Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 2 ноября 2008 года Сегодня объявилась Коко с сумасшедшей идеей: устроить рекламный тур по Соединенным Штатам с первым томом детских сказок (английское издание) и вторым томом (немецкое и английское издания вместе), который выходит из печати 15 ноября. Она сказала, что тираж второго издания очень велик по ее издательским меркам, около 35 000 экземпляров, и чтобы он разошелся, нам нужно действовать активнее. Коко думает о Нью-Йорке, Бостоне, Массачусетсе, Вашингтоне и, возможно, Сан-Франциско. Она все организует, и я полечу один. Остерманн согласен с ее идеей, но я должен вернуться к третьему декабря на открытие выставки в Вене. Я никогда не был в США — младенцем не считается, — и мне ужасно хочется посмотреть Америку. Только Аргентина и Европа, больше ничего я не видел. Я тоже хочу открыть для себя мир. Смущает то, что поездка займет около двух недель, и мне придется уехать от детей на столь продолжительное время. К тому, что Конрад иногда уезжает на три недели, они уже привыкли, но плохо переносят мое отсутствие, даже если это один день. Доктор ван Хорн говорил, что мне несколько месяцев надо избегать «светской жизни», пока аритмия не утихнет, но я же собираюсь в такое приятное место, как Нью-Йорк. Он не сможет ничего против этого возразить. Мы знаем, в ком на самом деле проблема. Он взорвется в ту самую минуту, когда я покажу ему план маршрута и расписание презентаций, хотя на самом деле они не так ужасны, как кажется. Всего несколько приветственных слов, а потом надо пять часов подписывать книги. У Конрада рабочий день гораздо напряженней. Думаю, мне просто нужно подгадать момент, когда он будет в хорошем настроении, и представить всё в выгодном свете. Я попрошу Жан-Жака помочь — приготовить Конраду на завтра его любимый руладен. Мясной рулет должен умиротворить чудовище в нём. 4 ноября С Конрадом совершенно невозможно что-либо обсуждать! Он как упрямая свинья! Правда! Попробуйте загнать свинью в хлев, если она этого не хочет! Хоть пинай её, хоть толкай — она будет стоять на месте как вкопанная. Вчера вечером Конрад вернулся из Брюсселя в хорошем настроении, и я подумал, что это подходящий момент рассказать ему, что Коко всё организовала и забронировала (она энергичная, но ее секретарша еще энергичней). Промотур начнется 15-го в Нью-Йорке и закончится ночным перелетом с первого на второе декабря в Вену, чтобы третьего числа я мог открыть выставку — как хочет Остерманн. Но разве Конрад фон Линторфф может вести себя как нормальный человек?! НЕТ, он ведет себя как Конрад фон Линторфф. …Мы ужинали вдвоем. Когда Дитер подал ему блюдо с рулетом, Конрад нахмурился. — Что это? — рявкнул он. Бедняга побледнел, не зная, что ответить, поэтому я решил спасти его шкуру (и работу): — Это руладен, такой, как ты любишь. Его приготовил Жан-Жак. — Его грели в микроволновке, Гунтрам, — проворчал Конрад. — Оставьте здесь, — рявкнул он на бедного Дитера. Тот поставил блюдо перед ним и сбежал. Откуда Конрад узнал? Жан-Жаку пришлось лететь в Кёльн, записывать пять выпусков его нового телевизионного шоу (что-то вроде «Адская кухня», только на немецком, и он — один из судей) и четыре серии другого: «Как ели наши предки», но он всё приготовил заранее, и его заместитель знает, что делать. Конрад иногда ведет себя как капризный ребенок. — Не думаю. Жан-Жак уехал, но Йохан тоже умеет готовить. Тебе же понравился суп и салат. — Кто угодно может приготовить брокколи и миндальный суп. Руладен — другое дело. Я бы посмотрел, как бы ты сражался на кухне с брокколи. Пять минут, и ты бы уже звал на помощь. — Конрад, он очень вкусный. — Я отказываюсь есть пищу, которая побывала в пластиковом контейнере. Я много работаю и заслужил свежую еду на своем столе. Это мой дом, а не отель. Я теперь понимаю, почему ему потребовалось пятьдесят лет, чтобы жениться. Ни одна женщина в наши дни не станет ждать его со «свежей едой» в печи. Может, он думает, что это должен делать я? Ну, тогда он ошибается. — Конрад, это всего на один вечер, и ты сам согласился. Жан-Жак — творческий человек, и ему нужны новые цели. У нас не было выбора: иначе бы он уволился. Жан-Жак мечтает открыть собственный ресторан в Париже; Алексей с трудом уговорил его остаться у нас. — Знаю, и теперь расплачиваюсь за это. Конрад способен развести мелодраму по поводу несчастного куска мяса — притом, что сам уже умял половину. Я подождал, пока он не съел свой любимый десерт (ванильное мороженое с горячим соусом из черники и малины) и уже расслабившийся, приобняв меня, устроился с коньяком в библиотеке на диване. — Конрад, мне надо с тобой поговорить. — Наконец-то ты решил сказать, что тебя сегодня мучает. Я уж было подумал, что ты собираешься блюсти интригу до завтра, — усмехнулся он. — Я слушаю. — Коко ван Бреда, мой издатель, хочет, чтобы я поехал с рекламным туром моей новой книги в США. Я улетаю 15-го и возвращаюсь 4-го после полудня. — Я думал, тебе третьего надо быть в Вене. — Из Нью-Йорка я лечу сразу в Вену. — Хорошо, расскажи поподробнее, — мягко предложил он, и я, идиот, купился. — Это большой тур, начинается в Нью-Йорке 16 ноября в «Барнс и Нобл» (1). По словам Коко, это огромный магазин, и мне лишь придется подписывать книги для детей и мам пять или шесть часов. — Звучит интересно. — Потом мы на три дня едем в Вашингтон, на один день — в Мэн, в Чикаго на три, а затем на пять дней летим в Сан-Франциско. Агент думает, что он сможет что-нибудь найти в Сакраменто в незанятые дни. После Сан-Франциско мы летим обратно в Кембридж (2), затем в Нью-Йорк, а оттуда я возвращаюсь в Вену, — я показал Конраду лист с программой тура. — Это прекрасная возможность для меня, Конрад. Тираж очень большой — около 35 000 экземпляров. — Ясно. Какой авиакомпанией ты летишь? — Не знаю. Думаю, что «Дельтой» или «Американскими авиалиниями». У меня есть гражданство США, так что проблем на границе не будет. Я всегда хотел посмотреть Штаты, — с улыбкой сказал я, не сомневаясь, что он попался. — У тебя есть перечень отелей, в которые она тебя отправляет? — Да, конечно, — я дал ему список. — Я должен радоваться, что эта женщина не заставила тебя лететь лоукостером, — пробормотал Конрад, прочитав его. Чем его не устраивает WestinCorp? (3)— Это вполне ожидаемо. Многие успешные владельцы магазинов придерживаются такой стратегии, — уничижительно сказал он, возвращая мне бумаги. — И последнее, Гунтрам. У тебя есть разрешение от врача на восьмичасовой перелет и двухнедельную беготню? — Нет, но в этом нет ничего страшного. — Ну конечно же нет, — саркастически сказал он. — Скажи мне вот еще что: ты собираешься спать с Мирко Бреговичем? Законы о труде запрещают мне требовать, чтобы он спал на полу. — Что? — Ты планируешь спать в одной постели с Мирко Бреговичем? В брони отелей упомянут только ты один. Я не уверен, что он не храпит, — ядовито добавил Конрад. — Я не беру его с собой! — Тогда ты знаешь ответ, милый, — сладко сказал он, и я неверяще уставился на него. — Нет! — пояснил он для меня, идиота, на случай, если я его не понял. — Ты не можешь запретить мне ехать! У меня с Коко соглашение, она вложила в этот проект много денег. — Сколько книг на немецком ты уже продал? — Точно не знаю. Пять изданий, около 25 000, думаю. — И это только на немецком. А мы сейчас говорим о рынке англоязычных стран. Тираж в 35 000 экземпляров для этого рынка — ничто. — Мы говорим о 300 000 долларов вложений! — Цена хорошего ожерелья. И она планирует заставить тебя ездить поездами, летать в эконом-классе и жить в трехзвездочных отелях без охраны, просто чтобы увеличить свою прибыль? Если я правильно помню, твоя книга стоит €29. — Много денег уходит на продвижение! — Гунтрам, мой ответ НЕТ. Я не позволю тебе подвергать здоровье опасности ради такой ерунды. Ты, бегущий по снегу в Вашингтоне, чтобы успеть в магазин, в котором проведешь шесть часов в постоянном напряжении? Не в этой жизни! — Я не могу подвести Коко. Ты не имеешь права указывать мне, что делать! — Я твой муж, я решаю, что для тебя лучше. Я не позволю тебе угробить себя. Ван Хорн никогда бы не одобрил эту авантюру. — Мне двадцать шесть лет! Я не ребенок, чтобы мною командовать. Коко может потерять деньги, а ведь она предоставила мне такую прекрасную возможность. — Скажи ей, что я куплю у нее все книги по €12 и сам организую дистрибьюцию. Посмотрим, захочет ли она от них избавиться. — Ты не имеешь права! Я хочу съездить в Америку, я никогда там не был. — Хорошо, поезжай в Нью-Йорк или Солт-Лейк-Сити, я не возражаю. Возьми самолет, детей, если хочешь, и поживи неделю в доме на Манхеттене. Сходи в Музей современного искусства, навести там нашу коллекцию. Я такое не люблю, но тебя, возможно, она заинтересует. Захвати что-нибудь с собой, если понравится. —Я взрослый человек и хочу сам решать, что и как делать. — Взрослый, с серьезной болезнью сердца, которому еще, по крайней мере, полгода требуется соблюдать щадящий режим. Возможно, мы могли бы поехать в Нью-Йорк вдвоем. Дом расположен на Мэдисон-авеню, и мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в безопасной обстановке. — В безопасной обстановке? — в шоке спросил я. — Или, может быть, ты захочешь остановиться со мной в пентхаусе на Пятой Авеню. Он достаточно большой. Там очень уютно, и прекрасный вид на Центральный парк. Та неделя без детей пошла нам на пользу, и мы можем повторить опыт после рождественских каникул. Три недели с ними могут быть очень утомительными — я чуть не заработал нервный срыв, когда в прошлый раз остался с мальчишками один. — Это было твое решение, Конрад, — раздраженно ответил я. — Я хочу поехать в Америку без тебя и без охраны. Самостоятельно. Я достаточно взрослый для этого. — Гунтрам, скажи этой женщине подготовить приемлемую программу с нормальными условиями проживания и проезда, покажи ее ван Хорну, и тогда решим. Я был слишком зол, чтобы послать его к черту, как он того заслуживает. Я смотрел на него, а он на меня своими большими голубыми глазами. Очень трудно сдержать гнев, когда он так делает, но я сдержал. — Почему бы тебе не поехать с промотуром в Лондон? В хорошее место вроде «Хэрродс» (4). Возьми мой Dassault, лети туда, остановись в доме на Мелбери- стрит и возвращайся через четыре-пять дней. Сходишь заодно в музеи и галереи. Это короткий перелет, и тебе будет удобно. Ты хотя бы представляешь, как ужасно лететь в тесноте шесть или семь часов, молясь, чтобы тебя не посадили между двумя слонами? — А ты представляешь? — недоверчиво спросил я. — Нет, но мне рассказывали, — уверенно сказал он. — Твое здоровье не позволяет так по-идиотски рисковать собой. Лети в Америку, если хочешь, но на моих условиях и с разрешения доктора, иначе оставайся дома. Я выскочил из библиотеки и ушел в нашу спальню. Переодевшись, скользнул под одеяло и выключил свет, собираясь спать. Он пришел позже, залез в кровать и попытался поймать меня в свои медвежьи объятья. Я увернулся и подвинулся к краю постели. — Не сердись на меня, Гунтрам. Я забочусь о твоих интересах, и ты это хорошо знаешь. Завтра поговорю с мужем этой женщины, и он все уладит, — сказал он мне и отвернулся. — Ты не имеешь права это делать! — Твой менеджер — Остерманн, и я сильно сомневаюсь, что мистер «Художники-должны-есть-черную-икру-каждый-день» давал свое согласие на это безобразие, — поставил точку в разговоре Конрад. Сегодня утром Остерманн наорал на меня за то, что «так дешево ценишь себя! Я только что продал две твои работы по 85 000 евро, а ты собираешься поиграть в нищего студента? Это последний раз, когда ты договариваешься о чем-нибудь за моей спиной!» Позже в студию мне позвонила секретарь Коко и сказала, что американский тур отменяется, так как мой доктор категорически против и что Коко не знала, что у меня такое хрупкое здоровье. Она сама собирается позвонить мне позже, сейчас она разговаривает со своим менеджером по общественным связям (?), и они уверены, что найдут мне что-нибудь в Лондоне в конце месяца. Интересно что? Полчаса назад позвонила Коко — я уже был дома и рисовал, — чтобы сообщить, как ей жаль, что она не приняла во внимание состояние моего здоровья, — эй, я не инвалид! — и предложила мне такую тяжелую программу. Я выгляжу таким юным, энергичным и деятельным, поэтому она не осознавала, что я серьезно болен. Не хочу ли я поехать в Лондон, потому что менеджер по связям договорилась о презентации у «Фойлс» (5) на Чаринг-Кросс. Работа легкая: я должен прочитать сказку, и, возможно, если захочу и не слишком устану, что-нибудь нарисовать для детей и подписать несколько книг. Это будет трехчасовая презентация, и она повторится на следующий день. В выходные, чтобы могли прийти дети. 15 и 16 ноября с четырех до семи. Похоже, мне не оставили выбора. 16 ноября 2008 года, Лондон Я улетел в Лондон в пятницу, во второй половине дня, всё еще немного обиженный на Конрада за его вмешательство в мои дела, хотя он предпочитает называть это «защитой моих интересов». Пасти меня, как обычно, пришлось бедному Мирко Бреговичу вместе с Сореном Ларсеном (уже получившим подписанные копии второго тома для своих дочерей и племянниц) и Яном Хатриком. Предполагается, что я остановлюсь в доме Конрада на Мелбери-роуд и буду милым, как котенок, и вместе с Фердинандом сяду на самолет из Лондона. Утром я на прощанье поцеловал детей и заверил их, что вернусь в понедельник после обеда — возможность ночного перелета после стресса от трехчасового сиденья в книжном магазине даже не обсуждалась. Карл и Клаус пообещали не обижать папу и няню. Они уже планируют взять Конрада в кино. Отчасти мне его жаль — они хотят посмотреть «Кунг-фу панду» или «Ледниковый период — 3». Думаю, для Конрада это уже достаточное наказание. Странно, но Конрад не сбежал в свой офис сразу после завтрака, как это обычно бывает. — Тебе, кажется, нужно заехать в студию. Я тебя подвезу. У меня кое-что для тебя есть. Удивительно: я попросил его пять минут подождать, мне нужно было найти портфолио, чтобы показать его Остерманну, и Конрад не стал жаловаться. Запыхавшись, я сел в его машину, где он ждал меня, забавляясь со своим "блэкберри". Иногда мне кажется, что у кое-кого проблема гаджет-зависимости. Я сел рядом, пытаясь разместить большую папку и не задеть его. — Что это у тебя? — Наброски для будущих проектов. Это новая серия, над которой я сейчас работаю, я тебе говорил: либретто к операм. Хочу показать их Остерманну и узнать его мнение. — Гунтрам, я понимаю, что ты сердишься на меня из-за Лондона, но я всего лишь руководствуюсь твоими интересами. Я побеседовал с доктором, и он сказал, что сейчас поездка в США для тебя невозможна. Он говорит, что, вероятно, месяцев через шесть ситуация изменится, и ты сможешь осуществить свои планы. Я чуть с ума не сошел, когда вдруг выяснилось, что ты снова собираешься рисковать своим здоровьем. Ты же знаешь — я не могу тебя потерять. От этих слов моя злость растаяла. Я молчал и ждал, что дальше. Когда он пробормотал: «Прости меня», я коротко поцеловал его в губы и несильно ткнул кулаком в плечо. Он с облегчением рассмеялся. — Хочу тебе кое-что отдать. Думаю, она тебе пригодится, — смущенно сказал он и протянул мне небольшую коробочку, завернутую в голубое. Я открыл ее, внутри лежала перьевая ручка «Монблан». Я не знал, что сказать. — Спасибо, она очень красивая. — Я верю, что ты будешь ею часто пользоваться, Maus. — Мне казалось, тебе не нравится эта идея. — Не совсем. Я считаю тебя очень талантливым, и это прекрасно, что люди узнали о тебе. Мне всегда нравились твои иллюстрации, и, думаю, не исключено, что какой-нибудь ребенок, к которому попадет твоя книга, после нее заинтересуется искусством. Никогда не знаешь, что может привлечь внимание детей. Но мне невыносимо думать, что ты ни за что рискуешь своим здоровьем. Ненавижу, когда люди пользуются твоей добротой. Ты слишком хорош для этого мира, Maus. Я только хочу защитить тебя. — Эта поездка — не очередной твой заскок? Как в прошлый раз, когда я был в Лондоне? Разве не ты заставил Милана таскать меня по всем этим местам? — Он просто делал свою работу. Секунда невнимательности, и эта гадюка, Ольга Репина, попыталась вовлечь тебя в одну из своих маленьких войн с мужем. Гунтрам, я не могу снова тебя потерять. Ты это понимаешь? — Конрад, я тоже не хочу от тебя уходить. Мне жизненно необходимы и ты, и мальчики, — я снова поцеловал его, и он с большим пылом ответил. Я положил ему голову на плечо и так и сидел, пока машина не подъехала к студии Остерманна. В Лондон мы с Мирко, Хатриком и Ларсеном летели на самолете Конрада, «Dassault». Мне пришлось ехать в машине с Мирко и поселиться в главной спальне, не гостевой, как в прошлый раз (впрочем, я не жалуюсь, та комната была великолепна). Сегодня утром я ходил в Национальную портретную галерею и гулял там до часу дня, пока Мирко не утащил меня обедать. Потом он оставил меня покупать подарки для детей; я знаю, они хотят аэропорт «Лего» и школу «Плеймобил». Мне повезло: я нашел и то, и другое. Без пятнадцати четыре я в сопровождении Мирко Бреговича отправился на презентацию в книжный магазин. Войдя в торговый зал, я вдруг растерялся. К счастью, Мирко взял всё в свои руки, велев одному из продавцов позвать управляющего, потому что «мистер де Лиль уже здесь». К нам подошли мужчина и женщина — менеджер по связям Коко. Она поблагодарила меня за пунктуальность и сообщила, что всё готово. Я уже направился в детскую секцию, но управляющий остановил меня и сказал, что нам на второй этаж, в секцию искусства и досуга. — Это ведь книга для детей, — возразил я. — Да, в детском отделе она хорошо продавалась, но настоящий ажиотаж был в отделе искусства. Наши пять тысяч экземпляров разошлись меньше чем за месяц. — Оба тома? — Только первый. Когда мы узнали, что вы приедете, то решили отложить начало продаж до презентации. Наверху уже выстроилась очередь. Честно говоря, я не думал, что вы так молоды. — На обратной стороне обложки есть фото и биография, — заметил я. — Я думал, они ненастоящие. У меня буквально душа ушла в пятки, когда я увидел человек сорок у стола, где возвышалась стопка книг. Здесь были и мамы с детьми, но, в основном, люди самого разного возраста, от двадцати пяти до сорока пяти. Я нервно сглотнул, когда все они уставились на меня с удивленным восхищением. Всё же Конрад был прав: стоять перед столькими незнакомыми людьми довольно неуютно. Я не так боялся, выступая с прощальной речью на выпускном в школе, как сейчас! Менеджер по связям, к счастью, знала, что делать — она взяла меня под руку и провела сквозь толпу, как Моисей свой народ через Красное море. Она села за стол и заставила меня сделать то же самое. Люди столпились вокруг стола, пропустив вперед детей. Менеджер произнесла короткую речь, сказав, как удачно, что к ним заглянул такой талантливый юный художник, чьи работы висят в Ватикане и находятся в частных собраниях. Что мне удалось вдохнуть новую жизнь в любимые всеми классические истории. Кажется, мне еще никогда не приходилось так много краснеть. В итоге я выдал грандиозную речь следующего содержания: — Спасибо вам всем, что пришли. Если можно, пусть дети подойдут первыми. Кажется, я слегка разочаровал слушателей моими ораторскими талантами, но я художник, а не политик — вот они-то умеют красиво говорить. Детям не надо было повторять дважды, и они ринулись к столу. Одна девочка первой положила свою книгу передо мной на стол, и я спросил, от кого она. Выяснилось, что это подарок от бабушки, и ей понравились мыши и ящерицы из сказки про Золушку. И тут Конрад прав: никогда не знаешь, что может понравиться детям. Достав ручку из кармана пиджака и радуясь, что у меня с собой несколько картриджей с чернилами, я быстро набросал на форзаце фигурки двух мышей и саламандры (что была в сказке), которые смотрят на надпись: «Элизе, с любовью, Гунтрам». Другим детям сразу же захотелось, чтобы и им я чего-нибудь нарисовал. Я постарался не разочаровать их, и каждый подошедший к столу ребенок получал по рисунку, громко выражая свое восхищение. Взрослые внимательно следили, как я работаю; некоторые пытались вовлечь меня в разговор, но стоящий рядом Мирко отпугивал их. Время летело незаметно; в семь я обнаружил, что ко мне все еще стоит очередь человек из тридцати. Я потерял счет, сколько раз написал: «Х, с любовью, Гунтрам». И каждый раз, когда я рисовал для ребенка, десять человек внимательно следили, как я это делаю. Управляющий остался очень доволен: «Такими темпами уже завтра утром мы все распродадим. Я попросил другие магазины прислать нам дополнительные экземпляры. Мы продали сегодня больше двухсот пятидесяти штук!» Предполагается, что завтра я начну подписывать книги в час и закончу в шесть. Ближе к концу я уже был полуживой и работал, не отрывая глаз от стола. Мирко Бреговича на посту заменил Сорен Ларсен. Я взял из стопки очередную книгу и, открыв форзац, чтобы написать очередное посвящение, услышал, как чей-то голос надо мной сказал: — Для Константина, пожалуйста. Кровь застыла у меня в жилах, я вздернул голову и взглянул в лицо хозяину голоса. Это был Борис Мальченко, секретарь-ассистент Репина. За те три недели, что я жил у Константина в Париже, у нас с Борисом сложились достаточно теплые отношения; он всегда был очень внимателен ко мне. — Константин — это мой сын. Ему четыре месяца, и я хочу отдать ему эти книги, когда он немного подрастет. Как поживаете, Гунтрам? — Здравствуйте, Борис. Совершенно не ожидал вас здесь увидеть. — Я в Лондоне по делам, услышал о презентации вашей книги. Она очень красивая, и я рад, что вы работали над ней дома. Заметив, что мы разговариваем, Ларсен немедленно загородил меня и бросил на Бориса убийственный взгляд. — Всё хорошо, Ларсен. Мистер Мальченко из наших, — сказал я ему, и он сразу же отступил назад… и достал телефон. — Не хотите ли выпить со мной кофе, когда это всё закончится, Гунтрам? Я заколебался, так как это было строжайше запрещено, но в итоге сказал: — Да, конечно. Наверняка, здесь рядом найдется подходящее место. Я только предупрежу охрану. — Скажите им, что мы поедем в «Савой». Они знают это место, герцог там тоже бывает. У меня заказан столик на восемь в тамошнем ресторане с видом на Темзу. Я могу сам вас отвезти. — Нет, благодарю. У меня с собой машина. Он забрал книгу и ушел, а Сорен вернулся. Когда я покончил с подписыванием книг, было уже без четверти восемь, и у меня не осталось времени, чтобы переодеться перед ужином. Я сказал Сорену о своих планах, он ответил, что всё в порядке, раз место хорошо охраняется и Мальченко — член Ордена. Я пожал плечами и понадеялся, что мой пиджак сгодится для «Савоя». Сорен высадил меня у отеля и пошел со мной, сообщив, что Мирко отлучился «по делам», а Хатрику потребовалось вернуться домой. Метрдотель уже знал, кто я такой, потому что, увидев меня, он сразу сказал: «Пожалуйста, за мной, виконт». Ненавижу, когда меня так называют. Мальченко предусмотрительно заказал второй стол для «громил», где сидели двое его телохранителей и было место для моего. Иногда я их всех совершенно не понимаю. Я извинился за опоздание. Мальченко улыбнулся и сказал: — Вы собрали в магазине настоящий фан-клуб. Готовьтесь: завтра будет еще тяжелее. — Надеюсь, что нет. Я действительно не знаю, что говорить, когда меня спрашивают об источнике вдохновения, или что я хотел сказать, нарисовав зеленое парчовое платье для Золушки (6). Да ничего я не хотел сказать! Мне нравится этот цвет, и я скопировал его с картины, которую когда-то видел. Но я, как всегда, бормочу в ответ что-то невразумительное. — Рад снова повидаться. — Мне так жаль. Я понятия не имел, что у мистера Репина неприятности с налоговыми органами. — Гунтрам, вы здесь совершенно ни при чем. Людям вроде нас приходится много о чем помнить, и если проявляешь неосторожность, то это потом дорого обходится. От судьбы не убежишь. — О том, что случилось, я узнал из телевизионных новостей; герцог не дает мне газет, потому что у меня сейчас неважно с сердцем. Что произошло в Смоленске? — Репина предали его собственная жена и его ближайший помощник. Ольга Федоровна передала властям информацию о сделках его компаний «РусТранс» и «РепОйл». В новостях преувеличили; на самом деле незадекларировано всего несколько миллионов налогов. В общей сложности пятнадцать-двадцать миллионов долларов. Кто-то запустил в прессу неверные цифры, и власти не стали исправлять ошибку, потому что это позволило нашим политикам продемонстрировать, как эффективно они борются с коррупцией. Мистер Репин был слишком умен, чтобы попасться на такой глупости. Его арестовали дома, в Санкт-Петербурге, и отправили в тюрьму в Смоленск, не предоставив юридической помощи. Его юристам угрожали, и они уехали из страны, опасаясь, что их тоже арестуют. Я не знаю, что там на самом деле произошло, Гунтрам. Единственное, что я знаю, — его зарезали во дворе тюрьмы. Врач из тюремного лазарета пытался спасти его, но он истек кровью и умер. Очень странно, потому что у мистера Репина со времен КГБ была прекрасная физическая подготовка и он никогда не прекращал тренироваться. — Константин служил в КГБ? — Он был сыном секретаря крайкома партии Черноморского края. Разумеется, он был частью КГБ. Где, как вы думаете, он познакомился с Обломовым? — Он говорил, что они вместе учились. — Да, они вместе уехали в Московский университет, но до этого уже прошли подготовку в КГБ. Константин работал агентом в Париже с 1976 по 1980 год, потом он вернулся в СССР учиться. Он был молод и очень умен. Французы охотно общались с ним, и благодаря ему Советы многое узнали об Ордене. — Никогда не знал об этом, — удивился я, но потом подумал, что в этом есть смысл. По словам Алексея, если человек хотел чего-нибудь добиться в жизни, ему приходилось вступать в партию, а лучше — сотрудничать с КГБ. — Сколько лет ему тогда было? — Думаю, лет девятнадцать, когда он начинал, прямо после службы в армии. В его бизнесе нужно демонстрировать силу, если хочешь, чтобы тебя уважали, и в мистере Репине никто бы не заподозрил милосердия. — Я никогда не хотел, чтобы его жизнь закончилась вот так. Его смерть стала для меня огромным потрясением. Кто бы что ни говорил о нем, он был мне преданным другом. Официант принес наш заказ и принялся расставлять тарелки; я обрадовался, что нас прервали: говорить о том, что мучило меня с нашей поездки в Вену, было тяжело. — Я никогда не видел мистера Репина таким счастливым, как тогда, когда он был с вами, — сказал Мальченко, и я шокированно уставился на него. — Я пережил нескольких его бойфрендов, и они все доставляли больше хлопот, чем радости. С вами он был счастлив и не так мрачен, как обычно. Он очень любил искусство, потому что красота — это лучшее, что есть в жизни. — Он говорил мне, что ему нравится Сарджент и что мой стиль немного напоминает его. Мне тоже его не хватает. Мы много переписывались в 2005 и 2006 году, и в какой-то мере он сформировал мой художественный вкус. Многие книги, которые я читаю, рекомендовал мне он. Многие мои картины, написанные после 2005 года, вдохновлены его идеями, и это до сих пор так. До того как я с ним познакомился, я всего лишь хорошо рисовал, ничего более. Скачок в моей карьере в 2005 году случился после того, как мы встретились с ним в Лондоне. Я о многом думал тогда. Когда родились дети, я на время прекратил рисовать, но когда порвал с герцогом, то с удвоенной силой взялся за работу. Константин убедил меня, что надо работать, чтобы прогнать своих демонов и отвлечься от действительности, когда терпеть её становилось невозможно. Если бы не он, я бы прыгнул под поезд, — признался я. — Не представлял, что всё это было так тяжело. Вы заметно напряглись, когда при первом знакомстве я упомянул вашу позицию в Ордене. — Никогда не хотел, чтобы меня так называли. Я просто любил Конрада и до 2003 года не знал, что я, оказывается, чертов Консорт Грифона, пока Константин не объяснил это мне. Я не подозревал, что занимаю особое положение в Ордене, до Пасхи 2003 года. Я думал, что «консорт» — это элегантный способ сказать «бойфренд». — Да, похоже на то. Я никогда не видел вас на собраниях Совета, и Магистр, то есть Грифон, никогда не давал вам соответствующих полномочий. — И я этому безмерно рад. Не желаю принимать участие в их делах. Это не моя игра. Я всего лишь художник. И всё. — Мистер Репин был серьезно в вас влюблен. Я видел, как он каждое утро, когда вы жили вместе, сам бегал в маленькую пекарню, чтобы купить ваши любимые мини-круассаны. Он тоже любил их, когда был ребенком. — Знаю, — я улыбнулся воспоминанию. — Но откуда вам это известно? — Он жил в той квартире первые восемь или девять лет жизни, она принадлежала его матери, Катерине Арсеньевой. Мы получали эти круассаны, только если всю неделю вели себя хорошо, и нам приходилось сражаться из-за них с моей сестрой. — Простите? — Он не рассказывал вам? Мы знаем друг друга с младенчества, поэтому-то он и взял меня к себе в ассистенты в 2005 году. Могу я задать вам личный вопрос? — Да, конечно. Мы с вами жили под одной крышей, — слабо улыбнулся я. — Как думаете, вы любили его? Я растерялся. Такого вопроса я не ожидал. — Он был для меня важным человеком, но это не любовь, Борис. Я тоже был очень счастлив с ним, потому что он знал и понимал меня лучше, чем кто-либо иной, даже Конрад, то есть герцог. — Вы бы могли полюбить его, если бы познакомились с ним до герцога? — Этого не случилось, поэтому нет смысла гадать, — сказал я, не желая отвечать прямо. — Что, если бы вы познакомились с ним в Буэнос-Айресе? — настаивал Мальченко, и я изумленно взглянул на него, но он не отвел глаз. — Не знаю, возможно, я бы завел с ним роман и, вероятно, даже влюбился бы, но его бизнес всегда бы вызывал у меня омерзение. Если забыть о роде его занятий, надо признать, он был привлекательной личностью и обладал невероятным интеллектом. Но это всего лишь предположение. Я увидел герцога, и он мне сразу же понравился. Чтобы влюбиться в него, мне потребовалось некоторое время, но мы до сих пор вместе и, возможно, будем вместе, пока один из нас не умрет. — Да, вы всегда были великолепным Консортом для нашего Грифона. Князь цу Лёвенштайн высоко ценил вас, и многие из знакомых мне ассоциатов были весьма впечатлены тем, как вы воспитываете детей. Они видели их с вами в Вене. — Мне повезло, что в этот конкретный день они решили хорошо себя вести, — хихикнул я. — Это не всегда так, Борис. Что стало с детьми мистера Репина? — Они живут со своей матерью в Лондоне, в квартире на Найтсбридж. — А что случилось с домом на Илчестер Плейс? Российские власти забрали его? — Нет, они его не тронули. Как я уже говорил, они выявили всего двадцать миллионов долларов недополученных налогов, и эти деньги были списаны с одного из его счетов. Остальное находится в трастовом фонде и перейдет детям, когда им исполнится двадцать один год. — То есть их мать управляет этими средствами? — Нет, мистер Репин оставил контроль над трастом нескольким юристам в Брюсселе. Она не может взять оттуда ни пенни, но ей выплачивается щедрое содержание. Он никогда бы не подпустил ее к своим деньгам. — Но она имеет право на половину его состояния. Герцог говорил мне, что у нее есть деньги, размещенные вне России. — Большая часть средств мистера Репина находится у различных юридических лиц и у номиналов. У его жены нет доступа к его состоянию. Так что можно не волноваться о будущем детей. Они хорошо обеспечены. — Рад это слышать. — Я недавно узнал о планах Ольги Федоровны продать некоторые из картин мужа у Mountpleasant's. В том числе портрет Софьи. Я думаю поторговаться за него, он очень нравится моей жене. А еще там будет выставлена картина с тремя детьми и большой собакой, которую она очень любит. Также Миро, Пикассо, два Дега, один Моне, что висел в лондонском доме, и несколько других его картин. Вам не присылали их каталог? — Да, может быть, не знаю. Я никогда их не смотрю, — сказал я, недоумевая. Почему она продает портрет дочери? Она сама хотела его и заплатила очень щедро. — Ольга Федоровна никогда не любила вас, Гунтрам. Мистер Репин всерьез думал о том, чтобы оставить ее и уйти к вам. Тогда бы она получила только 200 миллионов долларов вместо миллиарда, на который рассчитывала. Разумеется, вы были для нее серьезным соперником. Скажи вы только слово о том, что хотите оставить герцога, мистер Репин плюнул бы на все последствия. — Я много раз спрашивал себя, не совершаю ли я самую большую ошибку в своей жизни, оставаясь с Конрадом, особенно после тех дней с Константином в Лондоне. Но потом у нас появились малыши, и я полюбил их с той секунды, как увидел. Последние два года у нас с герцогом были проблемы, но я остался с Клаусом и Карлом и не жалею о том, потому что в итоге мы смогли уладить наши разногласия. Но я не спросил, как у вас идут дела в Ордене. Мальченко пожал плечами: — Нормально. Я был очень, очень плохим мальчиком, и сейчас наказан, — иронически сказал он. — У вас неприятности? — спросил я и сразу подумал, что если да, мне придется заступаться за него перед Конрадом. — Только на ближайшие два года. Я не говорил вам, но мы с Константином Ивановичем в качестве наказания были отлучены от Великой Пасхальной Встречи вплоть до 2010 года. Мне еще придется платить штраф в фонд за «нежелание сотрудничать». Как я уже вам сказал, я был плохим мальчиком. — Не знаю, послушает ли меня Конрад, но могу с ним поговорить. Всё-таки это была моя идея не сообщать ему, где я нахожусь. — Я не доносчик и достаточно взрослый, чтобы решить, предавать друга или нет. Я говорил вам правду, когда сказал, что моя преданность принадлежит прежде всего семье Арсеньевых, а потом уж Ордену. Если посмотреть на всё это с другой стороны, я избавил себя от двух скучнейших собраний. На самом деле повлиять на решение Совета практически нельзя, ты просто сидишь и, как мартышка, поднимаешь руку, когда Линторфф желает развлечься. Но всё и наполовину не так весело, когда там нет Репина. Он умел заставить Линторффа и Кляйста попотеть,— Борис усмехнулся воспоминаниям, и я удивленно посмотрел на него. Он такой смелый? — Есть ли что-нибудь, что вы не успели сказать Константину Ивановичу и теперь жалеете об этом? — внезапно спросил он, и я покраснел, потому что много чего не успел ему сказать. — Вы часом не медиум? — рассмеялся я, чтобы скрыть смущение. — Нет, но людям всегда хочется поговорить с теми, кого с ними уже нет, — сказал он, отмахнувшись от предыдущей темы, словно вопрос об отмене его наказания был чем-то незначительным. Такое редко случалось; обычно ко мне обращались, считая, что я кто-то вроде почтальона, и не отставали, пока не получали вынужденное обещание: «Я постараюсь проинформировать Грифона о вашей ситуации». Все они засранцы! Минуту я сомневался, стоит ли с ним откровенничать, но это была единственная возможность поговорить с одним из друзей Константина. — Только то, что я ужасно сожалею о том, что случилось, и что он был очень важным человеком в моей жизни, важнее, чем он думал. Если бы не он, я бы ничего не добился, и я бесконечно благодарен ему за то, что он отправил меня обратно к Линторффу, пожертвовав собой ради моего счастья. Я чувствую свою вину за его смерть, и мне невыносимо думать, что он встретил ее один и там не было никого, чтобы оплакать его. Где он погребен? В Санкт-Петербурге? — В Смоленске. Семья не запросила тело, и оно было захоронено в обычной могиле. — Но почему?! — с болью спросил я, чувствуя, как подступают слезы. Никто не заслужил такого. — Почему? Жена его ненавидела и, думаю, прыгала от счастья, когда услышала новости. Я хотел затребовать тело и устроить ему нормальное погребение, но я не являюсь его прямым родственником, и мне отказали. — Константин этого не заслуживает, — прошептал я. — Лучше расскажите мне о своих творческих планах. Не стоит больше об этом думать, Гунтрам. Что прошло, то прошло. Я был рад перемене темы, и мы стали говорить о моих делах, приближающейся выставке в Вене, новых проектах, а потом — обо всем и ни о чем конкретном. Было уже одиннадцать, когда мы закончили, и он предложил меня подвезти, но я отказался — должно быть, Ларсен на всю оставшуюся жизнь наобщался с русскими. Мальченко очень по-русски обнял меня и похлопал по спине со словами: «Ты хороший парень, жаль, что у вас ничего не получилось», и уехал на своем "роллс-ройсе". У меня был более «современный» БМВ с шофером и Ларсеном. Сев в машину, я спросил своего телохранителя, нужна ли ему еще какая-нибудь информация для отчета. — Нет необходимости, сэр. Вы встретились с членом Ордена и ничего, касающегося Ордена, не обсуждали. Это был личный разговор. Если хотите, могу написать, что здесь вы только ужинали. — У вас будут неприятности с Мирко Бреговичем. — Нет, если вы ему ничего не скажете, сэр. Знаете что? Мне надоело, что за мной постоянно шпионят, и действительно не хотелось рассказывать Конраду всё, о чем мы тут говорили. С другой стороны, я не хочу, чтобы меня потом «шантажировали». — Я буду держать рот на замке, но в случае чего это ваша голова пострадает. — Я знаю. Вот так мы и договорились молчать. Я — потому что хотел избежать вопросов, а он — потому что хотел избежать долгих объяснений, почему я ужинал с бывшим секретарем русского мафиози. Не могу перестать думать о Константине. Я подвел его. Я был не на его стороне, когда он нуждался во мне, а ведь сам он всегда стоял за меня. Он ни разу не сказал мне: «Позвони мне позже» или «Я занят». Я бы желал получить его прощение и быть уверенным, что с ним все хорошо там, где он сейчас. Мне тошно думать, что он сброшен в безымянную могилу, когда сам он открыл миру так много новых имен среди художников. Да, он был мафиози, но его Фонд платил за обучение более двухсот пятидесяти человек в год. Он был хорошим другом, а я не сумел уловить признаки надвигающейся угрозы. Я чувствую себя грязным, потому что Конрад использовал меня в заговоре против Константина. Всего двадцать миллионов и хорошо организованная травля в прессе? Это очень похоже на стиль Конрада. Драка в тюрьме? Кто в здравом уме полез бы к главному хищнику? Уверен, там все знали, кто он такой. Да, некоторые из его конкурентов могли бы заплатить за его устранение, но кто? Обломов? Я ничего не знаю об их делах, но чувствую, что Конрад снова солгал мне. Что он делал в Санкт-Петербурге, когда все случилось? Был на встрече, касающейся ситуации с «Леман Бразерз»? В это трудно поверить: американцы пока еще не просят денег у русских. Всё это ужасно. Константин заслуживал лучшего. 17 ноября В понедельник, во второй половине дня, я, как планировалось, сел на самолет в Цюрих. Утро я провел в Национальной галерее и, бродя по залам, мыслями все время возвращался к Константину. Да и в воскресенье я никак не мог выкинуть его из головы, поэтому всю презентацию просидел с отсутствующим видом. Я рисовал картинки для малышей, но разговоры со взрослыми старался свести к минимуму, не представляя, что им говорить. В девять вечера, когда магазин закрывался, я валился с ног от усталости. На прощание менеджер отдала мне коробку с записками от покупателей. Не знаю, что с ними делать. Я их прочитаю, но нужно ли на них отвечать? Это большая коробка. В пять часов я сидел в салоне самолета и ждал, когда приедет Фердинанд. Никого, кроме Мирко, со мной не было; двое других телохранителей куда-то исчезли. Рассеянно просматривая разложенные на столике журналы, я заметил экземпляр каталога Mountpleasant's под названием «Крупная русская коллекция современного искусства». Я взял его и стал листать. Там обнаружился «Лес» Моне, который мне так нравился, оцениваемый в сумму от пяти до десяти миллионов, некоторые полотна, которые я видел в доме Константина, и несколько картин современных художников. Среди них было и восемь моих работ: портрет Софьи Репиной, дети с собакой, женщины в классе рисования, три собаки, пара влюбленных в кафе и три картины из последней серии — с детьми из трущоб. Я усмехнулся, когда увидел их оценку — 80 000 фунтов за штуку. Портрет первоначально был оценен в 10 000 фунтов, а сейчас стартовая цена составляла 65 000 фунтов. Если всё продастся, Ольга Федоровна получит много денег. В свое время Константин заплатил по 20 000 фунтов за каждую из них, но такие цены, как в этом каталоге, больше уместны для Хёрста (7). Жена Репина ненавидит меня, но это ей не мешает делать на мне деньги. Конраду очень нравилась та картина, что с детьми, но я не думаю, что он захочет ее купить. Это было бы глупо. Она неплоха, но платить за нее больше 5000 фунтов — это чересчур. Появился Фердинанд и очень тепло со мной поздоровался. — Скоро приедет Конрад. Он что-то закрутился, но мы взлетаем в полшестого, чтобы успеть на ужин. — Не знал, что он здесь. — Это называется внезапная проверка, — фыркнул Фердинанд. — Расслабься, Гунтрам, в этот раз людские потери минимальны. Сен-Клод уже оправился от шока, но просил передать, чтобы ты предупредил его, когда в следующий раз соберешься в Лондон. — Сделаю всё, что смогу. — Что это у тебя? — спросил Фердинанд. Старые привычки не умирают — никогда не помешает проверить, чем занят Консорт. — Это арт-каталог. — Уже выбираешь подарок на Рождество, Гунтрам? — пошутил он. Я с трудом выдавил улыбку. — В нем я. — Ты в Mountpleasant's? Невероятно, мальчик. Мои поздравления! — Это коллекция Константина Репина. Ты знаешь, что российские власти сняли с него обвинения в неуплате налогов? Я прочел в Гугле. — Нет, не знаю. Это не моя проблема. Но почему тогда его коллекция продается? — Полагаю, его жене понадобились наличные. Некоторые картины весьма впечатляющи, Фердинанд. Он забрал у меня журнал, чтобы посмотреть на мои работы. — Я рад, что в итоге ты оказался в Mountpleasant's. Ты заслуживаешь этого. — Я просто попал в правильный лот. Он присвистнул, когда увидел цены. — Жаль, что ты не продаешь опционы на свои картины (8),— хихикнул он. — Гунтрам, мне нужно кое о чем тебя попросить. — Разумеется, Фердинанд, но если Конрад сердит на тебя, я ничего не смогу сделать. — Нет, Конрад любит меня безгранично, — пошутил он. — Мы с Сесилией женимся в апреле, и мне нужен хороший свадебный подарок. Я думал о драгоценностях, доме, путешествии, черт возьми, я даже думал о щенках! — Я засмеялся, потому что у него дома уже живут два мастиффа, и подозреваю, что у Сесилии немного другое представление о том, какими должны быть домашние питомцы. — Но потом до меня дошло: это должен быть портрет! — Почему бы тебе не поговорить с Остерманном? Он лучше в этом разбирается. — Я хочу, чтобы ее портрет написал ты. Пусть будет сюрприз. Ты ее знаешь, и я могу стащить ее фотоальбом. Я бы хотел что-то такое, что покажет мое особенное отношение к ней. — Фердинад, после моего последнего опыта с портретом я зарекся их писать и всячески избегаю подобных заказов. Всё вышло из-под контроля. — Здесь другой случай. И, кстати, мне очень понравился портрет Стефании. — Нет, Фердинанд. Мне симпатична Сесилия, и я не хочу испортить с ней отношения. — Ерунда. Пожалуйста, напиши его, и я позволю Остерманну меня ограбить. — Я не могу взять у тебя деньги. — Хорошо, напиши сумму, и я сделаю пожертвование твоему священнику в Аргентине. — Осторожней, Фердинанд, у меня богатое воображение, — фыркнул я, моя решимость ослабла. Зеленые глаза Сесилии невероятно смотрятся с ее темными волосами и загорелой кожей. Колумбийские женщины не из этого мира. Должно быть, это карибский бриз в их крови. — Фолькер заплатил 99 000, я дам тебе 120 000 франков. Только представь, что ты сможешь с ними сделать. И никаких налогов. Посмотри, этот, с девочкой на кровати, фантастический, — сказал он, показывая разворот с портретом Софьи. — Сесилия действительно хочет портрет? — Гунтрам, да большинство наших дам просто мечтает об этом. Сесилия будет в восторге. Я думаю повесить его в гостиной, над французским камином. Там сейчас картина, которую купила Гертруда, и я терпел ее, потому что она ей очень нравилась, хотя я эту картину ненавижу. Я вытаращил глаза: — Это очень хороший Муха! (9) — Возможно… Но ты сделаешь мне одолжение, избавив от этой штуки. Она тебе нравится? Забирай. Как по мне, она похожа на допотопный постер с рекламой пива. — Это же «Ундина»! — Соглашайся, Гунтрам — деньги для твоего прихода и хороший постер в твою спальню. — Конрад еще не готов видеть Муху у себя дома, — засмеялся я. — Отдай картину Гертруде, если она так тебе не нравится. Она будет хорошо смотреться в Хэмптоне. — Никогда. И мои мальчики тоже не любят эту вещь. Слишком феминистская. — Тогда продай его! — Это честная сделка, Гунтрам. Ты пишешь портрет, а я плачу Церкви. Ты получаешь чек, если портрет подойдет моей жене, и уносишь свою задницу, если нет. Кроме того, ты за просто так получаешь Муху. Я вздохнул. — Я надеюсь, что ничего не испорчу. Обещай мне сказать, если он тебе не понравится. — Об этом не волнуйся. Я придирчивый покупатель. Конрад присоединился к нам через несколько минут. Заметив каталог, он сказал: — А, вот он где. Я думал, что потерял его. Он коротко поцеловал меня в лоб и сообщил Фердинанду, что ему наконец-то представилась возможность купить картину, которая так ему нравится. Фердинанд рассказал ему о своей идее с портретом, и Конрад сказал, что мне стоило поторговаться, потому что Фердинанд вполне может позволить себе заплатить 150 000. Оба захохотали, как гиены. Потом они принялись обсуждать дела, а я снова стал смотреть каталог. Меня задело, что Конрад не спросил, как у меня всё прошло в Лондоне, и я чувствовал себя немного неуютно. Мы вернулись домой в девять вечера, и я был рад увидеть детей, мирно спящих в своих кроватках. Это зрелище на несколько часов прогнало призрак Константина. 22 ноября Не понимаю, что со мной не так. Мне почему-то тоскливо. Работа идет хорошо, книги продаются хорошо, у детей всё хорошо, у нас с Конрадом всё хорошо, но мне всё равно неспокойно. Не могу не думать о Константине. Пусть я не любил его, как он меня, но он был мне хорошим другом, и я по нему скучаю. У меня не было возможности его оплакать — Конрад впал бы в буйство — и прийти к нему на могилу. Но по-настоящему плохо мне стало, когда субботним вечером, просто погуглив, я узнал, что с Константина сняты все обвинения. Я знаю, кем он был, но я чувствую себя грязным, потому что я невольно участвовал в плане по его уничтожению. Он был щедр ко мне и рисковал ради меня своим положением, а Конрад без всяких сожалений расправился с ним. Я знаю, у Конрада было много причин так поступить, начиная с безопасности детей (хотя я до сих пор не верю, что Константин мог что-то им сделать) и заканчивая «оскорблением», которое нанес ему Константин, переспав со мной. У нас с Конрадом не было близких отношений около двух лет, сам он в это время встречался с другими и даже женился! У него не было никакого права чувствовать себя оскорбленным. Я не принадлежу ему! Бедный Константин. Он был моим лучшим другом и человеком, который действительно меня понимал. А здесь я не более чем красивая ваза, и нужен для того, чтобы герцог был счастлив и работоспособен и чтобы растить его детей. Я всего лишь его прихоть. Константин же видел во мне личность. «Ты до восхищения ненормальный, — сказал он мне однажды. — Все художники безумны, но твое безумие чудесно». ________________________________ (1) Barnes&Noble — американская компания, крупнейшая в США по продажам книг. (2) Кембридж — в США два десятка городов с таким названием в разных штатах. Видимо, имеется в виду Кембридж (Массачусетс) рядом с Бостоном. (3) WestinCorp. — сеть отелей, существующая с 1930 года. (4) «Хэрродс» — самый крутой универсальный магазин в Лондоне. (5) Foyles — сеть книжных магазинов в Лондоне. (6) Насколько я помню, платье из зеленой парчовой занавески было у Скарлетт О'Хара. (7) Дэ́мьен Стивен Хёрст (1965 г.р.) — английский художник, предприниматель, коллекционер произведений искусства. В сентябре 2008 года Хёрст продал полное собрание Beautiful Inside My Head Forever на аукционе Sotheby’s за £111 миллионов ($198 миллионов), тем самым побив рекорд для аукциона с одним художником. (8) Т.е. право купить на определенных условиях будущие работы. (9) Альфонс Мариа Муха (1860—1939), — чешско-моравский живописец, театральный художник, иллюстратор, ювелирный дизайнер и плакатист, один из наиболее известных представителей стиля «ар нуво».