадцать придет Михаэль, у нас будет совещание, а потом он останется на обед, — весело ответил Конрад. — Псих! — рявкнул Гунтрам и запустил в него подушкой. — У нас же каникулы! — Если мы сейчас встанем, позавтракаем и немного погуляем в лесу, то как раз успеем вернуться к началу собрания, — усмехнулся Конрад, забавляясь хмурым видом своего любовника. — Похоже, Моника тебе больше не нужна, — проворчал Гунтрам, и Конрад рассмеялся: даже после семи лет совместной жизни Гунтрам до сих пор не оставил попыток подольше поваляться в постели. «Не в этой жизни, котенок». Окончательно проснувшись, Гунтрам пошел умываться и одеваться; бесполезно спорить с Конрадом, если он твердо намерен весь день носиться как ненормальный. «У него точно в роду был Кролик Энерджайзер, а если подумать, то и не один». Они позавтракали в ресторане гостиницы, и Конрад сказал Гунтраму, что, по словам хозяина, здесь есть симпатичная тропинка, которая ведет к пруду, где водятся лягушки и цапли. — В семидесятых из-за загрязнения окружающей среды цапли почти исчезли из этих мест, но в последние годы они постепенно возвращаются. Летом здесь еще можно встретить аистов. Без четверти одиннадцать они вернулись с прогулки. Конрад сразу ушел в номер, чтобы взять ноутбук и по просьбе Гунтрама захватить блокнот и коробку с карандашами. Гунтрам удивился, когда хозяин гостиницы подошел к нему и сообщил, что в фойе его ожидает дама. Он вошел внутрь и обнаружил там Сибилл фон Липпе, с царственным видом расположившуюся на одном из диванов в компании молодой женщины. Он подошел к ним и поздоровался, немного покраснев, когда Сибилл обняла его и коротко поцеловала в щеку. — Мне хотелось встретиться с тобой, прежде чем я улечу в Америку на целый месяц. У меня там остались нерешенные вопросы — мы собираемся купить несколько компаний. У меня кое-что есть для тебя, но, к сожалению, рейс моей секретарши из Нью-Йорка задержали, и она не успела вовремя привезти эту вещь, поэтому я не смогла отдать ее тебе вчера. — Вам вовсе не стоило… — начал Гунтрам, но она улыбнулась и сказала: — Ерунда. Считаю, что это скорее твое, чем мое. Твой отец отдал мне ее в 1988 году, и я все годы хранила ее, потому что знала, какое значение имела для него эта вещь. Теперь, когда я познакомилась с тобой, считаю, что она должна быть у тебя, — сказала Сибилл, кивнув на большой тонкий прямоугольник, завернутый в простую белую бумагу. — Что это? — Открой и посмотри сам, — улыбнулась она. Гунтрам взял пакет и положил его на кофейный столик; вторая женщина в это время деликатно удалилась, оставив их вдвоем. Под внимательным взглядом Сибилл Гунтрам осторожно разорвал бумагу, уже предполагая, что внутри картина. Но он удивился, обнаружив, что под оберткой скрывался портрет стройной молодой женщины с тонкими, пропорциональными чертами лица, расчесывающей перед овальным зеркалом каштановые волосы. Ее глаза светились умом и добротой. В плане мастерства художника ничего выдающегося в портрете не было, но сердце Гунтрама чуть не выпрыгнуло из груди, когда он увидел подпись «С. де Лиль». — Это автопортрет твоей матери. Она написала его в 1978 году, и с тех пор твой отец с ним не расставался; тяжело заболев, он отдал его мне и просил хранить. Мы были хорошими друзьями. Когда Удо позвонил мне и рассказал, что ты приедешь к ним, я решила привезти картину из Нью-Йорка и отдать тебе. — Портрет очень красив, но у моей матери были голубые глаза, — сказал Гунтрам, и тронутый, и ошарашенный одновременно. — Я знаю, но Жером сказал мне, что ей всегда хотелось, чтобы у нее были карие глаза, как у ее теток. Почему-то она не любила цвет своих глаз и говорила, что с голубыми глазами неприятно быть на солнце, их слепит, и неудобно рисовать на натуре, а солнечные очки для художника не выход. У нее на солнце всегда болела голова. Возможно, поэтому она изобразила их серыми, но, кстати, если поближе посмотреть на твои, то в темноте они тоже кажутся серыми. Гунтрам улыбнулся, потому что у него была та же проблема; на солнце он всегда присматривал себе тенистый уголок, чтобы сделать набросок. Свет — это хорошо, но иногда его слишком много. Он отмечал мельчайшие детали на картине: голубую кофточку без рукавов, маленькую нить жемчуга, беспечно брошенную на комоде рядом с щеткой, заколками для волос и старинной маленькой фарфоровой коробочкой с браслетами и кольцами. — Жером говорил, что эта шкатулка принадлежала твоей бабушке, и он отдал ее твоей маме, когда они познакомились. Она хранила там свои украшения, а этот жемчуг был ее любимым. Он подарил его ей на их первую годовщину. — Вы много о них знаете. — Скажу честно, я была очень расстроена, когда твой отец женился, но мы стали друзьями после ее смерти. Он мне много рассказывал о ней, и я в конце концов поняла, что он никогда не полюбит никакую другую женщину. За эти годы у меня было несколько связей, и я переросла свою одержимость Жеромом. Я просто очень благодарна ему за то, что он помог мне сохранить мое состояние и дал много ценных советов. — Как тебе повезло, — ухмыльнулся Конрад, незаметно подойдя к ним, и увлекшийся ее историей Гунтрам подпрыгнул от неожиданности. — Здравствуй, Сибилл. — Конрад, — холодно отозвалась она. — Смотри, Конрад, это мама нарисовала себя. Я не знал, что такой портрет существует, — сказал Гунтрам, с восторгом глядя на подарок. — Сибилл привезла его мне, и я не знаю, как ее благодарить. Разве он не чудесен?! — Разумеется, — проворчал Конрад. «Да, теперь от нее просто так не избавиться. Что она задумала на этот раз? У Гунтрама ничего нет, и если она захочет атаковать меня через него, она мертва». — Гунтрам, почему бы тебе не отнести картину в номер? Боюсь, здесь она может испачкаться. — Да, ты прав, Конрад, — немного растеряно сказал Гунтрам. «Что с ним опять такое? Не может же быть, чтобы он ревновал, и к кому! К женщине, которая годится ему в матери!» — Прошу меня извинить, Сибилл, я вернусь через десять минут, — послушно сказал он, прекрасно понимая, что сейчас неподходящий момент для того, чтобы затевать с Конрадом спор. — Конечно, Гунтрам, — сказала она и снова села, с пренебрежением глядя на Конрада. Дождавшись, пока мальчик уйдет из фойе, и убедившись, что их никто не слышит, она сказала: — Непривычный для тебя антураж, Конрад. Последствия кризиса? — Свадьба у родственников в субботу. Гунтрам любит, чтобы всё было как можно проще. Роскошь заставляет его нервничать, ему нужна спокойная обстановка, — жестко ответил Конрад, не желая садиться рядом с ней. — Он совсем как его отец, — вздохнула она. — Чего ты хочешь на этот раз, Сибилл? — С такими манерами, как у тебя, Конрад, я не удивляюсь, что ты никогда не был женат. Ты копия своего отца. — Мой отец имел серьезные причины быть таким. И он очень верно судил о людях. Ты до сих пор не ответила на мой вопрос. — Я просто хотела получше его узнать. Да, я любила его отца, и, если бы была возможность, без колебаний усыновила бы Гунтрама. Хочу убедиться, что он достоин стать моим наследником. Я была бы благодарна, если бы ты позволил мне с ним общаться. — Должен признать, Сибилл, это одна из самых щедрых взяток, которые мне когда-либо предлагали, — ухмыльнулся Конрад. — Оставь Гунтрама в покое. Он больше чем достаточно получит от меня. От тебя ему ничего не нужно. — Разве это не он должен решать? — Почему ты пришла к нему именно сейчас? Где ты была, когда он жил на тысячу долларов в месяц? Он никогда не упоминал тебя. Я очень хорошо тебя знаю, Сибилл. — Я искала его, но нигде не нашла. Как и ты. Конрад бесстрастно взглянул на нее и рыкнул: — Я предупредил тебя, Сибилл, он — мой. Возвращение Гунтрама в компании Михаэля, Моники и троих менеджеров из хедж-фонда предотвратило назревающую ссору, и противники снова вспомнили про воспитание и хорошие манеры. Конрад вынужден был отправиться на совещание, но, уходя, он слышал, как Гунтрам спрашивает гостью, не хочет ли она с ним пообедать в ресторане гостиницы. Герцог подал незаметный знак Мирко, и серб бесшумно подошел к нему. — Всё время держи Гунтрама в поле зрения, — тихо велел ему Конрад. — Он не должен выходить с ней из здания. Она из масонов. Всё ясно? — Да, мой герцог, — ответил Мирко и бросился за Гунтрамом, который уже повел ее в ресторан. * * * Мирко сидел в углу, в пустом зале, глядя на женщину и гадая, кто она такая. Герцог всегда был очень сдержан в выборе слов, и то, что он употребил слово «масоны», было плохим предзнаменованием. В данный момент она расспрашивала Гунтрама о его прежней жизни, и это было удачно для Мирко — он смог узнать больше о своем новом подопечном. Когда она задала вопрос о герцоге, Гунтрам вежливо увильнул от ответа и начал расспрашивать ее о своем отце. «Умный мальчик. Никогда не верь им». Через час женщина сказала, что ей пора ехать; Гунтрам проводил ее до машины и, опередив шофера, открыл ей дверцу. Она поцеловала его и по-матерински потрепала по щеке, взяв с него обещание писать ей и прислать что-нибудь из его картин. Гунтрам снова поблагодарил ее за портрет и помахал рукой вслед отъезжающей машине. — Кажется, в твоем словаре отсутствует слово «тактичность», Мирко. Горан не говорил тебе, что шпионить нехорошо? — Гунтрам бросил на него убийственный взгляд, подходя ближе. — Я всего лишь следую приказу, Лорд Консорт, — отвечал Мирко, подбирая слова так, чтобы мальчик понял, что это прямое распоряжение герцога, и ничего личного в этом нет, поскольку дело касается Ордена. Гунтрам закатил глаза и пошел обратно в фойе, чтобы забрать карандаши и блокнот. Если повезет, до чая он сможет спокойно порисовать у пруда. «Конрад развлекается со своими друзьями, и это, похоже, надолго», — подумал он. Сев в один из шезлонгов у пруда, он обнаружил, что Мирко, вооруженный огромной книгой под названием «Медитации с Майстером Экхартом» (8), занял соседнее место. Гунтрам достал мобильник и рявкнул навязанному компаньону: — Не возражаете, если я позвоню мистеру Элзэссеру, чтобы узнать, не сбежала ли от нас няня? — Хорошо, сэр, — невозмутимо ответил Мирко, но и не подумал уйти. * * * Конрад на несколько минут прервал совещание с Михаэлем, Коэном и Сен-Клодом. Стремительно ухудшающаяся ситуация с колумбийскими наркобаронами была основным источником озабоченности для Конрада в связи с многочисленными мелкими помехами, с которыми он был вынужден столкнуться в последние месяцы. Колумбийцы, взяв пример с мексиканцев, отказывались использовать собственные каналы Ордена, чтобы фиксировать доходы и платить дань, ссылаясь на то, что «гринго» предлагают цены лучше, чем он, и не требуют дань вообще. «Падаль, все они падаль. Не годятся даже для того, чтобы скормить червям. Я отправлю этих мартышек обратно в джунгли», — думал Конрад, глядя в окно. Он почувствовал, что к нему подошел Михаэль, но тот не спешил говорить. — Михаэль, пришло время подрезать кое-кому крылышки, как думаешь? — Американцы могли бы получить кое-какой доход после всех тех денег, которые они инвестировали в регион, — сказал Михаэль. — Сдайте этих ослов местному правительству, чтобы торговля и производство остановились. Я хочу, чтобы вся поддержка, которую они получали, была прекращена. Они нам больше не нужны. Я предпочитаю иметь дело с русскими. На мой вкус, латиноамериканцы слишком неуправляемы и необузданны. — Да, сир. Мне тоже не по душе герильяс (партизаны — исп.) и меньше того эти новые популисты. Кого из них отдать? — Старую гвардию, на блюдечке с голубой каемочкой. Это послужит наглядным примером для местных, да и для американцев тоже. — Будет сделано, — коротко ответил Михаэль и вышел из комнаты. Взгляд Конрада скользил по саду. Он увидел Гунтрама, сидящего у пруда с Мирко Бреговичем, который что-то объяснял ему, держа в руках книгу. «Моему котенку не помешает получить несколько уроков. Он слишком долго был предоставлен сам себе. Брегович научит его всему, что нужно знать, чтобы правильно воспитывать моих детей. Посылать его к отцу Бруно было слишком жестоко, и мне нужен кто-нибудь с более основательной теоретической подготовкой, чем у Фридриха. Обломов выполнит свою часть сделки и остановит торговлю оружием в регионе в обмен на мою финансовую поддержку в его войне. Русские тоже предпочитают перуанский и боливийский товар, и они уже основательно усилили свое присутствие на границах и в производственных зонах. Репин был прав. Контрабанда — это не решение вопроса, контролировать торговые пути — вот что важно». Примечания переводчика (1) Тильман Рименшнайдер (около 1460—1531) — крупнейший немецкий скульптор эпохи поздней готики, резчик по дереву (Википедия). (2) «Гиммлер, как и другие нацистские лидеры, разделял странное убеждение, что Иисус Христос был вовсе не "царем иудейским", а вел свое происхождение от арийцев. Он считал, что предъявление прав на Святой Грааль — чашу, которую, как считается, Иисус Христос освятил на Тайной вечере, поможет Германии выиграть войну и дарует ему сверхъестественные способности» (просторы интернета). (3) Леон XXIII — видимо, имеется в виду Папа Римский, но такого имени в списке Пап не значится. Во время Второй мировой войны папский престол занимал Пий XII. (4) Кёнигберг (с 1946 г. — Калиниград, РФ) по решению Потсдамской конференции отошел к СССР, а до 1945 года был частью Пруссии\Германии, кроме короткого промежутка времени (1758—1762, Семилетняя война), когда принадлежал Российской Империи. Во время Второй мировой войны город сильно пострадал от британских бомбардировок. В 1947—1950 гг оставшиеся жители-немцы были выселены в Германию (по материалам Википедии). (5) Судетская область — сейчас территория Чехии. До 1945 года — место компактного проживания судетских немцев. После войны немцы (и венгры) были депортированы из Чехии с конфискацией имущества (по материалам Википедии). (6) Резиденция — архитектурный комплекс в стиле барокко, резиденция князей-архиепископов Вюрцбурга. (7) Гордон Гекко — один из главных персонажей фильма 1987 года «Уолл-Стрит» и фильма 2010 года «Уолл-стрит 2 Деньги не спят» в исполнении Майкла Дугласа. По словам Гордона Гекко «Жадность — это хорошо», что жадность это неотъемлемая часть человеческой жизни и общества в целом, если бы не было жажды познания, жажды иметь чего-то большего в жизни, то прогресс был бы невозможен, и именно благодаря жадности мы живём в сегодняшнем мире. (Википедия). (8) Майстер Экхарт (дословно «учитель Экхарт»)— средневековый немецкий теолог и философ, один из крупнейших христианских мистиков, учивший о присутствии Бога во всём существующем (Википедия).