Заместитель 2-3

13 января 2009 года Вечер среды, Лондон Горан у дверей переговорной — это всегда плохое предзнаменование. Конрад знал, что серб ненавидит пересекаться с ассоциатами и старается держаться от них как можно дальше. — Мой Грифон, — сказал Горан. Конрад кивнул ему и пошел прямо в свой кабинет, велев секретарше развлечь следующих двух гостей. Он занял свое привычное место за большим письменным столом, Горан сел рядом. — В Мадриде обострилась обстановка, — сообщил он. — Шесть дней назад ранили комтура (1). — Почему мне не сообщили раньше? — Его люди сами узнали об этом всего три дня назад. В настоящий момент они допрашивают подозреваемых. — Кто его заменит? — спросил Конрад, переваривая новость. Открытое нападение на комтура может разрушить всю его организацию. Комтуры считаются неприкосновенными и всегда тщательно охраняются. — Он жив и находится на пути к выздоровлению. Мой кузен Махарадзе всегда был крепким мужиком, — спокойно сказал Горан. — Я отправил дядю Младика проконтролировать ситуацию, так как грузины его очень уважают. — Это он тогда?.. — Да, в декабре 2005 года, недалеко от Мадрида. Он позаботился о последнем предателе. Гунтрам знает только, что его дядя погиб в автокатастрофе и там же похоронен. — Это не может быть связано? — спросил Конрад, зная, что ни одна из конкурирующих организаций не решилась бы на такое безумие — атаковать комтура на его собственной территории. Однажды, впрочем, такое нападение произошло, и гора голов виновных и их родных, сложенная в саду его конкурента в Токио, убедила босса якудзы, что они оба говорят на одном языке. — Кто? Гунтрам? Невозможно. Это внутренняя разборка. Виновные — юные сальвадорские гангстеры из Мары (2). Все моложе двадцати. — Что там конкретно произошло? — Махарадзе пошел на встречу с одним из своих колумбийских контактов в бедный район Мадрида, Вийяверде Альто, и там на него напали. Он получил семь ножевых ранений, прежде чем сам зацепил троих латиносов. Когда они почти покончили с ним, драку увидел официант, и нападающие испугались. — Бандиты испугались простого официанта? — неверяще переспросил Конрад. — Это лишь подтверждает, что они любители, сир. Мальчишка вызвал полицию и спас Махарадзе жизнь. Он понятия не имел, кто эти люди. — Расспросите его. — Не имеет смысла, сир. — Ты оспариваешь приказ? — опасным тоном спросил Конрад. — Парень недоразвитый. Полиция ничего от него не добилась, хотя он жаждал помочь. Таких нанимают, когда хотят снизить налоги. Два дня назад наш человек в Испании, который с ним говорил, обнаружил, что мальчишка уже почти ничего не помнит о нападении. — Горан! — прорычал Конрад. — Его показания бесполезны, сир. Полиция почти вышвырнула его из участка, когда выяснилось, что парень страдает редким видом амнезии. Офицер, отвечающий за расследование, начал было искать человека по имени Пелайо де Амайя, дюк Кантабрии, но осознал, что это бессмысленно. Этот Пелайо де Амайя тоже был там, — с большим удовлетворением сказал Горан. — Дюк — как герцог? — Да, Кантабрии, это на севере Испании, сир, — мягко подтвердил Горан. — Это неслыханно! Насмешка над моим титулом! — Разумеется, сэр. — Найдите его! — Уже нашли, но он, вернее, «оно», не желает разговаривать. Местные чего только не делали, но оно так и не открыло свой клюв. Очень занимательный противник, на самом деле. — Горан, тогда допроси его сам. Я ни на минуту не поверю, что этот Пелайо тут ни при чем! Поговори с ним правильно! — Клюв — это корректный термин для рта утконоса? Конрад в недоумении уставился на Горана, пытаясь постичь смысл сказанного. — Пелайо де Амайя, дюк Кантабрии — это плюшевый утконос, сир. Мальчишка все время таскает его с собой. Он заявил полиции, что это зверь объяснил ему, как остановить кровотечение. Средневековые методы лечения спасли жизнь Махарадзе. Этот парень совершенно чокнутый, да и бандиты тоже. Они были под сильным кайфом, когда напали на комтура. Один из них клялся, что с мальчишкой был демон! — хмыкнул Горан. — Кто они? — Подростки, мелкие дилеры и воришки, все непрофессионалы. Грузины сообщили мне, что после первого раунда латиносы заговорили. Какой-то черный иммигрант заплатил им 300 евро за то, чтобы ограбить и убить комтура. Они не знают, кто он такой, но он не из Испании. — Отдай их грузинам для назидания. Кто тогда? Русские? — У Махарадзе были конфликты с колумбийцами, пытавшимися использовать наши северные порты бесплатно. С русскими у него нет никаких нерешенных вопросов на юге. Так что всё указывает в том направлении. Они нам отплатили. — Что говорит Махарадзе? — Пока немного. Сейчас он, по словам дяди Младика, не в себе. Махарадзе утверждает, что видел ангела смерти, а другой ангел спас ему жизнь. Обычная галлюцинация — мальчишка-официант похож на одного из тех натурщиков, которых писали в эпоху Ренессанса. — Отправь кого-нибудь из надежных людей всё это расследовать. Мы должны очень доходчиво ответить им на их собственной территории, но прежде чем я отдам соответствующий приказ, хочу иметь веские доказательства. — Как пожелаете, сир, — ответил Горан и покинул комнату. Конрад откинулся на спинку стула и вздохнул. «Мир становится всё безумнее и безумнее. Демоны, гангстеры, ангелы и утконосы? Что дальше? Почему нельзя было нанять хорошего профессионала? Убить человека с состоянием в несколько миллионов за 300 евро? Полная нелепость даже для латиноамериканцев! Почему у всех этих бандитов такая странная одержимость ангелами? Репин тоже называл моего Гунтрама ангелом. Не стоило включаться в эту игру, если их мучают угрызения совести. Хотя в каком-то смысле и я сам спасен ангелом. Пути Господни неисповедимы. Я никогда не смогу достаточно возблагодарить Его за Гунтрама». Улыбаясь при воспоминании о своем сонном котёнке, Конрад взял со стола одну из своих визиток. Он хотел написать на ней несколько слов, но на него, как обычно, накатила непрошеная волна смущения. «Всегда лучше сказать, чем написать, но из-за беспорядка в Испании придется на несколько дней отложить возвращение домой… Эти птицы по-настоящему хороши». Осторожно постучав в дверь, заметно нервничая, вошел один из его секретарей, напомнить Конраду о встрече с директором банка «Новая Шотландия». — Проводите его в переговорную, а эту карточку положите в коробку, которую утром доставили от «Кристис», и немедленно отправьте Монике, — распорядился Конрад, выбрав нейтральный вариант: «Для твоего нового дома, К.», и положил визитку со своим гербом в конверт. * * * Он все никак не мог отвлечься от мыслей о событиях в Испании, даже когда его лимузин припарковался у замка. Измотанный адской неделей в Лондоне и Франкфурте, он вышел из машины, забыв в салоне свой портфель. Войдя в дом, Конрад остановился в фойе, чтобы отдать пальто стоявшему в одиночестве Фридриху. — Гунтрам спит? — Он очень устал за последнюю неделю и страдает от головных болей. Я очень рано отправил его спать, и он даже не стал жаловаться. Заснул еще до ужина, — ответил Фридрих. Конрад заметил, что телохранитель держит его портфель, рассеянно забрал его и посмотрел на часы: начало второго ночи. Оставшись один, он позволил себе устало вздохнуть и стал подниматься по лестнице, ведущей в спальню. «Не зря отец говорил: когда тебе пятьдесят, годы работают против тебя, Конрад. Устрой свою жизнь до этого, потому что потом всё, о чем ты сможешь думать, это как бы побыстрей добраться до постели. Гунтрам, должно быть, совершенно разбит. Говорил же я Элизабетте, чтобы не спешила, но она едва не уморила Гунтрама своей беготней! Не было никакой необходимости торопиться с квартирой. Он же не переезжает туда со дня на день! Всего-то нужно было купить несколько стульев и рабочий стол, чтобы он мог спокойно рисовать вдали от детей. Они уже испортили ему несколько иллюстраций, играя в студии. А Гунтрам слишком мягок, чтобы их прогнать. Ему пришлось три вечера засиживаться допоздна, чтобы успеть восстановить испорченную работу. Он больше не может выдерживать такие стрессы. Я почти убил его тем, что давил на него последние годы. Гунтрам не знает, когда нужно остановиться, и я не лучше. Надеюсь, что новое место принесет ему спокойствие. Ему нужно свое собственное пространство, и он достаточно взрослый, чтобы его иметь. Армин на один год младше него, и он совершенно отбился от рук с тех пор, как я женился на Стефании. Нужно вернуть его в замок. Еще один такой финт, и я его посажу под домашний арест до тех пор, пока ему не исполнится тридцать. Почему Армин не может быть таким, как мой Гунтрам?» В кабинете Конрад положил портфель на стул и ослабил галстук, борясь с искушением проверить, нет ли новых писем или новостей. Сняв пиджак, он бросил его на стул, мимолетно подумав: «Завтра Фридрих будет на меня ворчать». Он на цыпочках вошел в спальню, неуверенно ступая в темноте, — ему не хотелось включать свет, чтобы не разбудить Гунтрама. Стараясь не шуметь, он снял одежду и комком бросил на кровать. В темноте нельзя было различить фигуру спящего, но Конрад инстинктивно знал, что его любимый вымотан. «Возможно, он изо всех сил попытается это скрыть. Вначале я думал, что он просто ленив, но он уже тогда был болен и испытывал стресс. Мне не стоило так много на него взваливать. Гунтрам просто не мог выдержать такой темп. Он ушел от меня, чтобы спасти свою жизнь, а я этого не понял, потому что был слеп». Конрад очень осторожно откинул одеяло, подавляя острое желание обнять своего котенка, и улегся. Он улыбнулся, когда почувствовал, что Гунтрам во сне повернулся к нему лицом, теряя при этом одеяло. «Он всё такой же: замерзает при первой же возможности, — подумал Конрад, накрывая Гунтрама. — Спит как сурок. Он всего лишь один раз за два года поймал меня в своей комнате, хотя я много раз приходил к нему проверить, закрыто ли окно, не замерз ли он и собрал ли с постели острые карандаши». Гунтрам проснулся, когда матрас под ним прогнулся от нового веса, и, приоткрыв веки, обнаружил рядом Конрада. Не зная точно, в каком настроении сейчас его любовник, Гунтрам решил притвориться ягненком и, шепнув: «Привет, ты вернулся», осторожно поцеловал Конрада, чтобы понять, как обстоят дела. Конрад со страстью ответил на этот целомудренный поцелуй, почти раздавив Гунтрама своим мощным телом, и позволил ему игриво оттолкнуть себя, взобраться сверху и покрыть лицо поцелуями. «Никто никогда не целовал меня так, как Гунтрам», — подумал он, но тут в памяти всплыл его последний разговор с врачом, и Конрад аккуратно отстранился. «Ему нужен отдых. Может быть, завтра, если дети будут нормально себя вести…» — Почему ты остановился? — слегка раздраженно спросил Гунтрам. — Мы оба устали. Завтра, котенок, — пообещал Конрад. — Сейчас второй час ночи, завтра суббота, и дети останутся дома. — Я думал взять их посмотреть новую квартиру, если ты не против, конечно. «Зачем ему мое разрешение? Только не очередная из этих его маленьких хитростей, я устал от них!» — Конечно, бери их с собой, но предупреди заранее Горана. Я думаю, он захочет провести эвакуацию, — весело сказал Конрад. — Ты тоже приглашен. — Я буду очень занят утром. Нужно подписать сотни бумаг и переговорить с сотней попрошаек. — А, нет. Я хотел поехать туда после обеда. Сначала Клаус и Карл должны сделать домашнее задание и почитать. Я планировал позже пойти с ними в кино. Им очень понравилось, когда они ходили с тобой на мультфильм. «Загнан в угол, как крыса. Если откажусь, то я — плохой отец. Если соглашусь, очередные полдня полетят в тартарары. Но я всегда могу заглянуть к ним и предложить пойти есть мороженое или торт в Sprüngli. Лишь бы не диснеевский кошмар!» — Котенок, я мог бы попытаться присоединиться к вам, но не уверен, что смогу. Завтра сюда заглянет Фердинанд. И еще Адольф. Я так понял, он хочет привезти свою дочку поиграть с Карлом и Клаусом. Страховую компанию я уже уведомил. — Они могут остаться на обед. Я сообщу Жан-Жаку. Мы можем поехать после, в четыре. — Хорошо, котенок, — сдаваясь, пробормотал Конрад и приготовился спать. — Не хочешь чего-нибудь? — очень мягко спросил Гунтрам и погладил его по спине. — Нет, я поужинал в самолете, — сонно ответил Конрад. «Обычно он сам набрасывается на меня, а сегодня хочет спать и всё? Всё еще хуже, чем я думал». — Почему ты подарил мне этих птиц, Конрад? — Я увидел их у «Кристис». Это классика мейсенского фарфора, ранняя работа и очень хорошо сделанная. — Странно, что ты выбрал для подарка двух дерущихся петухов. — Почему? Большинство из них делал Кэндлер. Эти очень редкие экземпляры, поскольку мастер поместил их под ветви. Необычная пара. Традиционные портной и коза мне нравятся гораздо меньше. — Значит, это просто предметы искусства? — Гунтрам, ты что-то мне пытаешься сказать? Хочешь обменять их на моих попугаев? — По зоологической шкале это полный провал: от моих национальных птиц (3) к говорящему граммофону с перьями, — пробормотал Гунтрам. «Да что с ним такое?! Ему же они понравились! Он сам сказал! Ненавижу, когда он начинает свои игры! Почему не скажет прямо, чего хочет?» — Тогда петухи остаются, Гунтрам! Раз они твои национальные птицы! — рявкнул Конрад. — Да, конечно, они очень в тему, — саркастически сказал Гунтрам. — Вот видишь? Я был прав. Петухи — это очень по-французски. И ведут себя так же, — проворчал Конрад и перевернулся на другой бок, не желая затевать спор в столь поздний час. Гунтрам тоже отвернулся, гадая, при чем здесь самолет. «Я же ясно намекал на секс, Конрад должен был это понять! Я догадываюсь, что он уже ужинал! Его не было почти две недели, и он мне не звонил. Тут что-то не так — я просто уверен! Как тогда, на Рождество!» * * * Дневник Гунтрама де Лиля 17 января 2009 года Сегодня во второй половине дня я возил детей смотреть новую квартиру, и они в восторге от нее. Сначала они расстроились при мысли, что у меня появится еще одно жилье, и почти свели меня с ума, когда поняли, что все мои картины увезли из замка в город. Пришлось объяснять им, что я всё еще живу здесь, с ними, и квартира нужна только для того, чтобы рисовать, пока они в школе. Я даже продемонстрировал им свой шкаф, чтобы они убедились, что вся моя одежда осталась здесь. Конрад решил с нами не ехать, и нас сопровождал Весельчак Мирко (умный парень, сбежал при первых признаках моего переезда, но вчера вернулся, как раз тогда, когда Хайндрик смирился с ИКЕА). Карл и Клаус выскочили из машины и чуть не сбили с ног бедного швейцара; пришлось их ловить. У меня в квартире были Горан с Мирко, не знаю, чего они там проверяли. Горана явно что-то беспокоило. Надеюсь, что он не слишком разозлился из-за того, что мы шумели, когда вешали картины и двигали мебель. Оба быстро ушли, а дети очень заинтересовались своей новой спальней и игрушками. — Можно, мы здесь останемся? — Нет, мы потом поедем домой. Это просто на тот случай, если мне придется остаться в городе, а вы не захотите возвращаться домой после школы, когда вашего папы не будет дома, — объяснил я Клаусу. — Я не умею готовить. — Ты собираешься здесь рисовать? — В основном писать маслом. Эта комната очень большая, и я могу делать здесь всё, что захочу. — Почему папа не поехал? — спросил Карл. — Ему нужно работать. Он зайдет позже. Не хотите немного поиграть, пока я обустраиваю свою мастерскую? — поспешно сказал я, и, к счастью, они купились. Я сбежал в мастерскую расставлять вещи. Оттуда было слышно, как они играют в ресторан в игрушечной деревянной кухне. Карл завышал цены, а Клаус изображал привередливого посетителя. Да уж, яблоко от яблони недалеко падает. Зазвонил звонок. Я ожидал увидеть Горана, Алексея, Жан-Жака (с инспекционным визитом, конечно) или даже Конрада, но обнаружил у двери Сибилл фон Липпе, поклонницу моего отца (Так можно сказать? Любовниками ведь они никогда не были) и мужчину примерно моего возраста, высокого, с голубыми глазами и волосами светлее, чем у меня. — Здравствуй, Гунтрам, — Сибилл широко улыбнулась. — Я приехала в Цюрих на открытие нового магазина и привезла с собой твоего кузена, Эберхарда Гуттенберг-Заксена. Я удивился, но предложил им зайти и проводил в обновленную гостиную. Сибилл похвалила обстановку и мой хороший вкус (Это заслуга Элизабетты. Я, в отличие от нее, поставил бы стулья вдоль стены) и еще раз представила меня кузену; он смущался, но с ним было приятно разговаривать. Он школьный учитель и поэт; издал две книги. Эберхард сразу же подарил мне экземпляр и в ответ получил мою книгу — что называется, потешили друг другу самолюбие. Сибилл очень забавляло, что мы с ним довольно схожи, и это так: носы и подбородки одинаковые, а также цвет глаз. «Вы как братья!» — несколько раз повторила она. Когда она рассказывала мне о своем новом магазине (дорогая одежда, но из «справедливой торговли» (4)) и дизайнерах, которые у нее работают (не знаю таких), прибежали мои мальчишки узнать, кто пришел. Они мгновенно прониклись симпатией к Эберхарду. Он умеет найти общий язык с детьми, в этом смысле он похож на своего отца, Герхарда. Карл и Клаус решили показать ему свои игрушки и комнату (это великая честь), и он ушел с ними. — Бедный Эберхард, от него осталась только тень, — вздохнула Сибилл. — Похоже, славный парень. — Да, конечно, он прекрасный человек. Старается работать и пережить свою потерю, но ты бы видел его три года назад! Он был таким жизнерадостным! — Что случилось? — Ужасная авария. Его бойфренд погиб, когда его мопед врезался в грузовик. Эберхард чудом остался жив и потом пять месяцев лежал в больнице. Он чувствует себя виноватым, потому что его друг был навеселе, и Эберхарду не следовало позволять ему садиться за руль. Ему всего тридцать три, но живет он как семидесятилетний. — Жаль его. Теперь я понимаю, почему его дед сказал, что не ждет от него внуков. — Вы двое, кажется, хорошо поладили. Сколько тебе лет, милый? — Мне почти двадцать семь, и я практически женат, — фыркнул я. — О, нет! — засмеялась она. — В любом случае всегда возможен развод, дорогой. Я просто подумала, что вы могли бы стать друзьями. Он тоже творческая натура и очень оживленно с тобой разговаривал. Для серьезных отношений он не готов. — Не хотите посмотреть мои работы, Сибилл? Сюда перевезли практически всё, в том числе портрет моей матери, — спросил я. Мы пошли в бывшую курительную (комнату для джентльменов), которая сейчас была превращена в мастерскую: холсты, два мольберта и большой деревянный стол, чтобы складывать рисунки и картины, несколько стульев, табурет, белые полки для книг и каталогов. Сибилл очень внимательно осмотрела все картины, и я предложил ей взять одну себе, если нравится. Она отказалась, ссылаясь на то, что я уже в каталоге Mountpleasant (аукцион состоится через десять дней), но я настоял, и она выбрала картину с двумя молодыми женщинами и детьми, которую я оставил для Лакруа. — Ой, Сибилл, эта предназначается моему другу, то есть моему новому юристу. — Я выберу что-нибудь другое. Кто он? — Он не совсем мой юрист. То есть он не берет с меня денег, говорит, что мой отец уже заплатил им много лет назад, и делает гораздо больше, чем необходимо. Он — управляющий партнер в «Вольфензон и партнеры» в Брюсселе, Париже и Женеве. — Это случайно не Мишель Лакруа? — с усмешкой спросила она. — Я хорошо его знаю. Он держал мои юридические дела в железном кулаке. Ты можешь доверить ему свою жизнь, но не вздумай с ним ссориться, он вчинит тебе иск! В суде он неумолим. — Вы тоже с ним знакомы? — удивленно переспросил я. — Дорогой, многие люди обращаются к юристам. Сам Мишель никогда не разговаривает с клиентами, только смотрит их документы. Он отшельник, с жестким характером. Его младший партнер гораздо приятнее в общении; он был хорошим другом твоего отца. Николя Лефевр. Именно он рекомендовал мне Лакруа, и я очень им довольна. — Вы когда-нибудь его видели? — Разумеется! Он не любит общество, но иногда с ним удается поговорить. Ему где-то около шестидесяти, он моложе меня. Очень умный. В суде он непобедим, — сказала она, и я улыбнулся, потому что примерно теми же словами Николя описывал моего отца в нашу первую встречу. — Так что я не притронусь к этой картине — не хочу, чтобы Мишель затаил на меня обиду, — добавила она и выбрала симпатичный пейзаж из скетчей, которые я сделал в Испании. — Потрясающе красивая долина! — Я сделал его, когда ехал из Мадрида в Леон (5). Те четыре часа я много размышлял — в поездах хорошо думается. — Что там хорошего, в Леоне? — Это красивый старинный город. Я остановился там на две ночи, сделал несколько эскизов, познакомился с местными козами, побывал в Кафедральном соборе и в Колихеатуре. Остерегайтесь испанских коз, они с характером, — я вспомнил одну настырную бежевую особь, которая пыталась съесть мои рисунки и ластики, вытянув шею из загона. — Что ты там делал? Это же такая глушь! — Мне требовалось подумать, и я поехал туда, потому что где-то о нем прочитал. Потом отправился в Париж. У меня были проблемы с Конрадом, и мне надо было побыть одному. — Дорогой, в следующий раз, когда у тебя с ним будут проблемы, позвони и остановись у меня. Или поезжай к Гуттенберг-Заксенам, ты им очень понравился. Старый Удо постоянно тебя вспоминает. — Да, мы пишем друг другу раз в неделю. Он мне как дедушка. Я предложил ей чаю и хотел идти спасать Эберхарда, но она возразила: — Уверяю тебя, он не пропадет. Каждое утро он имеет дело с двадцатью пятью школьниками. К шести совсем стемнело, и она решила, что пора забирать кузена и идти домой. Мы с ним обменялись адресами электронной почты, и он пообещал прислать мне что-нибудь из своих новых сочинений. Около семи, как раз тогда, когда я «упаковывал» мальчиков, очень довольных знакомством с моим кузеном (Ему удалось усадить их за домашнюю работу! Я обожаю этого человека, он спас меня от утомительной битвы), при полных регалиях прибыл Конрад (неужели он не может вести машину сам, как я?), чтобы взять детей поужинать в центре города. Если бы мальчишки не потащили его осматривать квартиру, Конрад так и остался бы стоять в фойе. Теперь я знаю наверняка, он ненавидит это место: он бросил беглый взгляд на квартиру и сказал: — Для pied à terre («временного пристанища» — фр.) у тебя тут слишком хорошо все устроено. — Ты заберешь мальчиков сейчас? — спросил я. — Да, конечно. Надень на них пальто, — велел он мне и углубился в свой проклятый "блэкберри". Должно быть, печатал «Божественную комедию». Я разозлился, но из-за детей смолчал. Когда они были одеты, я еще не знал, приглашен ли вместе с ними. — Вижу, ты поставил птиц на камин. Я был прав: они великолепно смотрятся, — веско сказал он. — Да, очень хорошие экземпляры. Спасибо. Увидимся завтра на мессе. — Ты не идешь? — в его голосе прозвучало искренне удивление. — Нет. Спокойной ночи. Дети сделали домашнее задание. — Прислать за тобой машину? — Нет, спасибо. Я переночую здесь и утром поеду. — Дети, идёмте, у Гунтрама снова болит голова, — рявкнул он, и мальчишки без возражений последовали за ним, прекрасно понимая, что их папочка на грани взрыва. Не так я представлял наш первый вечер здесь, не так... Вот же идиот — думал, что у нас с Конрадом будет романтический ужин, но ведь я достаточно взрослый, чтобы знать, что мечты — это мечты и не имеют ничего общего с действительностью. 31 января 2009 года Лондон Я совершенно не ожидал увидеть Конрада на аукционе. То есть это очень важное для меня событие, но наши отношения сейчас довольно натянуты. Мы не ссоримся, ничего такого, просто всеми силами избегаем друг друга. Делим постель, но больше ничего. Он встает и после тренировки уходит на работу; я отвожу детей в школу, потом до четырех рисую, затем забираю их и везу домой. Конрад устроил два больших приема, но я уклонился от присутствия. Два десятка людей вокруг — это чересчур для моих нервов, и слушать жалобы банкиров на падение прибылей из-за того, что люди не возвращают ипотечные кредиты, в моем случае — это всё равно что подносить зажженную спичку к бочке с порохом. В Лондон я летел регулярным рейсом вместе с Остерманном, который радовался, как ребенок, тому, что работы одного из его «живых» учеников выставлены на аукционе Mountpleasant. Неожиданно для меня у аэропорта нас ждала машина. Нас отвезли в дом на Мелбери-роуд, и Остерманн произвел полную ревизию мебели и фарфора (он без ума от тех горок, что мне подарила Элизибетта для столовой). Мы проговорили допоздна; он довольно веселый человек, когда не изображает сварливого учителя. Утром мне надо было работать — ага, снова подписывать книгу в большом магазине. Когда я закончил, то времени осталось только на то, чтобы успеть поймать такси в аукционный дом. Хотелось есть, потому что у меня во рту за шесть часов не было ни крошки, я выпил лишь стакан воды. Хорошо, что я уже был соответственно одет. Странно было видеть свою картину рядом с работами настоящих художников. Из моих работ остался лишь портрет Софьи, так как другие картины уже унесли на аукцион. Я взглянул на него и почувствовал ком в горле, вспомнив, как счастлив был Константин, когда получил его. Софья — яркая девочка, и, думаю, я был околдован ее задором. Она хотела стать модным дизайнером, и я надеюсь, ее мечта сбылась. Я всматривался в детали, и на меня нахлынули воспоминания о том, как из-за этого портрета я поссорился с Конрадом и согласился больше не общаться с Константином, только чтобы написать портрет. Именно эта картина тогда давала мне силы жить. Дело не в моей любви к детям, а в потребности созидать, в потребности узнать, на что я способен. Я очень люблю Клауса и Карла, но они — не мои, что бы ни говорил Конрад. Они — его, и у него достаточно власти, чтобы устранить меня из их жизни, если он того захочет. А картины — только мои. Я могу продать их и в любое время могу воссоздать их. Я еще раз посмотрел на портрет Софьи и вспомнил нашу первую встречу с Константином. Казалось, он вот-вот войдет сюда… Но нет, он не вернется. Мой взгляд упал на мопса, сидящего у ножки кровати, и я вдруг понял: ошейник был не такой. Картина не моя. Я присмотрелся: и подпись, и все остальное выглядело как мое, но моим не было. Подделка. Копия. Когда я писал портрет, то как-то раз открыл банку с колой, и она залила всю собаку. Пришлось срочно переделывать, и ошейник остался не совсем правильным. Остерманн сказал мне оставить всё, как есть, потому что «это портрет, а не фотография». И мазки были не мои. Я не делаю таких мазков. Я обычно покрываю поверхность одним цветом, а позже добавляю детали. Я больше не сомневался в том, что картина не моя. Обойдя подставку, я поискал буквы GdL, которые всегда делаю карандашом, но ничего не обнаружил. Это точно не моя работа. Охранник чуть не выкинул меня из комнаты за то, что я трогал картину. Пришлось рявкнуть, что я — виконт де Мариньяк, тоном, позаимствованным у Конрада. — Немедленно проводите меня к устроителю аукциона! Это неслыханно! Бедный мужик растерял всю свою прыть: — Но торги уже начались. — Ваш аукционный дом едва не продал подделку. Очень хорошую, но ничего не стоящую, — заявил я, и мужик посерел. В зале, где шли торги, творилось полное безумие. Я попытался заговорить с Остерманном, но он заткнул меня. Потом я увидел Конрада, торгующегося за Сезанна, рядом сидела Тита фон Олштын. Я заметил и других знакомых. Я попросил одну из девушек с бейджиком аукциона позвать эксперта современного искусства, но тот был чем-то занят и не захотел меня слушать. Неподалеку я увидел стоявшего в углу Обломова и подошел к нему спросить, не знает ли он, где Ольга Федоровна Репина. — Где-то здесь, — он пожал плечами. — Жена меня сегодня разорит, соболь. — Мои картины нельзя продавать! — Мне застрелить аукциониста? Честно говоря, очень хочется это сделать. Кретин убедил мою жену купить какую-то гадость. — Нет, спасибо, — тихо сказал я и побледнел, когда увидел, что очередной лот — это мои «Собаки». Они ушли за 45 000 фунтов к участнику, торговавшемуся по интернету, и после этого двое служащих внесли в зал портрет Софьи. — Лот 79: «Портрет юной леди с собакой» Гунтрама де Лиля. Стартовая цена — 20 000 фунтов. Торгующиеся подняли таблички, в том числе и Тита, и я почувствовал себя очень дерьмово. Когда цена достигла 24 000 фунтов, я не выдержал и крикнул: — Извините! Внимание всех участников этого пафосного действия обратилось на меня. — Так цену не предлагают, — обругал меня аукционист. — Этот портрет — плохая копия. Я художник, и заявляю, что это не моя работа, — очень дипломатично выпалил я, и увидел, что Конрад в шоке уставился на меня. — Прошу прощения? — Это не моя работа. Сзади нет моей подписи, и собака другая. Видите ли, я пролил кока-колу на оригинал, и пришлось исправлять урон, поэтому ошейник на моей картине не такой ровный, как здесь. — Вы Гунтрам де Лиль? — удивленно спросил аукционист, сверившись с каталогом. — Да. — К этому моменту шепотки в зале превратились в возмущенный ропот. — Вы не должны ее продавать, пока ее подлинность не подтвердит профессионал. — Очень хорошо, тогда переходим к лоту номер восемьдесят, — с большим самообладанием сказал аукционист, и мне захотелось спрятаться в норку, потому что следующим лотом был портрет детей, который всегда очень нравился Конраду, и он до сих пор мечтал его заполучить. — В подлинности этого портрета я тоже не совсем уверен. Если бы вы позволили мне взглянуть… На корешке книги должен быть имперский знак, — смущенно признался я. — Простите, что? — Это символ из «Звездных войн» — октагон с солнцем внутри, сэр, — сказал я со всем достоинством, какое только возможно в такой ситуации. — Он на один-два оттенка темнее корешка. Аукционист снял очки и, внимательно осмотрев полотно, сказал, что знак есть, и я заявил, что тогда это моя работа. Он выставил картину за десять тысяч, но не получив ни одного предложения, снизил стоимость лота до пяти тысяч, и тогда Конрад поднял табличку. Разумеется, никто не стал перебивать его цену, и через шесть лет он наконец получил вожделенную вещь за меньшую сумму, чем был готов заплатить. Торги перешли к лоту 84: «энергичный образец поп-арта», и я вышел из зала, чтобы принять таблетки. — Проклятье, что это было?! — набросился на меня Михаэль Делер. Странно, что я не заметил его раньше. — Это не моя работа. Могу поклясться. Я попытался поговорить с кем-нибудь, но никто не обратил на меня внимания. Остерманн был слишком занят своими друзьями, Ольга Федоровна ушла! Ей следовало все это остановить! — Ее дела меня не волнуют. Ты уверен насчет собаки? — Конечно, уверен! Я всегда оставляю какую-нибудь фишку. Это вроде шутки! — Ты хоть представляешь, что наделал? — Не допустил, чтобы людей обманули? — Теперь большинство покупателей вернет свои приобретения или потребует повторной оценки! Этому аукционному дому кранты после твоего фокуса! Герцог разозлится на тебя! Устроить такое представление! Твоя карьера разрушена! — Плевать я хотел на всех вас! — крикнул я, выскочил на улицу, поймал такси и велел везти меня в аэропорт. Паспорт у меня был с собой, а билет в Цюрих я купил прямо там, у информационной стойки. Я как раз расплачивался проклятой кредиткой, когда меня догнал запыхавшийся Мирко. — Сэр, пожалуйста, вернитесь домой. — Я туда и собираюсь. К себе домой. Позвони мистеру Павичевичу и скажи, что я собираюсь ночевать в своей квартире, чтобы он меня случайно не пристрелил, — рявкнул я, и девушка за стойкой с ужасом посмотрела на нас. Я забрал свой билет и, поблагодарив ее, пошел к контролю безопасности. Мирко порысил за мной. — Сэр, это небезопасно, только не после сегодняшнего происшествия. — Мне надоело, что мной командуют как пятилетним ребенком. Скажите Грифону, что я отказываюсь от полномочий, позиции, работы или как вы это называете. Я больше не могу все это выносить. И прошу прощения, но у меня скоро вылет. — Гунтрам. — Я удивленно посмотрел на него — впервые он назвал меня по имени. — То, что сегодня произошло, опасно. Пожалуйста, останьтесь здесь. Завтра уедем вместе. Не понимаю, какой смысл подделывать вашу картину! Вы же не дорогой художник! — Я улетаю, Мирко. Не хочу ругаться с герцогом. Мне нужно побыть одному. Если я поеду с тобой, это плохо закончится. В Цюрихе возьму такси. — Вас кто-нибудь встретит, сир, — сказал он, и мне пришлось бежать, чтобы успеть на рейс в 21.20. Прилетел я очень поздно, почти в час ночи. И меня действительно кое-кто встречал. Горан. Он кричал на меня всю дорогу из аэропорта за то, что я так грубо нарушил правила безопасности. Потом он стал с пристрастием допрашивать меня о фальшивой картине, и я нагрубил в ответ, сказав, что у меня нет ни одной ёбаной идеи, кто оказался таким идиотом, чтобы тратить деньги на подделку. Может, Репин сделал копию для своего самолета, например, и его жена перепутала ее с подлинником. — Герцог очень расстроился, братишка, — сказал он мне, отчего-то немного успокоившись. — Да, его непорочный Консорт оказался замешан в скандале, — фыркнул я. — В следующий раз я хочу заблаговременное предупреждение о том, что кто-то планирует подделать мои работы! — Ты просто взял и сорвал замыслы мафиози! — проревел Горан. — Константин мертв! Заруби это себе на носу! — Его жены! После того как ты ушел, больше никто не торговался. И многие потребовали повторной экспертизы. Ее репутация испорчена: вообрази, она пыталась продать фальшивку! Ольга Федоровна ненавидит тебя и захочет отомстить — твое сегодняшнее выступление обошлось ей в несколько миллионов! Герцог очень беспокоится за тебя! — Я пытался предупредить, но никто меня не слушал! Вдова фон Олштын чуть не купила подделку! Мне надо было спокойно смотреть, как обманывают наших друзей?! — Тебе надо было не высовываться. Герцог потом предложил бы ей компенсацию! Мой телефон зазвонил, и я ответил, ожидая услышать Конрада, но это был Иван Обломов, бывший сподвижник Константина и его собственный Иуда. Последний человек, с кем я хотел бы разговаривать. — Привет, соболь, — прогудел он своим густым голосом. — Или я должен называть тебя леммингом? (6) — Это не смешно, Иван Иванович, — сказал я четко и громко, чтобы Горан понял, кто на другой стороне линии. Обломов засмеялся: — Не представлял, что ты способен устроить такое шоу, соболь. Очень занимательно. Ольга Федоровна жаждет спустить с тебя шкуру живьем за сегодняшний провал. Кстати, ты сэкономил мне несколько миллионов: я заставил Татьяну вернуть чертову мазню. Ты уверен насчет картины? — Да, я не идиот! Я знаю свою работу! А вы свою знаете? Может, вам помочь со списком? (7) — Соболь, придержи язык! — рявкнул он на меня. — Оставьте свои угрозы при себе, Иван Иванович. Здесь не ваша территория. — Передай Павичевичу, пусть хорошенько за тобой присматривает. Женщины — мстительные существа, соболь. И это дружеский совет, а не угроза. Ты мне нравишься, что бы ты там ни думал. У меня к тебе нет никаких вопросов. Соболи — для особ голубых кровей, там и оставайся, — с этими словами он отключился. Всю оставшуюся дорогу я молчал и послушно, как ягненок, пошел за Гораном в его квартиру. Его мобильный зазвонил, он только сказал: «Да, сир», и передал его мне. Я глубоко вздохнул и взял телефон со словами: «Здравствуй, Конрад». Горан скрылся на кухне. — Почему ты уехал из Лондона? — Я озверел, с кем-то поругался, и мне всё осточертело. Я разрушил свою карьеру и затеял войну с мафиозной леди. Так можно сказать? — Не знаю, но ей подходит. Оставайся сегодня у Горана в квартире. Завтра он отвезет тебя домой, и мы поговорим. — Тита очень рассердилась на меня? — Нет. Она недовольна персоналом Mountpleasant. Это скандал, и она хотела вернуть все свои приобретения, но я уговорил ее оставить купленное и подать на них в суд, если картины окажутся поддельными, — сказал он очень мягко; похоже, он вообще не сердился. — Я купил ту картину, которая мне очень нравилась. — Она подлинная. Мало кому известно, что я — фанат «Звездных войн». — Может, и Леонардо болел за «Фиорентину» (8), кто знает, — усмехнулся Конрад. — Скажи-ка мне, Гунтрам, ты рисовал что-то подобное на картинах, которые отправил в Ватикан? — Конечно, нет! — Точно? — Ну, если присмотреться к одежде «Туземной Мадонны», там можно увидеть краешек детской пустышки, а на портрете кардинала у одного из детей пачка хорошо известного печенья. Мы такое раздавали детям в трущобах, — признался я. Он хмыкнул. Не совсем такая реакция, как я ожидал. — Полагаю, что пустышка может быть связана с человеческой природой Христа. В следующий раз старайся следовать канону и мужайся — тебе предстоит рассказать об этом патеру Бруно в следующее воскресенье. — Я так и сделаю. Конрад? — Потом поговорим. Ты уверен насчет портрета девочек? — Да, уверен. Обломов спросил то же самое. — Хорошо, оставайся с Гораном. Спокойной ночи, Гунтрам, — и он отключился. В каком-то смысле я был разочарован. Несколько лет назад он бы наорал на меня, сказал бы, что я идиот, что так наивно веду себя, и я бы понял, что он беспокоится обо мне. Сегодня не так. Короткий звонок, вежливость, несколько приказов и больше ничего. Думаю, это — конец, сколько бы раз он ни говорил, что хочет вернуть прежнее. Ведь наши прежние отношения вернуть невозможно. Я не тот невинный мальчик, что ел у него с рук, и он не герой, которого я искал. Мы ранили друг друга, и некоторые раны так глубоки, что их не залечит даже любовь. Пойду спать. Чувствую себя как побитая собака. * * * Утром мой сторож Горан разрешил вернуться в мою квартиру, чтобы порисовать, но ко мне приклеился Милан. Да, ему пришлось везти меня обратно, когда я закончил, а детей из школы должна была забрать няня. Я очень недоволен Гораном, Конрадом или кому там еще пришла в голову идея «снизить риск», удалив меня от детей. Я забыл про обед, поскольку очень увлекся работой. Был звонок от Остерманна, но я его проигнорировал. Мы сможем всласть поорать друг на друга из-за моей «разрушенной» карьеры завтра, а сегодня не хочется. Как я уже говорил Мишелю, мне всё равно. Я рисую, потому что мне это нравится. И всё. Не заладится с карьерой художника — с моим дипломом я всегда найду работу бухгалтера, чтобы оплачивать счета. Снова зазвонил мобильник, и я уже собирался его выключить, но увидел, что это Мишель Лакруа. — Хотел узнать, не нужны ли тебе услуги юриста, — весело спросил он. — Я просто не хотел обвинений в жульничестве, сэр. — Пожалуйста, зови меня Мишелем. Я скорее думал о возмещении ущерба. Тебя, должно быть, больше никогда в жизни не пустят на порог Mountpleasant. — Я об этом в тот момент не думал. Дипломатический подход не сработал — никто не захотел меня слушать. Я тоже не горжусь своим поведением. Испортил себе будущие возможности. — Как раз наоборот. Тебя уже копируют! — усмехнулся он. — Откуда вы узнали? Про меня написали в The Sun? (9) — Нет, в интернете. — Надо мной уже потешаются в сети? — уныло спросил я. — Нет. Я смотрел интернет-торги на LiveStream (10). Хотел узнать, как продаются твои работы. — Великолепно, я выставил себя дураком перед несколькими миллионами зрителей. — Видео на You Tube довольно досадное. Но это не твоя вина. Компаниям полагается сперва проверять свои материалы, Гунтрам. Забудь — завтра никто об этом и не вспомнит. — Я сам уничтожил свои шансы продавать работы по хорошим ценам. В тот момент я этого не сознавал. А ей нужны деньги для ее детей. — Кому «ей»? Очень не хотелось говорить правду, но пришлось. — Помните, я говорил про человека, с которым жил в Париже? Она — его жена. Он был довольно заметным коллекционером и собрал немало моих картин. Она попросила меня нарисовать их дочь, и я написал портрет несмотря на возражения Конрада. — Зачем? — Я хотел сделать Константину прощальный подарок. Они с Конрадом из-за меня никогда не были в хороших отношениях, но Константин — хороший друг. Он рисковал всем, что имел, ради нашей дружбы, и в конце на него слишком много всего навалилось. Его жена, должно быть, действительно ненавидит меня. Я не понимал, что мои действия отразятся на ней. Возможно, это была просто ошибка с моими работами. У Константина в его коллекции никогда не было копий. — Одна из моих клиенток тоже смотрела на тебя в сети. Она купила предыдущую картину. — О, я проверю эту картину. Конечно же, бесплатно. Могу предложить ей что-нибудь другое, если она хочет. — Гунтрам, тебе определенно нужен постоянный юрист! — засмеялся Мишель. — Перестань бесплатно раздавать свои работы! Всё это не твоя вина! Моя клиентка попросила меня подготовить документы по назначению тебя ее наследником. — Прошу прощения?! — Ее зовут Сибилл фон Липпе. Она много лет назад была знакома с твоим отцом, и у нее нет естественных наследников (11). После ее смерти имущество должно было перейти благотворительным организациям и ее фонду, но сейчас ей захотелось оставить всё тебе. Увиденное вчера убедило ее, что ты — порядочный человек, в точности такой, каким был твой отец. Речь идет об очень большой сумме. — Мне ничего не надо, сэр, — на автомате сказал я. — Почему так? — шокированно спросил он. — Отец оставил мне больше чем достаточно. Я собираюсь работать и содержать себя своими силами. Этими деньгами надо помочь тем, кто реально в них нуждается. Сибилл поддерживает проект магазинов справедливой торговли, и разница в несколько евро может иметь большое значение. Я же планирую и дальше писать картины и продавать книги. Отец хотел, чтобы я сам о себе заботился. — Понимаю, Гунтрам. Твой отец очень бы гордился тобой, дитя. — Я не хочу, чтобы мой отказ выглядел грубым. Она хороший человек, и получилось бы, что я пользуюсь репутацией своего отца. Не знаю, как ей это сказать, потому что я не хочу ее обижать, ведь она была так великодушна и щедра. — Оставь это мне. Ты можешь отказаться от наследства, Гунтрам, хотя немногие отказались бы от нескольких миллиардов евро. — Несколько миллиардов евро? Надо было с этого начинать! — пошутил я, и он засмеялся. — Нет, лучше надежный фонд. — Хорошо, я поговорю с ней. Кстати, ты мне еще должен обед. — Можно, я заплачу вам картинами? После вчерашнего у меня еще долго не будет покупателей. Подлинниками, разумеется. — Ты будешь моим гостем, когда я в следующий раз приеду в Цюрих. До свидания, Гунтрам. Я вернулся к работе над портретом Сесилии. Надеюсь, если что-то будет не так, Фердинанд не подаст на меня в суд. ------------------- Примечания переводчика (1) Нападение на комтура в Мадриде — часть сюжета романа Tionne Rogers «Не кормите утконоса, пожалуйста». Слободан Махарадзе, комтур, по отцу грузин, по матери серб, родственник Горана Павичевича. (2) Mara Salvatrucha (Ма́ра Сальватру́ча, что на сленге значит «бригада сальвадорских бродячих муравьёв», или MS-13) — хорошо организованная международная преступная группировка; одна из самых жестоких, многочисленных и быстрорастущих уличных банд Центральной и Северной Америки, которая активно действует на территории нескольких стран, прежде всего, в США, Мексике, Сальвадоре, Гондурасе и Гватемале (Википедия). (3) Петух — символ Франции. (4) «Справедливая торговля» — организованное общественное движение, отстаивающее справедливые стандарты международного трудового, экологического и социального регулирования, а также общественную политику в отношении маркированных и немаркированных товаров, от ремесленных изделий до сельскохозяйственных продуктов. В частности, это движение обращает особое внимание на экспорт товаров из развивающихся в развитые страны. Это движение зародилось в Европе (Википедия). (5) Леон (León) — город в Испании, не путать с французским Лионом (Lyon). (6) Т.е. самоубийцей (7) Список, реестр, опись… Возможно, тут отсылка к занятию евангельского Иуды — он был казначеем общины апостолов, а Обломов, скорее всего, держал общак «организации» Репина. (8) «Фиорентина» — футбольный клуб из Флоренции. (9) The Sun — британская газета для широкой публики. (10) LiveStream — это платформа (программа) для создания своего вещательного канала путем передачи потокового видео с компьютера, мобильного устройства или видеокамеры через Интернет. Видимо, аукционный дом Mountpleasant ведет такое вещание. (11) Естественный наследник — лицо, чей статус наследника основывается на родственных связях с наследодателем. Российский аналог — наследник по закону — т.е. тот, кто наследует, если нет завещания.