Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 18 декабря 2008 года Я до сих пор в шоке. Просто не могу поверить, чтó я обнаружил в Женеве. По словам Горана, речь идет о сумме около 2,7 миллиона евро, не считая картины. Остерманн сказал, что она стоит самое меньшее полмиллиона. Утром мы с Мирко и Йоханессом, шофером, поехали в Женеву. Когда я вошел в ресторан, Николя уже был там, и я поспешил к нему, огорчившись, что заставил его ждать. — Простите за опоздание, Николя. — Ты абсолютно точен, Гунтрам. Это я освободился раньше, у меня была деловая встреча. Лакруа отправил мне этим утром документы и завещание твоего отца. Тебе нужно подписать их и отдать мне, чтобы я мог над ними трястись, — фыркнул он собственной шутке, и я тоже рассмеялся. Хотя ему больше шестидесяти, он очень веселый, и никто бы не заподозрил в нём корпоративного юриста, хотя выглядит он соответствующе. Ресторан, в котором мы сидели, был шикарным заведением в финансовом районе города; я слегка удивился, потому что ожидал, что мы встретимся где-нибудь рядом со зданием суда. Мой смех привлек внимание человека, который в одиночестве обедал за соседним столом. Он пристально посмотрел на меня, и я чуть не подавился. Чем-то этот старик — полагаю, лет шестидесяти с чем-то — с его зелеными глазами и сединой напомнил мне моего отца. Наверное, это оттого, что я слишком много думал после разговора с Лакруа. — Николя, я ничего не понимаю. Как получилось, что у мистера Лакруа находится завещание моего отца, а вы никогда мне об этом не говорили? — Твой отец давно пользовался услугами старого Вольфензона, потому что я там работал. После того как Лакруа приобрел долю Вольфензона в компании, к нему перешли и все дела. Я ничего не знал до этого понедельника, когда Лакруа позвонил мне и поинтересовался твоим финансовым положением. Сколько денег ты получаешь за картины и книги, как ты их тратишь. На секунду я подумал, что Мишеля похитила налоговая служба, заменив его на андроида! — Почему? — Он думает, что ты достаточно взрослый, чтобы приобрести себе жилье, поэтому условие достижения тридцатилетнего возраста можно проигнорировать. Вряд ли у тебя вдруг обнаружится брат, который оспорит исполнение завещания, — пожал плечами Николя и вручил мне пухлую кожаную папку. — Подпиши, где помечено. — Надеюсь, это не кредит под залог недвижимости, — пошутил я, начиная писать свое имя в документах. — Нет, просто рабский контракт. Я получаю всё, что ты нарисуешь в следующие двадцать лет. Я засмеялся, и человек за соседним столом снова поднял голову. Упс, мне надо научиться вести себя тише в таких пафосных местах. — Почему ты хочешь купить квартиру? Мишель сказал, что, возможно, у тебя проблемы с бойфрендом, — спросил меня Николя. — Я не знаю, что на это ответить, — нервно сказал я. — Давай, Гунтрам, я же твой юрист! Это всё равно что исповедник! — Мне просто нужно иметь что-то своё. Я живу с Конрадом с девятнадцати, уже шесть лет, и последние два года для нас были очень тяжелыми. Мы дали друг другу второй шанс, но я не уверен, что это сработает. Я уже не тот человек, что был прежде. — Ты его больше не любишь? — Нет, всё не так. Я люблю его, но жить больше с ним не могу. Я не готов провести всю свою жизнь в качестве вазы с цветами на его встречах и приемах. Да мне даже не нравятся его друзья и их образ мыслей! Я не банкир! Я художник! Мне нужна свобода, и всё это меня душит. Я был бы счастливее, если бы Конрад работал простым клерком в банке. Думаю, я хочу найти себе жилье на тот случай, если мы разойдемся. Не хочу бросать детей. Мне тяжело дался тот месяц, когда я был вдали от них. — Почему ты ушел от него? — Мне всё надоело, и мы крупно поссорились. — Он напал на тебя? — Нет-нет. Мне нельзя сильно нервничать из-за сердца, а мы поругались, когда я отдал ему документы, которые вы подготовили. Мне пришлось пятнадцать дней соблюдать постельный режим, и когда вернулась его жена, она меня уволила. Я подумал, что надоел ему, и уехал. Но, честно говоря, я хотел уехать, потому что жизнь с ним превратилась в ад. — Линторффа стоило бы прилюдно выпороть за то, что он женился и спал с той женщиной у тебя на глазах, — очень серьезно сказал Лефевр. — Фактически мы уже два года не жили вместе, Николя. Он имел право начать новую жизнь. Я хотел сделать то же самое, — вступился я за Конрада, чувствуя себя дураком. — Почему ты вернулся? — Потому что скучал по детям и любил его, несмотря ни на что. В начале наших отношений я был очень счастлив с ним. — Почему вы поссорились? — Он лгал мне, но теперь мне все известно, Николя. Я принял это и простил его. Я только надеюсь, что отец понял бы меня. Тогда это казалось правильным, но сейчас я уже не уверен. Я хотел попытаться, но он не желает меня прощать. — Что он должен тебе прощать, если вы разошлись? — У меня в Париже была связь с другим мужчиной. Русским, который любил меня с 2000 года. Не знаю, почему я это сделал, но мне хотелось поставить точку в этой истории, и тот человек заслуживал, чтобы ему дали шанс, — тихо проговорил я, чувствуя, что в горле пересохло. — Где он сейчас? — Он умер. Конрад до сих пор ревнует к нему. — Ясно. После обеда мы можем пойти в банк, он за углом, и ты проверишь свое имущество. У меня с собой ключи и необходимые документы. — Я не планировал идти в банк сегодня. — Твой головорез тоже приглашен, — сказал Николя, посмотрев в направлении, где сидел Мирко. — Новый серб? Что случилось с двумя предыдущими? — Я их достал, и они сбежали, — засмеялся я. К счастью, он решил сменить тему, и мы поговорили о моей новой книге, предстоящей в Лондоне выставке и другой, в Вене в конце года. Николя пожаловался, что от него сбежала кошка, и предположил, что ему следует сменить марку корма. Мы закончили обедать в час, и я хотел заплатить, но он мне не позволил. — Нет, оставь их на покупку мебели. К тому же я люблю отдавать счета на оплату Лакруа. — Он показался мне очень приятным — вовсе не отшельником, как вы мне рассказывали! — Это потому что ты клиент, Гунтрам! Если бы ты был юристом, ты бы так не думал! Он властный тиран. Настоящий эксплуататор! Эбенезер Скрудж! — он громко засмеялся, и человек за соседним столом бросил на него испепеляющий взгляд. — Так или иначе, тебе нужно пойти в банк, пересчитать деньги и обдумать покупку квартиры. Не лучше ли купить ее у кого-нибудь, кто не связан с Линторффом? — Думаю, вы правы, но мне надо, чтобы Конрад отпускал ко мне детей, если мы прекратим отношения. В этот раз всё будет цивилизованнее, чем в прошлый. Квартира принадлежит главе службы безопасности банка и находится прямо над его собственной квартирой. Мы с ним хорошие друзья. — Может быть, но помни, что у тебя есть друзья и вне круга Линторффа. Не уверен, что эта разница в возрасте хороша для тебя. Ты взвалил на себя слишком много обязанностей в очень юном возрасте. Фактически ты живешь в браке с девятнадцати лет! — Я был очень счастлив с ним, и мы пытаемся всё возродить. — Гунтрам, то, что ты задумался о покупке собственной квартиры, не выглядит обнадеживающе. Поверь мне, я сам в разводе и знаю, о чем говорю. Ты только встаешь на крыло, а он через несколько лет уже отправится на пенсию. — Конрад не настолько стар! — засмеялся я. — Ему пятьдесят один. — Когда ему будет шестьдесят пять, тебе будет всего сорок. В наши дни в таком возрасте многие женятся и заводят детей. Подумай об этом. Я знаю, что твоя работа состояла в присмотре за детьми, но сколько раз ты возвращался домой пьяным? — Я ещё дорожу своей шкурой! — фыркнул я, но он смотрел на меня очень серьезно. — Ладно. Никогда. Но у меня больное сердце. Я даже кофе не пью. Мой предел — это один бокал шампанского за вечер. Такой вот я скучный. — Когда мне было двадцать два, я каждую ночь проводил на Монмартре или Пигаль. — Это были шестидесятые! — Обдумай, что ты действительно хочешь делать. Он уже однажды выгнал тебя из дома и запретил видеться с детьми. Он может аннулировать документы, когда захочет, тогда как для тебя это более сложный процесс. Как бы сильно ты ни любил этих детей, не забывай, что он — их биологический и юридический отец. Не делай ничего, что может повредить им, но блюди сначала свои интересы, а потом его. Обещай мне это, Гунтрам. Ты в нем не нуждаешься, и ты ему ничем не обязан. — Прошу, Николя, не надо делать тяжелей, чем уже есть, — вздохнул я. — Я только обрисовал возможные варианты, — мягко сказал он, и я не знал, что ответить, поэтому молча пил свой чай. Из ресторана мы пешком отправились в банк, "Сен-Лазар". Бедный Мирко бежал за нами с сердитым видом, потому что я «нарушил протокол» и иду в неизвестное место. Банк располагался в старом, хорошо отреставрированном здании и выглядел в точности как банк Конрада, за вычетом атмосферы больших денег. Пожилая леди на рецепции тепло поприветствовала Николя: — Мистер Лефевр, какая неожиданность! Мирко вошел следом за мной, и тотчас ниоткуда появились двое громил, готовые вышвырнуть его вон. — Прошу вас, это мой телохранитель, — вмешался я, прежде чем они накинутся на него, но Николя проигнорировал ситуацию, продолжая разговаривать с женщиной. — Это виконт де Мариньяк, — сказал он ей. — Не могли бы вы вызвать мистера де Морнэ? — Разумеется, сэр. Он будет рад встретиться с месье, — она взяла телефонную трубку. — Не могли бы вы подождать в малой переговорной, сир, — попросила она меня. — Благодарю. Мирко выглядел еще более недовольным, чем до этого. Я вопросительно поднял брови, он состроил гримасу. Господи, они действительно считают всех вокруг потенциальными врагами! Мирко практически приклеился ко мне, и когда один из охранников попытался приблизиться, Мирко ощутимо напрягся, и тот отступил назад. Я заметил, что серб держит руку рядом с карманом, и подумал, что там у него, неужели пистолет или нож? Надо поговорить с Гораном. Это не лезет ни в какие ворота! В переговорной мы сели, Мирко замер рядом со мной. Через несколько минут к нам пришел очень пожилой господин, лет за семьдесят, и представился как «Шарль де Морнэ, председатель правления». Он обращался ко мне, употребляя титул, отчего я чувствовал себя неловко, так как никогда не пользуюсь им. — Я имел удовольствие знать вашего отца, и я очень сочувствую вашей утрате, виконт. Такой энергичный человек! Очень умный и честный. Настоящая потеря для всех нас! — Благодарю вас, — сдержанно ответил я. — Вы очень на него похожи. Не глазами и цветом волос, а остальным. Сесиль была красивой женщиной. — Вы знали мою мать? — Сесиль Дюбуа Стринберг? Конечно, знал! Она была милым ребенком, моя жена очень любила ее. Сесиль навещала нас каждое лето до того, как вышла замуж. Ей пришлось прекратить визиты, чтобы быть принятой де Лилями. — Навещала вас? — Моя жена — одна из ее теток, Лара Стринберг. Ее сестра вышла замуж за вашего дедушку; он тоже был художником. Они никогда не были богаты; они погибли, когда Сесиль была очень юной. Попали в автокатастрофу, возвращаясь с приема. Ваша мать уехала жить к сестрам своего отца, Кларе и Николь Дюбуа, в окрестности Реймса. Каникулы она обычно проводила у нас. Ваш отец очень любил ее, и после ее кончины уже никогда не был прежним человеком! — Я ничего не знаю о семье матери. Отец рассказывал только о том, что она любила и чего хотела бы для меня. Я понятия не имел, что у нее есть живые родственники. — Только моя жена, и она будет счастлива повидаться с вами, даже если вы живете с этим человеком. Сесиль оставила нас ради твоего отца. Она даже согласилась креститься и венчаться по обрядам вашей церкви, чтобы сделать приятное вашему деду. Но всё было бесполезно. Де Лили так ее и не приняли. — Почему? Она исповедовала другую веру? — Мы все — часть «Великого востока Франции»(1). Мы верим в Novus Ordus Seculorum (2), — ответил де Морнэ, очень удивившись, что я не понимаю, где оказался. Я уставился на него. — Я католик, — сказал я. — Вы католик, потому что веруете, или потому что вас так научили? — Я католик, потому что верую в Триединого Бога. Он в своей бесконечной доброте являет нам Истину через нашу Церковь. Человек не способен постичь тайну жизни без Его помощи. Актом Творения он даровал нам дар Разума. Мы, люди, не завоевали его, он нам дарован, — я отвечал так, чтобы не оставалось никаких сомнений. Я католик, потому что убежден в том, что сейчас сказал. Я знаю, что было совершено много ошибок, но кто не ошибается, тот не развивается. Хотел бы я посмотреть на тех, кто объявляет себя совершенными; если бы они были совершенны, им бы не требовалось окружать себя такой таинственностью. — Но Разум может помочь видеть сквозь завесу обмана, опущенную над миром отдельными людьми, чтобы управлять человечеством. — Да, это способ видеть, но это не мой способ, — мягко, но убежденно сказал я. — Гунтрам — один из нас, и следует кодексу нашего Ордена! — прошипел Мирко, делая шаг вперед. Я коснулся его локтя. Последнее, что мне нужно, — чтобы один из псов Крайны начал потрошить масонов в самом центре Женевы! — Прошу тебя, Мирко, всё в порядке. Мы всего лишь обмениваемся мнениями. — Разумеется. Однако мы здесь не для того, чтобы спорить на теологические темы, — сказал де Морнэ. — Боюсь только, что одновременно находиться в помещении хранилища могут всего два человека. Я заметил, как у Мирко напряглась спина, и мне захотелось не брать его с собой, но тогда у меня будет много-много проблем дома — если я отправлюсь с «плохими масонами» в темное место. Больше, чем я могу себе представить. Конрад, Горан, Фердинанд (и не будем забывать про Фридриха) и отец Бруно сделают мою жизнь невыносимой с той минуты, когда узнают, что я сознательно дружески общался с масонами! — Прошу прощения, Николя, вы не возражаете остаться здесь? Если внутри что-то ценное, то это Мирко должен решить, будем ли мы рисковать, увозя сегодня с собой содержимое, — смущенно сказал я и почувствовал, как рад Мирко моему выбору. — Нет проблем, Гунтрам, ты уже всё подписал. Я могу тебя подождать здесь. Я в сопровождении де Морнэ дошел до входа в сейфовое хранилище, где он представил меня клерку и остался снаружи. Клерк проинформировал меня, что ячейка будет в моем распоряжении до 2015 года, и попросил обновить мои данные. Я указал адрес Остерманна для контактов и свой номер телефона. Мы прошли по узкому коридору и очутились в помещении с сейфовыми ячейками. Я протянул ему ключ, который получил от Николя, но клерк сказал, что я должен открыть сам. — Подождите, пока я уйду, сэр. Это обычная предосторожность, — сказал он мне, и Мирко чуть ли не бросился к сейфу. — Пожалуйста! Не будь параноиком! Это просто сейф, а не бомба! — прикрикнул я на него. — Это довольно необычно. — Ладно, можешь его открыть, — вздохнул я. Эти сербы иногда просто сумасшедшие! Он открыл крышку моим ключом; внутри лежало шесть коробок и конверт, адресованный «Гунтраму». Я вскрыл его и достал письмо. — Пожалуйста, сэр, позвольте сначала посмотреть мне. — Это личное, — сказал я «тоном Консорта». — Проверь пока остальные коробки. К счастью, он послушался. Я развернул письмо и с удивлением понял, что оно от моего отца. Я не мог поверить своим глазам. Письмо, не прошедшее «цензуру»! У меня дрожали руки, когда я сел на стол, где Мирко разложил коробки. Мне пришлось несколько раз перечитать заголовок, прежде чем я смог продолжать. 5 июля 1989 года Мой дорогой сын Я надеюсь, что прошедшие двадцать лет твоей жизни были счастливыми и безоблачными. Ты стал настоящим благословением для твоей матери и меня. Мы были счастливы и горды, когда узнали, что ты войдешь в наши жизни. Увы, у Бога имелись другие планы на нас, и нам не суждено было быть вместе. Я всегда любил тебя, с того самого момента, когда увидел спящим в колыбели в больнице. Медсестра дала мне тебя подержать, ты открыл глаза, взглянул на меня, и я полюбил тебя всем сердцем. У меня осталось мало времени, я должен выполнить клятву. Я принял несколько решений, касающихся твоей жизни, и я прошу за них прощения. Надеюсь, ты простишь меня. У меня нет выбора — я должен играть по их правилам, чтобы сохранить твое положение и жизнь. Я никогда не хотел, чтобы ты был частью мира, в котором пришлось жить мне, вот почему я увез тебя из Европы, где всё приходит в упадок. Нас заставляют служить безжалостным тиранам. Возможно, однажды люди осознают, как их притесняют, и увидят, что те, кому полагается их защищать, на самом деле выжимают из них последние соки. Я желал для тебя нового старта, и чтобы ты сам научился смотреть миру в лицо. Поэтому я решил передать тебе только часть наследства, а остальное сохранить до того времени, когда тебе исполнится тридцать. Такие большие деньги таят опасность для человека в юном возрасте. Я доверяю Вольфензону исполнить мою последнюю волю, а де Морнэ защитит то, что тебе по праву принадлежит. У меня диагностировали рак. Сделать уже мало что можно, так как он на поздней стадии. Операция лишь на несколько месяцев отсрочит неизбежное, а итог будет тот же самый. Думаю, что я не смогу все это выдержать, поэтому предпочитаю сам решить свою судьбу. Вернуться и умереть рядом с тобой, заставив тебя разделить мои боль и тоску, было бы эгоистично. Ты перенесешь всё менее тяжело, если тебе просто сообщат о моем уходе. В этой коробке всё, что я могу тебе оставить. Не верь ничему, что они говорят обо мне. Я всегда делал то, что считал оптимальным. Все мои сделки были тщательно обдуманы, и я действовал из лучших побуждений. Я никогда не хотел ничего для себя и с радостью отдал бы за тебя жизнь, так как ты — мое величайшее сокровище. Я подписал все необходимые документы для установления над тобой опеки Конрада фон Линторффа. Он долгое время был нашим нанимателем, ещё мой отец работал на его отца. Но я бы предпочел, чтобы ты остался в Аргентине с наставником, которого я тебе назначил. Если вдруг Линторфф вспомнит об опеке, ни за что не верь ему и держись от него подальше. Он опасный человек, который думает только о себе. В его сердце нет ни капли великодушия, он использует тебя, как использовал нас, для достижения собственных целей. Те документы я подписал не по своей воле, и если вы с Линторффом уже встретились, используй деньги, которые я оставляю тебе, чтобы сбежать от него. От этого зависит твоя жизнь! Желаю тебе прожить долгую, счастливую и честную жизнь. Люби братьев своих на земле и уважай заповеди нашего Господа. Молись, чтобы мы все соединились на Небесах, когда пробьет наш час. Я встречаю смерть с радостью и твердым убеждением, что всё это ради тебя. Ты был чудесным сыном для меня, и я очень горжусь тобой. Жером де Лиль Гуттенберг-Заксен Я долго молчал, так долго, что Мирко потянул меня за рукав, проверить, в порядке ли я. Мой мир в который раз рухнул. Отец никогда не хотел, чтобы я был с Конрадом! Это письмо куда более логично, чем то, что написано для глаз Конрада. Я идиот! Как я мог поверить, что он «поклялся, что будет любить и беречь меня»? — Что будем со всем этим делать, Гунтрам? — снова тормоша меня, спросил Мирко. — Что? — Здесь много чего есть. И всё ценное. Хочешь, чтобы мы всё отвезли в Цюрих? — Не знаю, я хочу только картину, — сказал я, пытаясь привести в порядок мысли, но это было невозможно. Я взглянул на стол. Там лежало несколько футляров с ювелирными изделиями и открытая большая металлическая коробка. Внутри были аккуратно сложены сорок маленьких золотых слитков по 500 грамм и 50 унций платины с логотипом «Креди Свисс» (3), снабженные ярлычками с указанием количества слитков. — Золото и платина, должно быть, стоят около полумиллиона евро. Из-за кризиса цены выросли, Гунтрам. В первом футляре был гарнитур: плоское ожерелье с грушевидными камнями, свисающими с арабесок, серьги и браслет с большим коричневато-желтым бриллиантом. Я подумал, что металл — либо платина, либо белое золото. К ним прилагался вкладыш «Картье». — Один этот малыш весит порядка 20 карат! — сказал мне Мирко. — И работа по-настоящему прекрасна. Коричнево-желтый бриолет (4). Никогда не видел их вблизи, — он полюбовался камнем на свет и тихо присвистнул. Следующим был похожий набор, но со странным камнем. Выглядел он как бриллиант, но такого цвета я никогда не видел. — Ты знаешь, что это? — Это розовый бриллиант, Гунтрам. Очень дорогой, ценится выше, чем коричневые и желтые. Их привозят из Австралии. В прошлом ноябре на «Сотбис» подобный бриллиант размером в 24 карата был продан за 40 миллионов швейцарских франков. Рад, что этот поменьше. Это «роскошный пурпурно-розовый», чистота SI1, размер 2,5 карата (5). Думаю, что за такую красоту дадут не меньше 300 000 франков. А тот коричневый, если подумать, должен стоить около миллиона. В следующих двух коробках лежало по две маленьких броши в форме животных: леопард, лев, жираф и птица. Я чуть не плюхнулся на задницу, когда прочитал на коробках «Фаберже». В следующей коробке лежала небольшая корона с чередующимися длинными и короткими зубцами, увенчанными жемчужинами, — должно быть, это наша знаменитая корона виконтов. В последней коробке хранилось большое ожерелье с бриллиантами и изумрудами от Гарри Уинстона. И вот он, большой тубус, на который я усиленно не смотрел с самого начала. Боялся открывать его, потому что у меня с тем рисунком связано множество воспоминаний. Притаившихся в тени, как призраки, готовые вцепиться тебе в горло. Потрясенный, я глубоко вздохнул прежде, чем взять его. — Это, должно быть, "Мадонна" Бронзино. Она висела у меня в комнате, когда я был ребенком. Я всегда считал, что это копия. Думаю, что рисовать я начал из-за нее, — сказал я Мирко, пытаясь унять нервозность. Я надел перчатки, чтобы жир с рук не попал на бумагу, и бережно развернул рисунок. И зажмурился при виде знакомого мягкого ангельского лица светловолосой женщины с румяным младенцем, тянущим к ней руки. — Да, это она, — прошептал я и перенесся мыслями в те времена, когда отец сидел вечером у моей кровати и рассказывал сказки, а она смотрела на нас. Хотя я думал, что это копия, в коробке обнаружился каталог аукциона Кристи с фотографией и сертификаты. — Очень красиво. Что это? — Ее нарисовал флорентийский художник Аньоло Бронзино. Итальянский Ренессанс. Из-за него я стал художником. — Похоже на твои работы. — Он был гением. Я учусь у него, Мирко. Она совершенна и полна благодати, и этому нет рациональных объяснений. Вдохновение идет от Бога. — Я рад, что ты так думаешь. Мы будем сейчас все это забирать? — Нет, я оставлю все здесь. Возьму только рисунок, описание к слиткам, чтобы узнать стоимость, и сфотографирую украшения. Откуда ты столько знаешь о бриллиантах? — Люди не всегда платят деньгами, Гунтрам. Драгоценные камни легко транспортировать и продать. Не думаю, что ты хочешь узнать больше. Я бы взял еще с собой коричневого и розового малюток. Мы сейчас говорим о полутора миллионах франков. — Что? Ты сумасшедший! — Вовсе нет. Давай уходить отсюда. Это не подходящее место для тебя. Я последовал его совету, и мы вернулись к Николя в переговорную. Меня взбудоражило письмо отца. — Всё было не так, как я думал, — сказал я ему. — Да, дитя. Настоящие твои друзья — это мы, — обнял он меня в ответ. В Цюрих мы вернулись в семь, я отдал всё Фридриху и пошел в детскую проверить, как там мальчишки. Всю дорогу из Женевы я очень нервничал. Обдумывал папино письмо, несколько раз перечитал его. До меня постепенно доходило, как всё было на самом деле. Отца заставили отдать меня, он никогда не считал Конрада хорошим человеком. Хотя после подписания документов на опеку логично было бы передать меня Конраду, отец прятал меня от него в Аргентине. Не упоминал ли Конрад, что они искали меня, но так и не нашли? Конрад действительно использовал меня. Он отпустил меня к Константину, чтобы избавиться от него и чтобы я мог сравнить их. «Как стратег, он даже лучше, чем я думал», — как-то раз сказал мне Алексей, и он был чертовски прав. Да, Конрад — стратег, а мы — всего лишь его пешки. Не больше. Я исполняю роль его личного компаньона, как сам он говорит. Наставника для его детей. Раньше я не замечал, что он всегда делает упор на то, какую пользу я ему приношу. «Я люблю тебя, потому что ты даришь мне умиротворение». Не помню, чтобы он хоть раз сказал что-нибудь вроде «Я люблю тебя за твои идеи» или «Я люблю тебя за доброту». Я не спал с ним три недели, поэтому он счел, что вправе найти себе кого-нибудь ещё. Он сказал это мне в лицо. Будь полезен или отойди в сторону. Всё очень просто. Я принадлежу ему. «Ты — мой, твой отец отдал мне тебя! — за годы я слышал от него это много раз. «Я люблю тебя и защищаю так, как считаю нужным». Он отдает приказы, я подчиняюсь, и это никогда не изменится, сколько бы раз он ни говорил, что у нас отношения равных. Я больше не ребенок, Конрад. *** В детской Карл и Клаус играли в ресторан; бедной няне пришлось есть деревянную еду. Я поблагодарил ее и сел на ее место. Мне повезло больше — я получил чай и плюшевый пирог. Когда я рассказывал им сказку на ночь, Клаус спросил меня: — Гунтрам, ты снова сердишься на папу? — Нет. Почему ты спрашиваешь? — соврал я. — Ты переехал в другую комнату. Ты больше не спишь с папой. Когда так было в прошлый раз, вы надолго поссорились. Мы не хотим, чтобы ты снова ушел! — сказал Клаус, тараща глаза. — Я не собираюсь никуда уходить! Вы же знаете, что я вас люблю больше жизни. Я не хочу с вами расставаться! Как они могут что-то помнить? Когда все это началось, им было всего по два года! — Если ты поругаешься с папой, он приведет другую женщину нам в мамы, а мы никого, кроме тебя, не хотим! — Клаус повис у меня на шее. — Пожалуйста, женись на папе, мы будем хорошие! — Хорошими, Клаус, — автоматически поправил я его. — Милый, такие разговоры не для детей. — Вот и нет! Папа любит тебя. Он говорил нам это много раз! А ты — никогда! — выкрикнул Карл и всхлипнул, а за ним и Клаус. Я онемел и не знал, что сказать. Обнял его и прижал к груди, чувствуя, что Карл приваливается сзади и обхватывает меня руками. — Карл, Клаус, у нас с вашим отцом действительно раньше были проблемы, мы надолго поссорились. Знаете, когда двое людей наговорят друг другу много плохого, потом это очень трудно простить; мы пытаемся, но не уверены, получится ли. Я обещаю вам, что в этот раз, если мы с вашим папой перестанем дружить, я останусь в Цюрихе, и вы сможете приходить ко мне в гости, или я буду приезжать сюда. Так плохо, как тогда, не будет — мы учимся на своем опыте. — Значит, ты останешься, Гунтрам? — спросил меня Карл. В его голосе звучала такая надежда, что у меня защемило сердце. — Я сделаю всё, чтобы быть с вами, пока мне это позволяет здоровье и ваш отец, — поклялся я и поцеловал их. — Я не смогу уйти от вас, мальчики, потому что люблю вас. Вы — моя семья, вы мне как родные сыновья, вы — всё, что у меня есть. — Ты любишь папу? — спросил Клаус. Я не знал, что ответить, потому что не мог забыть о письме. — Я очень люблю вашего отца, и мне хочется, чтобы мы нашли способ вернуть прежнее счастье. Он умный и обязательно что-нибудь придумает. Коряво, знаю, но мне больше ничего не пришло в голову. К счастью, мальчиков такой ответ устроил и они успокоились. Я еще раз их поцеловал, вышел за дверь и обессиленно привалился к стене. На лестнице меня поймал Фридрих и поинтересовался, что произошло в Женеве. Ох уж этот Мирко, он не способен и десять минут держать рот закрытым! — Отец оставил для меня несколько вещей в сейфе банка «Сен-Лазар». Сегодня Лефевр, мой юрист, передал мне ключ, и я открыл ячейку. В ней лежали деньги, драгоценности, картина, которую я очень любил в детстве, и письмо. Больше ничего. Со мной всё время был Мирко. — Это место небезопасно для тебя! Они масоны! — Что они могут мне сделать? Подарить книги со своим учением? — Они — наши враги! Они поганят наши символы в своих сатанинских обрядах! — Я ничего не говорил им об Ордене! Они спросили меня, хочу ли я стать одним из них, но я ответил, что я католик! Спросите Мирко или прочтите его отчет, который он, скорее всего, сейчас усердно строчит! — рявкнул я и сразу же пожалел о своей вспышке. — Простите, Фридрих, я не хотел на вас кричать. Просто я устал от всего этого, — сказал я. Хотелось плакать. — Пойдем к тебе. Здесь не место для такого разговора. В моей новой спальне я предложил Фридриху сесть на диван, а сам занял стул у письменного стола. Молча показал ему два бриллианта и картину, а потом отдал письмо. Он прочитал его и положил на стол. — Не знаю, что дальше делать. Я простил Конрада, будучи уверен, что мой отец сам выбрал его мне в опекуны, но то письмо оказалось фальшивкой. На самом деле отец никогда не хотел, чтобы я был с Конрадом, — прошептал я. — Гунтрам, ты уверен, что это письмо написал твой отец? — Конечно. Я знаю его почерк! — Прежде чем делать выводы, нужно установить подлинность письма. Сравнить с другими образцами почерка Жерома де Лиля. — Для чего? Всё очень логично! Зачем бы папе отдавать меня под опеку человека, уничтожившего нашу семью? Чтобы он довел дело до конца? — Ты сам знаешь, что герцог всегда заботился о твоем благополучии. Ты — его Консорт, и он любит тебя, несмотря на все выпавшие ему испытания. — И я любил его, но теперь уже и не знаю! В субботу он не ночевал дома, и я просто уверен, что он мне изменил! На следующий день он буквально бросил мне это в лицо! — я снова начал терять терпение. — Я не верю, что Конрад на это способен. Он много в чем виноват, но он никогда не предаст твое доверие! У тебя есть какие-нибудь доказательства измены или только одни подозрения? — закричал он в ответ, и я заревел, как ребенок. Меня трясло от рыданий, и я никак не мог взять себя в руки, как ни пытался. Я почувствовал его руки у себя на плечах, он обнял меня, и я не стал вырываться. Я плакал, а он крепко держал меня, пока я не выбился из сил. Всё еще всхлипывая, я сказал ему, что не знаю, как поступить, что чувствую себя потерянным и хочу, чтобы всё закончилось. — Гунтрам, дитя мое, ты мне как сын, даже больше, чем Конрад. Он всегда был очень уверен в себе и не нуждался в моей защите. Ты же был очень юн, когда пришел к нам. Не имея ни гроша в кармане, ты отдал нам всего себя. Я всегда желал тебе всего самого лучшего — ты возродил Конрада к жизни, вернул ему душевное равновесие. Именно благодаря тебе у нас есть Карл и Клаус. Этот дом стал другим с тех пор, как ты приехал сюда. — Я тоже изменился за эти годы, — тихо сказал я. — Гунтрам, очень подозрительно, что это письмо попало к тебе почти через двадцать лет. Если бы ты не знал о прошлом, письмо не имело бы для тебя никакого смысла. Ты должен проверить, настоящее ли оно. И какое отношение твой отец имел к масонским организациям? — По словам де Морнэ, председателя правления «Сен-Лазара», мой дед по материнской стороне был масоном, за него вышла замуж одна из теток моей мамы. Стринберг. — Это объясняет, почему де Лили не приняли ее в семью, — пробормотал Фридрих. — Разве не потому, что у нее не было денег? — Не думаю, что это было проблемой для виконта. Гуттенберги тоже никогда не были богаты по сравнению с де Лилями, тем не менее, он женился на твоей бабушке. А вот принадлежность к масонству для него была неприемлема. — Де Морнэ сказал, что она приняла крещение, чтобы успокоить мою семью. — Дитя мое, не суди Конрада по меркам людей, которых уже нет. Ты оставил отчий дом много лет назад и последовал за своим мужем. Вспомни Бытие 2:24 (6). У тебя теперь своя семья, думай о ней. Поговори с Конрадом, расскажи ему о своих страхах и сомнениях. Не держи всё в себе и не позволяй другим людям вмешиваться в ваши отношения. Если ты будешь молчать, как тогда он узнает, что с тобой происходит? — Вы правы, Фридрих. Нам с ним надо поговорить. — Не относись к письму очень серьезно, пока не будет установлено его происхождение. Отдай его Павичевичу. Масоны наши враги, и вся эта ситуация выглядит подозрительно. — Думаю, вы правы, — прошептал я, и тут мой мобильник зазвенел, не на шутку испугав меня. Горан, слава Богу. Я нажал прием, и Фридрих поспешил уйти, шепнув: — Я пришлю тебе Дитера с ужином. — Что ты делал в таком месте?! Где твой здравый смысл, мальчик?! — заорал Горан прежде, чем я успел поздороваться. Должно быть, Мирко в своем отчете не был ко мне благосклонен. — Всего лишь проверял банковскую ячейку, оставленную мне отцом! — Ты должен был предупредить нас! — Я не знал, что до этого дойдет! Мой юрист передал мне ключ! Его босс решил раскрыть информацию о ячейке, потому что я собрался покупать твою квартиру! — Имя? — Юриста? Николя Лефевр. Ты уже копался в его биографии! — Другого! — Не знаю. Лакруа. Он главный партнер в юридической фирме «Вольфензон и партнеры», у них офисы в Брюсселе и Женеве. Отец оставил банковскую ячейку на попечение старого Вольфензона, а Лакруа принял его дела, когда купил фирму. Николя сказал, что он — notaire, нотариус. Мне пришлось подписать несколько документов. — Ты имеешь представление, сколько там было денег? — Нет! Но, если верить Мирко, то много. Он разбирается в драгоценных камнях. — По предварительной оценке, там около 2,7 миллиона евро. — Что? Это невозможно! — У Мирко Бреговича хороший глаз… Он передал мне фотографии и описание слитков. Там было письмо? — Оно личное. — Гунтрам! — зарычал Горан. — Я не отдам тебе его! Там нет ничего, относящегося к Ордену! Если тебя гложет любопытство, спроси у Фридриха! Он его читал! — Нам не нужны новые неприятности. Я отвечаю за тебя и хочу быть уверенным, что наши враги не используют тебя. Герцог взорвется, когда узнает, где ты сегодня был! — Ну и пускай! — крикнул я. Потом, вздохнув, сказал: — Горан, я не хочу проблем с тобой и не хочу, чтобы у тебя были неприятности с герцогом. Чего ты от меня хочешь? — Расскажи мне всё, что ты знаешь о смерти своего отца. — Опять? Он совершил самоубийство из-за рака и пакта, который заключил с Конрадом! — Нет, что случилось с его деньгами? — Деньгами? У него не было денег. Николя сказал мне, что папа жил в маленькой квартирке на Монмартре, которую перед смертью продал и деньги перевел в Буэнос-Айрес. Там у нас была большая квартира, рядом с площадью Франции, это престижный район. Я ходил гулять с няней в близлежащий парк. Квартиру мы снимали, и большая часть мебели была продана, чтобы пополнить мой образовательный фонд. Этих денег хватило на частную школу, но не для учебы в университете, поэтому мне пришлось подрабатывать. — И он оставил тебе почти три миллиона евро в банковской ячейке в Женеве? — Которую я должен был открыть в тридцать лет! Он не хотел, чтобы я стал богатым бездельником! — Гунтрам, твой отец был главой юридического департамента у герцога во Франции. В соответствии с нашими записями, его состояние в 1989 году составляло около 100 миллионов франков, это 15 миллионов евро! Где все эти деньги? — Не знаю! У него не было такой суммы! — Деньги начали исчезать начиная с 1986 года. У него имелись наличные, унаследованные от матери, земли от деда, которые в 1979 году он продал по очень хорошей цене какому-то застройщику, и его годовой доход, согласно налоговым декларациям, составлял около 15 миллионов франков! — Я не знаю! Всё, что у меня тогда было, мне перевел Лучано. У меня оставалось пятьдесят тысяч долларов, которые я не хотел трогать! Но в 2001 году аргентинское правительство заморозило деньги на счетах, сконвертировав их в песо, потом случилась девальвация, и в результате от пятидесяти тысяч осталось всего пятнадцать. И получил я их только в 2006 году! Мой юрист видел моего отца только один раз в жизни! Он пытался связаться с моей семьей, но никого не нашел! Он не мог забрать мои деньги! Возможно, отец отдал их дяде, чтобы спасти ему жизнь! Я не знаю! — Я собираюсь всё это расследовать, Гунтрам. — Ты думаешь, я тебе лгу? — неверяще спросил я. — Нет, ты — нет, но, совершенно очевидно, кто-то играет с тобой. — Как скажешь, Горан. — Принеси мне завтра в офис письмо. Нам нужно поговорить, братишка. Завтра из Штатов возвращается герцог. — Хорошо. Спокойной ночи, Горан. Дневник Гунтрама де Лиля Суббота, 21 декабря 2008 года Вчерашний день был одним из тех, что похожи на американские горки. Как и сегодняшнее утро. Я сейчас в Мюнхене с детьми и Конрадом. Снаружи идет снег, и очень холодно (какая неожиданность). Нам удалось невероятное: мальчики рано улеглись и в девять уже крепко спали! В пятницу я встречался с Гораном. Он накричал на меня за то, что я «хуже ребенка, готов идти с первым встречным» (что-то такое я слышал и от Конрада). «Мирко чуть не хватил удар, когда ты туда пошел!» (Разве он не из знаменитых гончих Крайны? Он должен уметь выдерживать гораздо более сильные потрясения. Кстати, что может случиться с тобой в банке, если не собираешься ничего у них покупать?) Прозвучало множество других претензий, я уже не помню все. Если кратко, то я, Благородный Консорт Великого Hochmeister (Гроссмейстер, магистр. – Прим. пер.) не должен и шагу ступать туда, где всё кишит масонами. И что теперь, мне переходить на другую сторону улицы каждый раз, как увижу треугольник с глазом? Мне больше никогда нельзя прикасаться к долларам? Или это относится только к наличным? Они это всё серьезно? Похоже, что серьезно: Горан долго орал на меня, а потом вдруг решил обсудить финансы моего отца! Я вообще ничего об этом не знаю! Мне только удалось выяснить, что когда-то у нас были деньги, но они пропали из-за банкротства банка. Судья изъял все наши активы, чтобы заплатить вкладчикам, и им вернулось только 12 % их средств! Банк был продан другой семье, и они смогли держаться на плаву только благодаря кредитам, полученным от нескольких лиц, которых я знаю: все они имеют отношение к Ордену. Рука руку моет, и волки — санитары леса. Если в одном месте убыло, в другом прибыло. Когда я предложил Горану продать квартиру, он послал меня. По его мнению, купить часть — это нормально, но купить всю целиком по рыночной цене — это плохо. — Сначала поговори с герцогом! Он должен решить! — Это мое решение, Горан, а не твое или его! Если ты передумал продавать, я найду что-нибудь еще, поменьше. Мне много места не нужно! — Ты ничего не будешь покупать, пока не поговоришь с герцогом! Прежде чем воспользоваться этими деньгами, нужно сначала выяснить их происхождение! Где документы, которые тебе дал юрист? — У меня их нет. Я только их подписал! — Ты должен был получить копию завещания отца! — Я просто подписал расписки и принятие наследства. Могу попросить копии, но я верю Николя, он мой хороший друг! — Он масон и далеко не рядовой! Мирко видел, как они пожимали друг другу руки! Он явно выше его в иерархии, а у де Морнэ тридцать третья степень! — Ладно, они не ходят в церковь, это мы выяснили. И что мне делать? — Ты больше никогда не будешь вступать с ними в контакт! Тебе нечего с ними делать! — Спасибо, что сказал, потому что я как раз собирался звонить Николя по поводу документов, которые ты хотел посмотреть, — с сарказмом ответил я. — Поезжай с детьми домой, Гунтрам, — сказал он. Я ушел, пока мы не поругались окончательно. Я слишком уважаю Горана, чтобы ссориться с ним из-за такой ерунды. Вернувшись, я рисовал, а потом поехал забирать Клауса и Карла из школы. Мы сделали домашнее задание и немного поиграли перед тем, как им пора было ужинать и ложиться спать. Я поручил няне готовить их ко сну. Нужно было переодеться к ужину — Конрад через Фридриха сообщил, что приезжает в половине десятого. Мне понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться. Пришлось пять раз перевязывать узел на галстуке, прежде чем получилось нормально. Все-таки это была «безгалстучная» неделя, и я немного разучился! Конрад, точный, как швейцарские часы, прибыл в 9.25, и я было пошел его встречать, но в последний момент решил остаться в столовой. Шеренга слуг, выстроившаяся, чтобы поприветствовать его, это, по-моему, чересчур, и мне не хочется опять в этом участвовать. Я слышал, как он отдал пальто Дитеру и обменялся парой слов с Фридрихом, прежде чем пойти прямо туда, где сидел я. — Добро пожаловать домой, Конрад, — сказал я. — Спасибо. Дети? — спросил он, даже не взглянув на меня, и сел во главе стола. — Спят. Я тоже умею разговаривать однословными предложениями! — Хорошо. — Да он просто мастер в искусстве человеческого общения! — Можете подавать, — сказал он Фридриху, тот сделал знак Йоханессу и Дитеру и исчез. Думаю, даже Фридрих иногда устает от Конрада, но выливать суп на голову бывшего ученика неприемлемо, даже если упомянутый придурок этого действительно заслуживает. Мы ели первое блюдо в молчании, так как Мистер банкир о чем-то глубоко задумался; я злился. Это нормально — после целой недели отсутствия сказать только: «Спасибо. Дети?»?! Оба дворецких сбежали, как только подали нам семгу. Умные ребята. Я механически жевал и думал, как мы теперь будем жить: никогда Конрад не был так холоден со мной, как сейчас. — Ты — самое дорогое, что есть в моей жизни, Гунтрам, — вдруг тихо сказал он. Я изумленно воззрился на него, не веря своим ушам. — С тобой я чувствую себя живым и снова верю в божественное милосердие. Пожалуйста, не уходи от меня. Я уронил вилку на стол. Дыхание перехватило, все слова выветрились из головы. — Я люблю тебя с первого момента, как увидел, и всё, чего я хочу, — состариться и умереть рядом с тобой, — мягко сказал Конрад, и все мои страхи, обиды и сомнения разом исчезли. Я вытер рот, отложил в сторону салфетку и, метнувшись к нему, жадно впился в губы. Он тоже не растерялся. Мы разбили два стакана. Неохотно отпустив меня, он пробормотал: — В постель! Я не был в состоянии отвечать — у меня сбилось дыхание, и не держали ноги. К счастью, разум подсказывал, что заниматься сексом под портретом Карла Хайнца будет как-то чересчур (так можно растерять весь запал!), и я всё же смог отдышаться, встать и пойти (да, пойти, а не побежать) к двери с Конрадом, впившимся мне в шею. — Подожди, там слуги, — пробормотал я, и он отлип от меня. Я открыл дверь. Дитер и Йоханнес, как обычно, держались невозмутимо и не смотрели на нас. — Можете убирать со стола, — с большим достоинством сказал Конрад. Ну, насколько это было возможно в данной ситуации… Не касаясь друг друга, мы прошли по коридору и почти без проблем достигли лестницы. А вот подняться по второй, которая вела в верхнюю часть башни, где находилась моя новая спальня, стало проблемой, потому что он резко придавил меня к стене, вышибив из груди воздух, и набросился с голодными поцелуями. У меня закружилась голова, и я уже был согласен заняться любовью на ковре, но он остановился и отпустил меня. — Пожалуйста, пойдем ко мне, — хриплым шепотом попросил он, и я, кивнув, рванул в его-нашу спальню. Он рыкнул на бедную Биргитт, распаковывавшую его вещи, и она убежала. Как только за ней закрылась дверь, мы набросились друг на друга и стали, словно в горячке, срывать одежду. Конрад потом жаловался, что я порвал ему рукав, но, думаю, он сделал это сам, когда поспешно снимал всё с себя. Полураздетые, мы добрались до постели (моему шелковому галстуку пришел конец, это его вина, и «плохое качество», как он заявил сегодня утром, здесь ни при чем. Ладно, в следующий раз куплю из полиэстера — они крепче). Я обезумел от желания, когда он взобрался на меня, целуя и облизывая шею и что-то бормоча по-немецки, но меня меньше всего волновало, что он там говорит, потому что мне отчаянно хотелось почувствовать его внутри. Скользнув руками по его мощной шее, я привлек его к себе, простонав: «Не останавливайся!» Помню, что на нем всё еще были брюки, и я слегка оттолкнул его, чтобы он мог от них избавиться. Тая от удовольствия, я почувствовал, как он проникает в меня. Наши тела двигались в унисон, и на меня накатывали волны блаженства. Его пальцы, массирующие мой член, чуть не заставили меня кончить. Меняя скорость и угол проникновения, каждый раз останавливаясь, когда мы подходили к черте, он довел меня до безумия. Время словно перестало существовать. Это был один из тех моментов, которые невозможно забыть. Мы кончили, и он, задыхаясь, рухнул рядом, а я уютно устроился у него в объятьях, спрятав лицо на вспотевшей груди. Я совершенно вымотался, но когда его большая ладонь стала перебирать мои волосы и нежно гладить по щеке, меня охватило ощущение счастья и целостности. Я еще теснее прижался к нему, он усмехнулся и поцеловал меня в лоб. Кажется, он хотел меня о чем-то спросить, но передумал и просто предложил принять вместе с ним душ, прежде чем я пойду спать. Я тоже не стал ему ничего говорить. Я сел на кровать, собрал разбросанные вещи, оделся и тут вспомнил, что мне не нужно идти за пижамой, потому что часть их еще осталась здесь. К моему удивлению, одна пижама обнаружилась под подушкой с левой стороны кровати. Взяв ее, я пошел наполнить ванну. Через пять минут ко мне присоединился Конрад, и не сказав друг другу ни слова, мы снова принялись целоваться, в этот раз ленивее и нежнее. Потом его рот занялся моим членом, и мне пришлось схватиться за мраморную стену, чтобы не упасть. Это было невероятно. Еще раз Конрад взял меня в ванне. От теплой воды я расслабился и позволил ему делать со мной всё, что хочется. Полностью уступить ему контроль — самое возбуждающее, что я когда-либо испытывал: ты сдаешься на его милость и оставляешь все страхи позади, потому что доверяешь. Я совершенно обессилел, поэтому не возражал, когда он вытер меня, словно младенца, и помог застегнуть пуговицы на пижаме, после чего я в полном изнеможении рухнул на постель. Думаю, доктор ван Хорн прав: один раз за ночь — более чем достаточно для меня, и мне надо отдыхать в промежутке, потому что это слишком большая нагрузка на сердце. Я почувствовал, как Конрад накрывает меня и обвивает руками мою талию, — именно так, как я люблю после секса. Нежась в его объятьях, я полностью расслабился и закрыл глаза, чтобы спать. — Почему ты такой странный с тех пор, как вернулся из Лондона? — неожиданно спросил он, и у меня внутри все похолодело. Как он узнал? — Я встретил там Мальченко, — признался я. — Кого? — Он отвечал у Константина за связи с Орденом. У него конфликт с Иваном Обломовым, который контролирует Санкт-Петербург. — Ты имеешь в виду Бориса «Мальченко» Арсеньева? Кузена Репина? — Его секретаря, на эту работу его порекомендовал князь. Он представился мне как Борис Мальченко, и Константин никогда не упоминал, что они родственники! Он был назначен после того, как Репин вступил в Орден. Такой высокий, худощавый мужчина. — Его настоящее имя Борис Петрович Арсеньев. Его отец был главой семьи. «Мальченко» — это прозвище. По-русски mal'chik означает «парень», «мальчик» или «малый», а Борис был младшим у родителей. В семье его называли «Мальченко», и это прозвище сохранилось за ним и в школе. — Я никогда не слышал, чтобы Константин звал его Борисом Петровичем, просто «Мальченко» или «Борис». — Это потому что они родственники. Остальные тоже зовут его «Мальченко», но настоящая его фамилия — Арсеньев. Что он тебе сказал? — Мы говорили о смерти Константина. Он сказал, что никогда не видел его таким счастливым, как тогда со мной, в Париже. — Как он умер? На этот счёт ходит много версий. — Его кто-то зарезал в тюрьме, в Смоленске. Его пытались спасти в местной больнице, но он умер. — Много было ран? — Я не спрашивал! Мы с Борисом вместе ужинали в «Савое», и он рассказал мне об обстоятельствах смерти Константина и о том, где его похоронили. Знаю, ты его не любишь и очень плохого мнения о нем, но мне он был верным другом. Вернее, чем многие из тех, кто клялся мне в преданности. Он, Горан и Алексей — единственные люди, кто поддерживал меня после 2006 года. Мальченко рассказал мне, что Ольга Федоровна никогда не любила Константина и хотела уничтожить и что она предала его, объединившись с тобой. — Я не имею никаких дел с этой женщиной. Более того, я бы хотел, чтобы ее не было на этом свете. — Мальченко сказал, что она хотела занять место Константина, но Обломов не допустил этого. Ей пришлось бежать из страны. Обломов хочет убить ее, а я должен держаться от нее подальше, если она обратится ко мне за помощью. Борис сказал, что она очень опасна и ненавидит меня, потому что Константин хотел бросить ее и уйти ко мне. — Это был брак по договоренности, они не любили и даже не нравились друг другу. Пожив с ней, я бы тоже на его месте перешел на мальчиков. Не секрет, что я не люблю женщин и не доверяю им, и эта женщина еще раз убедила меня, что не зря. — Я хочу навестить его могилу, Конрад. Мне это нужно. Я думаю об этом с тех пор, как виделся с Мальченко, — осторожно сказал я. — Нет, ноги твоей не будет в России! Это совершенно неподходящее для тебя место! — Почему нет? Я мог бы полететь до Москвы, а потом сесть на поезд. Только на один день! — Зачем? Там ничего нет! Он умер и надежно закопан! — Знаю — это я его туда определил! — Причем здесь ты! Это сделал какой-то горячий русский! Да у Репина врагов было больше, чем друзей! Я не единственный, кто желал его смерти! — Но ты воспользовался мною для его устранения! А я, как идиот, попался на твою уловку! Я никогда не хотел причинять ему зла! Мне и в голову не пришло, что ты можешь обернуть мой побег в свою пользу! Что ты настроишь Обломова против Константина! Он был его другом! Ты обложил Константина со всех сторон, практически объявил ему войну! — Мне надоело, что он вмешивается в мою личную жизнь и угрожает моим детям! Он ненавидел их, потому что они были единственной причиной, по которой ты не ушел к нему! Почему, думаешь, Милан и Ратко все время ходили за тобой по пятам? Потому что я параноик? НЕТ! Потому что у меня были убедительные причины считать, что он легко отправит Клауса и Карла на тот свет, просто чтобы заполучить тебя! Он помешался на тебе! Ты думаешь, я запретил детям ходить на дни рождения, потому что я сноб? НЕТ, это потому, что семьи их друзей не могли гарантировать их безопасность так же надежно, как мы! Знаешь ли ты, сколько денег я пожертвовал их школе на организацию охраны? Сотни тысяч, Гунтрам! — Я не знал. Ты никогда мне ничего не говоришь! — Чтобы ты поехал в Россию уговаривать его отступиться и снова заработал сердечный приступ? Я запретил Горану тебе что-либо рассказывать! — Но Милан без проблем позволил мне говорить с женой Константина и Горан тоже! — Они знали, что она ни за что не отдаст тебя ему! Гунтрам, я не пущу тебя туда! — Ну почему? Он мертв! Дай мне примириться с его смертью! — Нет, и это окончательный ответ! А сейчас ступай спать, потому что сейчас очень поздно, и нам обоим завтра рано вставать! — Не смей отправлять меня спать! — То, что ты просишь, полный бред! — Это ты нелогичен! Ты все еще ревнуешь к Константину! Что, думаешь, я собираюсь делать? Откопать его и целовать его в череп? Ты мне совершенно не доверяешь! А сам?! В прошлую субботу ты взорвался и исчез, и кто знает, что ты делал и с кем! — В тебе говорит ревность, Гунтрам! Что я конкретно сделал? — Не знаю! Ты практически обвинил меня, что это я вынудил тебя тремя неделями «постоянной головной боли»! То, что я некоторое время не спал с тобой, автоматически означает, что для тебя открыт сезон охоты? Мне тоже можно так поступать, когда ты надолго уезжаешь? — Я всегда с большим удовольствием выполняю обязанности твоего мужа, — с достоинством заявил он. — А вынужденные перерывы я пытаюсь компенсировать качеством. Засранец получил подушкой по лицу и загоготал, как идиот. — Иди сюда, Maus, дай тебя подержать. Клянусь, что не занимался в субботу любовью. Это был скучный прием со скучными людьми. В двенадцать я уже лег спать! Почему ты всегда так ревнив? Как я могу смотреть на других, если у меня дома есть ты? Это мне стоит волноваться! Не тебе! Мне пятьдесят один, а тебе всего двадцать шесть! Люди падают к твоим ногам, как только видят тебя! Я очень рад, что ты никогда не смотришь на них! — Ты клянешься, что ничего не делал? — Конечно! Я ни с кем кроме тебя не спал последний год! Я люблю тебя, Гунтрам! — Я тоже люблю тебя, но боюсь, что мы не можем жить вместе. — Давай обсудим это утром, милый. Пора спать. У меня есть сюрприз для тебя и детей, но это завтра. Утром кто-то потряс меня за плечо. Конрад, кто же еще? А за окном еще темно! Неужели он никогда не спит? С января 2002 года я ни разу не вставал позже девяти! Несмотря ни на что, кто-нибудь обязательно меня поднимал! Даже в больнице меня будили в шесть утра, чтобы взять кровь! — Давай, Гунтрам, пора. Не говори, что я не предупреждал тебя, — фыркнул он и встряхнул меня еще раз. Я заполз глубже под одеяло. — Тебе нужен какой-нибудь стимул, чтобы встать, да? — Смотря что у тебя есть, — проворчал я, и Конрад поцеловал меня. Так, как умеет только он. Когда я обвил руки вокруг его шеи и с пылом ответил, чтобы убедить его вернуться в постель и дать мне еще поспать, я услышал едва сдерживаемые смешки, словно рядом хихикали две маленькие ведьмы. У постели стояли Клаус и Карл и с большим интересом наблюдали за происходящим. Я отпихнул Конрада и покраснел, как помидор. Такие представления не для маленьких детей! — Теперь видите? Гунтрам больше не сердится на папу, — с триумфом объявил Конрад хихикающим детишкам. Я чуть не умер от стыда! — Ступайте к няне. — Почему ты красный, Гунтрам? — спросил Клаус, и его брат сразу же присоединился к нему: — У тебя жар, Гунтрам? — Нет, это просто от неожиданности. Идите. Они снова засмеялись и умчались, чем-то страшно довольные. Я был сердит на Конрада! — Как ты посмел вмешивать детей! — Они сами вмешались. Первое, о чем меня спросили утром, — извинился ли я перед тобой. Я сказал им правду: мы уладили наши разногласия. Я уже убедил их, что всё в порядке, но ты сам начал меня целовать, — с совершенно невинным видом сказал Конрад. — Одевайся быстрее, потому что они уже готовы, и наш вылет назначен на 11.30. Обедать будем в самолете. — Куда мы собираемся? — Это сюрприз. Поторопись, или я пришлю кавалерию. Они горят нетерпением. Няне пришлось тяжело, когда она их одевала. — Надеюсь, твой оптимизм не пропадет, когда они протащат пакет печенья в твой самолет. Мари до сих пор не пришла в себя после того раза. — На этот раз никакого печенья на борту. Только кекс. Это не поможет, но до некоторых вещей Конрад должен дойти самостоятельно. Я оделся, размышляя, куда мы летим и не позавтракать ли мне. На часах была половина восьмого. Мы поели; дети чуть ли не подпрыгивали на своих местах, я пытался утихомирить их, но они все-таки решили сообщить няне, что «Гунтрам целовал папу». Вот и доверь этим двоим секрет. Должно быть, учителя в школе каждое утро слушают полный отчет о нашей жизни! Они глотали завтрак с такой поспешностью, что я испугался, не подавятся ли они, но, к счастью, все обошлось. Фридрих пребывал в отличном настроении, он коротко улыбнулся мне, пока Конрад пытался надеть на мальчишек их пальто. Добро пожаловать в мой день! Это потруднее, чем вытрясти деньги из какого-нибудь банкира! Конрад велел Клаусу и Карлу ехать с миссис Майерс, потому что «папе надо поговорить с Гунтрамом о взрослых делах». Садясь в лимузин, я ожидал: 1) еще одного блиц-допроса; 2) выговора за то, что я «как малый ребенок, пошел за первым встречным». — Почему ты хочешь купить у Горана квартиру? — мягко спросил он и взял меня за руку, руша мою прекрасно возведенную защиту. — Я хочу иметь свое собственное жилье. Чтобы было, где поселиться, если мы разойдемся, — признался я, избегая смотреть ему в глаза. — Я не хочу расходиться. — Мы до сих пор часто ссоримся, и я не думаю, что всё может стать прежним. — Я этого и не жду. Мы оба изменились. Я никогда не думал, что ты можешь быть таким жестоким. Ты не представляешь, как это — иметь всё и разом всё потерять. Смотреть, как человек, которого ты любишь, каждый день снова и снова тебя отвергает. Это гораздо тяжелее, чем узнать, что твой дядя Роже был тем человеком, который заплатил киллерам в 1989 году. В меня они не попали, но отец Горана был убит. — Я не знал этого, — прошептал я, потому что понятия не имел, что мои родственники причинили столько горя человеку, который много раз защищал меня. Горан мне как брат. — Ты и не должен знать. Это не твоя вина. Тогда ты был маленьким мальчиком и жил в далекой стране, — он усмехнулся. — Твой отец очень мудро поступил, что держал тебя вдали от всего этого. — Ты мне тоже много раз делал больно. Своей ложью ты предал мое доверие, ты использовал меня, чтобы утолить свою тоску по Роже. Я был нужен тебе, чтобы заниматься с твоими детьми. Вместо того чтобы отпустить меня, ты трахал каждого встречного мужчину и женщину, женился на Стефании, которая заставляла меня заниматься подготовкой к вашей свадьбе. Ты ей и слова против не сказал, а наоборот, всячески поддерживал, когда она обращалась со мной как с собакой, вел себя, как настоящий засранец. Ты тоже продемонстрировал мне, каким жестоким можешь быть. Я чуть не заработал новый сердечный приступ, и не знаю, доживу ли я до сорока, потому что мое состояние здоровья с годами ухудшилось. Не знаю, смогу ли я простить это всё, Конрад. — Ты спал с Репиным. — Да, об этом я забыл сказать. Ты использовал меня, чтобы обмануть человека и избавиться от него. — Гунтрам, я хочу попробовать, — очень мягко сказал Конрад, предотвращая назревающую ссору. — Я тоже, но очень уж много всего случилось за эти годы. Я собираюсь купить квартиру, чтобы остаться в Цюрихе, если у нас ничего не выйдет. Не хочу, чтобы Клаус и Карл опять страдали из-за нас. — Ладно, пусть у тебя будет квартира. Я не стану вмешиваться, но ты не будешь за нее платить. Позволь мне подарить ее тебе на Рождество. У меня всё равно пока ничего нет для тебя. — Нет, это я должен сделать сам. — Гунтрам, она будет твоей! Я не буду вмешиваться! — Нет. Если Горан всё еще хочет продать её, то я сам заплачу. Мой отец не хотел, чтобы я что-нибудь у тебя брал. Я обманул много его ожиданий, но на этот раз я не пойду против его желания. — Как пожелаешь, но это глупость — тратить треть своего состояния на жилье. — Заработаю еще, Конрад. Я способен себя содержать. Смог же я накопить эти деньги. — Я никогда не сомневался, что ты можешь себя прокормить, Гунтрам. Ты мог это в восемнадцать, не имея ничего, кроме своего таланта. Я восхищаюсь тобой. — Спасибо, — с комком в горле прошептал я, потому что чувствовал, что он искренен. — Куда мы летим? Или это до сих пор тайна? — В Мюнхен. Хочу, чтобы дети побывали на большом Рождественском рынке. Им будет интересно, и они смогут выбрать себе щелкунчика. — Конрад, у тебя чуть не разорвалось сердце, когда кролик погрыз шкаф XV века в южном коридоре! Уверен, что хочешь, чтобы наши дети бегали по дому, вооруженные щипцами для колки орехов? — Я надеялся, что ты будешь бегать за ними и выдавать им щелкунчика только на сочельник. Ну, может, еще на Рождество, — очень серьезно сказал он мне. — Тогда не жалуйся мне, если найдешь скорлупу в нашей постели! — я засмеялся, и он с любовью взглянул на меня. — Вот это правильно, милый. Наша постель, наши дети. Я не знал, что сказать, и сделал единственное, что можно сделать в такой ситуации, — поцеловал его. Когда мы оторвались друг от друга, прямо перед поворотом на шоссе, он сказал мне: — Кстати, отец тоже брал меня в Мюнхен, когда мне было шесть, чтобы купить щелкунчика. Фридрих до сих пор где-то его хранит. — Наверняка, запакованным и внесенным в каталог, — улыбнулся я. — Я тогда был очень счастлив. Он возил нас с Фридрихом в Мюнхен на все выходные. Мне купили шоколад у Даллмейера, и это был один из редких случаев, когда я мог пообщаться со своим отцом. — Ты никогда о нем не рассказываешь. — Да нечего особо рассказывать. Он был очень строгим и замкнутым. У меня сложились более близкие отношения с Фридрихом, чем с отцом, потому что Фридрих всегда был рядом. Он постоянно возился со мной, так что он мне как отец. Фридрих оставался в нашем доме до последнего часа отца. Он лучший советчик, какой у меня когда-либо был, хотя никогда не носил титул Консорта. — Прости, что?! — я разинул рот. — Думаю, что они с моим отцом были больше, чем друзья. Они никогда ничего не говорили ни мне, ни кому-либо другому, но Фридрих сидел у постели моего отца, когда тот умирал, и оплакивал его сильнее, чем кто-либо другой. Когда он только появился у нас, он был очень привлекательным внешне. Я всегда поражался, что его назначили наставником, когда ему было всего двадцать два. Старая гвардия до сих пор очень уважает Фридриха. Моя мать страшно разозлилась, когда мой отец поехал в Мюнхен с ним. Она хотела его уволить, но отец не позволил. — Я понятия не имел! Он никогда ничего такого не говорил! — Это всего лишь предположение, Гунтрам. Отец оставил ему двадцать миллионов марок в 1982 году, и это были огромные деньги, но Фридрих отказался от наследства и согласился остаться со мной. Когда я его спросил почему, он только сказал: «Потому что так хотел бы Карл Хайнц». С отъездом моей матери они стали ближе, но я больше ничего не знаю. Когда Фридриху удавалось загнать меня в постель (да, я никогда не шел туда добровольно), он оставался с отцом в наших комнатах, они вместе читали или болтали. Это необычно для наставника. — Ясно. — Фридрих никогда не осуждал меня за мой выбор партнера, хотя я ожидал скандала из-за Роже. Он ему не нравился, это правда, но из-за характера и разницы в возрасте. Когда я сообщил ему, что собираюсь жениться на Стефании, на следующее утро он сел на самолет в Рим, захватив с собой патера Бруно. Клянусь, эти двое устроили мне грандиозный скандал. Лёвенштайн тоже рассердился на меня. Да, я помню. Фридрих уехал в Рим за два дня до того, как Конрад объявил мне, что женится. Старик никогда не прислуживал Стефании за столом. Да он вел себя с ней, как с дешевкой, но на свой фирменный лад: высокомерно-покровительственно (иногда и с Конрадом тоже). Странно, что со мной он так не обращался. Обычно я получал от него «отеческий нагоняй» — из тех, после которых чувствуешь себя полным болваном. — Он отдал мне всё, что имел, не прося ничего в ответ. Именно он уговорил Лёвенштайна признать тебя Консортом, и князь никогда об этом не пожалел. — Я не знал. — Да, это он. Он очень хорошо к тебе относится и рассердился на меня, когда ты ушел. — Я больше не мог выносить сложившуюся ситуацию. — Он не говорил тебе, что называл Стефанию «проходной куртизанкой, вполне подходящей для упрямого осла, за которым вы замужем», перед всем персоналом? Поэтому она и сожгла все твои картины. Я не поверил. Да ни за что! Фридрих джентльмен, он никогда бы такого не сказал! Хотя само описание вполне в его манере. — Он сказал мне, что ты в любом случае встанешь на ее сторону. — Фридрих хотел, чтобы ты ушел и я бы понял свою ошибку и прекратил свою идиотскую и ребяческую затею. Он не ожидал, что ты скроешься в неизвестном направлении! После выходки Стефании он был очень обеспокоен твоим здоровьем. — Нам нужно оставить всё это позади и начать заново, Конрад. Копание в прошлом ничего не решит. — Ты прав, но давай сделаем перерыв на эти выходные. Мне придется бегать за двумя мальчишками по людному рынку с огромным количеством подарков! — сказал он с улыбкой. — Это была твоя идея, мой милый. Удачи. Чтобы сократить длинный рассказ, скажу, что мальчики с удовольствием бегали по кафедральной площади; им очень понравилось в Музее естественных наук у реки Изар. Конрад не смог побороть свою натуру и купил детям двух гигантских щелкунчиков. Клаус выбрал себе гусара в красном доломане, а Карл — в голубом. Фигурки более чем 50 сантиметров высотой! Я теперь боюсь за их пальцы. ------------------------------------------------------------------- Примечания переводчика (1) Великий восток Франции (фр. Grand Orient de France) — одна из самых старых масонских организаций Европы. Основана 24 июня 1738 года и сначала носила название — Великая ложа Франции. В 1773 году название было изменено на «Великий восток Франции» (Википедия). (2) Novus ordo seclorum (лат.) — дословно означает «новый порядок веков» = новый мировой порядок. (Википедия) (3) Credit Suisse Group AG — второй крупнейший швейцарский финансовый конгломерат после UBS (Википедия). (4) Бриолет — форма огранки алмазов, грушевидная или овальная. (5) Характеристики бриллианта: чистота SI1 — «мелкие заметные включения»; название цвета «роскошный пурпурно-розовый» (fancy purplish pink), возможно, традиционно переводится на русский как-то иначе. Представление о цвете можно получить, например, здесь http://www.naturallycolored.com/pink-diamonds/fancy-purplish-pink-diamond-cushion-cut-si1-clarity-0_55-carat-8049 (6) Фридрих предлагает Гунтраму вспомнить слова Ветхого Завета: Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть.