Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 15 апреля 2009 года, Рим Сегодня холостяцкая вечеринка у Фердинанда. Да, хотя ему пятьдесят три года, он разведен, имеет детей, закончил университет (докторская степень Гарварда) и живет со своей невестой с 2003 года, все равно ему полагается мальчишник. То есть вечеринку устраивают «ребята», а организует всё Альберт фон Линторфф. Конрада тоже пригласили, и он не стал отказываться. Чмокнул меня на прощанье и исчез прежде, чем я успел сообщить ему свое мнение об этом. Был ли приглашен глупый Гунтрам? Да как вам сказать… Конрад в качестве свадебного подарка предоставил для празднования Сан-Капистрано (роскошное место) и заплатил за триста гостей — это в несколько раз больше, чем было на его собственной свадьбе. Список гостей таков, что любая голливудская звезда удавилась бы от зависти. Мы — Конрад, дети, Фридрих, Жан-Жак, несколько телохранителей, Алексей и я — прилетели сегодня утром, чтобы проверить, как идут приготовления к свадьбе. Да, подготовкой здесь занимались профессионалы. Только они способны всё организовать и при этом выжить. Люди, натренированные иметь дело с самыми разными поставщиками, капризными гостями, не ответившими на приглашение, пахучими цветами, сумасшедшими артистами и с тысячью других мелочей, которые превращают свадьбу в кошмар. Я узнал, что такие специалисты существуют, только этим утром, и, клянусь, мне хочется прибить того stronzo (засранца — ит.), который достался мне в качестве бойфренда, то есть консорта. Стефания (с его одобрения) тогда заставила меня заказывать цветы и шампанское, договариваться с судьей, улаживать дела с именитыми гостями, которые не пожелали присутствовать на церемонии. Пришлось чуть ли не на коленях умолять Титу фон Олштын помочь. У меня чуть не случился приступ, потому что проклятых Gallica Rose нельзя было достать, и пришлось обойтись Alba roses… и Конрад еще и посетовал на мой выбор. Помню, что в ответ я рявкнул что-то вроде: «Они были достаточно хороши для римлян, которые даже завезли их с собой в Англию. Но если хотите, можем использовать тюльпаны, они всегда ассоциировались с финансовыми пузырями, мой герцог». Здесь же все организовала женщина — планировщик свадеб, рекомендованная Каролиной фон Линторфф, женой Альберта, и Сесилии осталось только решить несколько мелочей и красиво выглядеть на церемонии. Как же хочется убить Конрада за то, что он на целых два месяца отдал меня на побегушки своей «брайдзилле» (брайд = невеста — англ.), хотя, как оказалось, в сфере устроительства свадеб все давно пользуются услугами опытных профессионалов. «Брайдзилла» — очень подходящее слово для женщины, которая собирается замуж, хотя и несправедливое по отношению к бедному Годзилле — животное всего лишь хотело перекусить. Как я и сказал, когда мы приехали, всё было готово, и Конраду осталось только решить, где спрятать от гостей свои любимые картины, пока я злился. Я взял мальчишек и пошел с ними поиграть. Сесилия и Фердинанд прибыли во второй половине дня вместе с Каролиной фон Линторфф. Свадебное платье доставили в пять. И угадайте, кому пришлось спасать его от детей? Около двух Конрад и Фердинанд куда-то исчезли, я удивился, но подумал, что, возможно, они работают. После того как привезли платье, я увидел во дворе Алексея, разговаривающего с Жан-Жаком: хотя тот и не занимался организацией свадебного банкета, но провел целый день, крича на бедных организаторов и инспектируя армию нанятых на вечер официантов. Я подошел к ним и спросил, не хотят ли они куда-нибудь сходить со мной вечером, поскольку Конрад занят. — Ты не знаешь? Большие мальчики собираются на вечеринку, — сказал мне Жан-Жак, и Алексей расстроенно на него шикнул. — Что? Завидуешь, потому что не идешь? — Я тоже приглашен! — запротестовал Алексей. — Да, но если хочешь вернуться домой, советую тебе остаться здесь, — угрожающе сказал Жан-Жак. — Холостяцкая вечеринка? — спросил я. — Мне никто ничего не сказал. Мне стало обидно. То, что я не пошел на мальчишник к Михаэлю, не дает им права не приглашать меня к Фердинанду. — Ты ничего не потеряешь, Гунтрам, — сказал Алексей. — Самому юному в этой компании сорок с чем-то, и они собираются пить и жаловаться друг другу на экономическую ситуацию. Скучища. — Между прочим, я изучал экономику, — раздраженно ответил я. — Но если меня не хотят там видеть, что я могу поделать, так ведь? — Разве ты не получил приглашение? — удивленно спросил Алексей. — Я оставлял для тебя одно неделю назад, но Альберт сказал, что ты не хочешь идти. — Вопрос в том, кому ты оставил это приглашение, Алексей, — едко сказал я, и Жан-Жак ответил: — Герцогу, конечно, — прежде чем его бойфренд придумал оправдание. Я ринулся в дом и поднялся в наши личные комнаты, надеясь, что Конрад работает в своем кабинете. И что вы думаете?! Он нашелся в спальне, одевался на вечеринку. Темный вечерний костюм и галстук? Как бы не так! Брюки беж и темно-синий пиджак с шарфом. — Идешь куда-то? — невинно спросил я. Проклятье, он отлично выглядит — синий, без сомнения, его цвет. — Просто поужинать с мальчиками. Что, простите? С каких это пор Фердинанд, Альберт, Михаэль и Адольф стали «мальчиками»? — О, ты так рано уходишь? Мы собирались пить чай с Клаусом и Карлом. — Да, не жди меня. Я вернусь очень поздно. Тут я начал закипать. — Представляю себе. Холостяцкие вечеринки отнимают много времени, особенно когда тебе за пятьдесят, — едко бросил я, и он взглянул на меня так, словно услышал что-то забавное. — Она будет в Милане. — В Милане? — Ее организовал Альберт. Значит, за сегодняшнюю вакханалию отвечает Альберт, отец Армина. А ведь именно Армин ввел в обиход студенческой общины Цюрихского университета римские вечеринки. Только Конрад почему-то никогда не пускал меня на них. Помню, что Армин как-то спросил меня, где я брал напрокат осликов для дня рождения Клауса и Карла; они ему понадобились для «тематического праздника». Не знаю, что он имел в виду. — Зачем вам всем понадобилось ехать в Милан, если через два дня уже свадьба? — Мы полетим на моем самолете. Нехорошо садиться за руль пьяным, — сообщил мне этот Ответственный Гражданин. — Вы берете самолет, чтобы не вести машину? — недоверчиво переспросил я. — Почему бы и нет? Извини, я уже опаздываю. Стоило бы дать его номер телефона активистам из Гринписа, но я решил пропустить речь о глобальном потеплении, потому что в повестке был еще один пункт. — Странно, что Фердинанд меня не пригласил. Честно говоря, я всегда думал, что он хорошо ко мне относится… — Гунтрам, разумеется, он тебя пригласил, но это все равно как если бы он взял туда своих сыновей. К тому же, кто-то должен остаться с Клаусом и Карлом. — То есть я на этот вечер выбран быть нянькой? — Гунтрам, ты обычно отказываешься от приглашений. И это, по сути, просто ужин в компании. — Где? — рыкнул я, раздраженный его снисходительным тоном. — В одном миланском клубе. Ты его не знаешь. — А ты? — Я был там некоторое время назад. — До 2002 года? — Нет, в 2007. Ребята устроили мне там мальчишник. По моему мнению, это было необязательно, но ничего лучше не укрепляет командный дух, чем славные мужские посиделки. — Ты ходил в бордель? — неверяще спросил я. — Кабаре — более подходящее слово в данном случае. Мы же тогда не были парой, помнишь? — усмехнулся он, и я взорвался: — Да, тогда мы не были парой, но предполагается, что сейчас мы — пара! — В таком случае, в этот раз я буду вести себя иначе, чем в прошлый, — веско сказал он, и я недоверчиво уставился на него. — Я предан тебе, Maus. — Отличный способ это доказать. Пойти в «кабаре». — Не ревнуй, Maus. Это всего на один вечер, — сказал он с широкой улыбкой. — Мы выпьем, обменяемся дурацкими шутками, посмотрим шоу и завтра утром вернемся. — Завтра утром?! — Да, аэропорт закрыт с двух ночи до шести утра, котенок, — сладко сказал он мне, и я достиг точки кипения. — Хорошо тебе повеселиться со шлюхами! — крикнул я, и он засмеялся в ответ на мою вспышку. — Тогда я тоже куда-нибудь пойду! — Да не вопрос, Maus, — усмехнулся он. Похоже, мое возмущение его только веселило. — Это… это… (мне в голову пришло множество подходящих слов, но ни одно из них не принято произносить на публике). Меня пригласили, но ты не отдал мне приглашение. Что ты о себе возомнил? Ты мне не отец! — Я твой муж, и кто-то должен остаться с детьми. Для них это непривычная обстановка, и они могут испугаться, если среди ночи проснутся одни. — Может, я еще и рубашки должен тебе гладить?! — А ты умеешь? — скептически спросил он. Надо ли говорить, что я хлопнул дверью и пошел к детям. В рекордно короткое время я построил дом из Лего. Из окна было видно, как во дворе припарковалась "Ауди А8", и в нее сел наш великолепный герцог Витшток. Машина уехала, и я вернулся к строительству. — Гунтрам, хватит, — остановил меня Карл. — Мы не хотим город, всего лишь ферму. — О, тогда больше не буду, — отвечал я; было ощущение, что к этому времени я уже построил целый Собор Святого Петра. — Можешь отвести нас на кухню? Мария Доминика сказала, что собирается печь яблочный пирог, который папа ел в детстве, — попросил Клаус, и я подумал, что это меня хотя бы немного отвлечет. Наверное, было заметно, что я в бешенстве, потому что Жан-Жак, увидев меня в коридоре, предложил куда-нибудь поехать. — Нет, я должен смотреть за детьми. — Ерунда, у них хорошая няня, и они спят, как сурки. Я знаю чудесное место. Пиццерию. — Ты и пицца? — Верь в меня хоть немного. Я тоже, бывает, ем пончики. Только не говори Алексею — я изо всех сил стараюсь привить ему вкус, — заговорщицки сказал он, и я рассмеялся. Вся злость куда-то испарилась. — Переоденься, причешись, и поедем с нами. Мы вернем тебя до заката. Обычно мне нравится куда-нибудь ходить с Алексеем. Но сейчас он выглядел как ощипанный цыпленок. Жан-Жак устроил ему выволочку за то, что тот всерьез «рассматривал возможность» поехать в Милан. Никогда не думал, что увижу его таким; я хочу сказать, Алексей служил в Афганистане, у него полная коробка медалей, а в СССР их давали не за красивые глаза. Мы поехали в небольшое заведение рядом с Ватиканом, совершенно не пафосное, но там кормили самой вкусной пиццей, какую я только ел. Потом Жан-Жак предложил продолжить вечер в «Ла Мезоне», очень популярном диско-клубе у подножья Замка Святого Ангела, с владельцем которого он знаком (надо же, какой сюрприз). Но тут Алексей повел себя странно. Сначала он заявил, что «Ла Мезон» слишком современный и шумный (разве дискотеки не должны быть такими?), но Жан-Жак ответил, что это прекрасно и нам в самый раз. Во-вторых, сказал Алексей, это неподходящее для Гунтрама место (простите, что?!). Я горячо ответил, что ходил в клубы, когда был моложе (ОК, я не был ни в одном с 2002 года, но это не его ума дело). В-третьих, заявил он, сейчас слишком поздно, на что мы с Жан-Жаком возмущенно фыркнули (было всего двенадцать ночи!). С лицом как у Святого Александра, идущего на погребальный костер, Алексей привез нас в нужное место. Там стояла длиннющая очередь ожидающих, когда Боги Врат объявят свой вердикт: или ты в «в списке», или ты пария. Жан-Жак уверенно направился ко входу и заговорил с высокой платиновой сукой, в обязанности которой входило заворачивать посетителей (она вела себя отвратительно грубо, так что заслуживала слово «сука»). Сославшись на занятость, она отказалась поговорить с Карло, владельцем заведения, и когда Жан-Жак уже собрался проявить знаменитый французский темперамент, она заметила Алексея, который пытался спрятаться за моей спиной. — Мистер Антонов, Il Duca non vieni questa sera? (Герцог не пришел сегодня вечером? — ит.) — дружелюбно спросила она, два раза чмокнув его в щеку, и Алексей (клянусь, он покраснел, как помидор, нет, как красный перец) невнятно пробормотал: — Non, à Milano, Laura. (Нет, в Милане, Лаура — ит.) Она засмеялась и перешла на английский, сообщив нам, что «его стол» свободен и мы можем его занять. — Герцог — постоянный член клуба. Это удобно, если ведешь дела в городе, — быстро сказал мне Алексей, прежде чем я успел спросить. — Как жалко мисс Стефанию! Каждый раз, когда она приходила, о нас потом упоминали в новостях, — сообщила Лаура нам, бедным деревенским кузенам. — Настоящая principessa (принцесса — ит.), — восхищенно добавила она, и мне стоило больших усилий не высказать свое мнение об этой «принцессе». Какого черта Алексей толкнул меня внутрь? Перенял эту манеру у Хайндрика? Кое-кому придется много чего объяснить. Деловые встречи? На дискотеке? Мистер «Мои юристы должны прочитать контракт, прежде чем я его подпишу» Конрад фон Линторфф здесь? Нельзя отрицать, что заведение было фантастическим и полностью заслуживало своей репутации. Не моргнув и глазом, Алексей заказал бутылку «Крюг Брют Гранд Кюве» («как обычно») и апельсиновый сок для меня. — Алексей, надеюсь, ты любишь апельсиновый сок, потому что я его не пью, — рявкнул я и получил бокал шампанского. Алексей заказал следующую бутылку. — Не расстраивайся, — сказал мне Жан-Жак. — Знаешь, герцог всегда любил погулять. Он стал вести себя цивилизованно с тех пор, как живет с тобой. Видел бы ты дом в Вилла Джулия в 1998! После одной дикой вечеринки я отказался там работать. — От этого я не перестану чувствовать себя идиотом. — Я не знал, что он тут бывал. Мне очень жаль. Я только хотел показать тебе хорошее место. — Клуб фантастический. Ты здесь ни при чем, — сказал я ему. — Знаешь, что обычно делают, когда находят тайное место своего бойфренда? — спросил он, и даже в мигающем свете я заметил, что Алексей снова побледнел. Я отрицательно помотал головой, и Жан-Жак наклонился ко мне. — Заказывают «Дом Периньон» 1966 года и записывают на его счет, — шепнул он мне на ухо, и я засмеялся. Идея была хорошая, но для финансов Конрада такая сумма — ничто. Возможно, он хотя бы расстроится, что я пью «у него за спиной». — НЕТ, мы этого делать не будем. Гунтрам уже выпил два бокала шампанского, а завтра нам нужно присутствовать на свадьбе, — твердо сказал Алексей. — Мы идем домой. Он поднялся, и, посмотрев на него, мы с Жан-Жаком осознали, что медали в советской армии ему дали не за то, что он был душой компании. Алексей достал бумажник, положил на стол две купюры по пятьсот евро и подозвал официанта. — Сдачу оставьте себе, — рявкнул он. Похоже, что его терпению пришел конец. — Послушай меня, Гунтрам, — сказал мне Алексей на обратном пути домой. — Я много раз был там с герцогом и даже с этой сукой, но он никогда не делал ничего такого, что могло бы опозорить тебя или твой статус. — Опозорить меня или мой статус? Алексей, ты себя хорошо чувствуешь? — Я всего лишь хотел сказать, что это был бизнес и ничего личного. — Ну, это становится личным, когда ты узнаешь, что у твоего партнера есть постоянный столик в ночном клубе и он регулярно туда наведывается. За последний месяц я припоминаю две его поездки в Рим, — очень едко сказал я. — Да, но это были деловые встречи с ассоциатами, Гунтрам. Послушай, я там бывал, когда герцог… «охотился», но он ничего подобного не делает с тех пор, как женился на тебе. То есть я хотел сказать, с тех пор, как живет с тобой. — Уж ты прости меня, если я расстроился из-за того, что он меня никогда не берет в такие места! Я понятия не имел, что он ходит в диско-клубы! — У тебя больное сердце! Ты не можешь развлекаться каждый вечер! Он берет тебя на все важные мероприятия, и надо сказать, с 2005 года ты самый большой затворник, какого я только знаю! — сказал мне Алексей немного громче, чем было необходимо. — Что?! А кто устраивал ревнивые истерики, когда я выходил из дома? Конрад чуть не задушил Андреаса Фолькера за то, что тот поужинал со мной, притом, что мы платили каждый за себя! — Да, но ты не желаешь больше ходить на приемы! Гунтрам, это очень плохо. Эти люди живут благодаря общению и умению оказаться в нужном месте в нужное время! Ты не можешь вести себя как отшельник! — А я и не веду себя так! — Нет, именно так. Пусть это будет для тебя уроком, Гунтрам. Лучше бы тебе следить за тем, что делается вокруг, иначе кто-нибудь может занять твое место, а ты слишком поздно это обнаружишь. Это дружеский совет. Ни один мужчина не обладает бесконечным терпением. И к тебе это тоже относится, Жан-Жак. — Аналогично, Алексей. Аналогично. * * * Завтра — великий день, и в доме суматоха: все готовятся к свадьбе. Я встал в десять утра (впервые с 2002 года) и с удивлением обнаружил, что Конрад еще не вернулся. Когда я заканчивал одеваться, постучавшись, вошел Фридрих и принес теплый чай и яблочный пирог. — Хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Ты вернулся очень поздно. (Какой ужас, Гунтрам де Лиль пришел домой в три часа ночи! Так Армин может потерять свой титул «Плейбой года»!) — Да, мы приехали поздно. Ходили на дискотеку, и это шампанское… Спасибо, Фридрих. У меня ужасно болит голова. — Плохое шампанское — это очень плохо, — сказал он с ноткой сочувствия. — Шампанское было прекрасным. Проблема в постоянных посетителях. Ты знаешь, что герцог и Стефания всегда ходили в «Ла Мезон» и она могла использовать столик, когда захочет? — Да, но это всего лишь клуб, — он с таким презрением произнес это слово, что я недоуменно посмотрел на него. — Герцог сидит рядом с тобой в церкви. Пойду поищу для тебя аспирин. — Спасибо, — смиренно сказал я, потому что от всех этих размышлений голова словно разрывалась от боли. Что вообще он имел в виду, сказав, что Конрад сидит со мной в церкви?! Он не может быть настолько старомодным! В церковь — с женой, в кабак — с девкой? Может, так было принято в те времена, когда Грифоном был дед Конрада, но сейчас 2009 год, и разделение «Мадонна/проститутка» безнадежно устарело. Неужели он сделал меня своим Консортом, потому что я был круглым дураком (то есть девственником), когда очутился у него в постели? Не хочу знать ответ. Меж тем Мистер Гулёна вернулся. Вернулся «рано» — в половине первого (похоже, что даже пилот был приглашен на их вечеринку) в компании Фердинанда, Михаэля, Альберта и маленького Армина (а я думал, что молодежь не приглашали на это «скучное сборище»…). Все они нацепили темные очки, как «Люди в черном». Виктория Бекхэм и Пэрис Хилтон позавидовали бы размеру этих очков. — Ну и как? — небрежно спросил я младшего члена «стаи». — Блондинка, большие сиськи, готова на всё. Что-нибудь еще хочешь узнать, Гунтрам? — ответил Армин и, подмигнув мне, исчез в своей комнате немного поспать, чтобы нормально выглядеть, когда приедет его мать. Я не ожидал, что Конрад окажется на что-то способен (лично у меня до сих пор мелькали звездочки перед глазами после двух бокалов шампанского и двух часов поисков девятисантиметрового хамелеона Клауса, которого он обронил во дворе). Но нет, Конрад, свежий, как огурчик, спросил у детей, не хотят ли они пойти с ним есть пиццу и в Колизей, «посмотреть гладиаторов». Я глядел на него с подозрением, потому что мне прекрасно известно, что когда он вдруг решает «исполнить свой родительский долг», это означает, что он либо прячется от меня, либо сделал что-то, чего стыдится, и хочет показать мне, какой он хороший отец, чтобы мое сердце растаяло. Ну да, альфа нуждается в демонстрации, какой он хороший добытчик, чтобы сохранить свое место. — Чудесная идея, Конрад, — бодро сказал я, и теперь он на меня пристально посмотрел. Два к одному, что Алексей уже доложил ему, что мы нашли его «тайное место». Мальчишки побежали за куртками, я сделал то же самое. По дороге в Рим Конрада, похоже, что-то тревожило, но я молчал и ничего не спрашивал. Обедали мы в открытом ресторане; умный Конрад предложил взять мальчикам макароны, потому что спагетти могли бы стать катастрофой. Дети забросали его вопросами о свадьбе (главным образом о свадебном торте) и о том, появится ли у Фердинанда младенец, раз он женится на Сесилии. Да, еще один ребенок. Не знаю, как относится к этому Фердинанд, но Сесилии тридцать восемь, и она вполне может хотеть ребенка. Я не думал об этом. В Колизее было полно народа. Клаус с Карлом носились вверх-вниз по лестницам. Потом Конрад отвел нас в большой парк, и там они продолжили сжигать калории, а мне захотелось присесть на скамейку. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Конрад, и я пробормотал что-то про свадебные приготовления, и что завтра мне потребуются все мои силы и авторитет, чтобы запихнуть мальчишек в праздничные костюмчики. — Прошлые два раза это было ужасно, и не думаю, что завтра будет лучше, — добавил я. — Они тогда выглядели очень хорошо, но ты был сногсшибателен: я едва не послал Стефанию к черту, когда увидел тебя в зале с детьми за руку, — сказал он, глядя мне в глаза, и я пораженно уставился на него. — Если бы закон позволял, я бы женился на тебе, ни секунды не раздумывая. — Я… — Знаю, ты мне не веришь, но это правда. Я тебе уже говорил: ты — самое восхитительное, что я видел за всю свою жизнь. — Зачем ты держишь столик в ночном клубе? — выпалил я, и он пристыженно отвел глаза. — Для деловых встреч. Главным образом, им пользуется Альберт. Я такие места не люблю, но многим ассоциатам нравится. Я с гораздо большим удовольствием проводил бы время дома с тобой и нашими детьми. — Ты там много раз бывал со Стефанией. — Да, но тогда у меня не было тебя. Секс всегда был для меня способом расслабиться, и только. Тебе не стоит ревновать из-за того, что никогда не имело для меня никакого значения. Стефания любила меня из-за денег и обеспечивала хороший сервис. Мне не стоило давать ей столько власти, сделав герцогиней, но до того у нас были чисто прагматичные отношения. Я молчал, ужасаясь его цинизму. — Не смотри на меня так, Гунтрам. Там никогда не было любви, просто деловое соглашение. Стефания получила бы хорошее содержание, а я, возможно, вернул бы тебя. Я же знаю, как ты ревнив. — Ты сам не лучше. — У меня больше причин беспокоиться, — с улыбкой сказал он. — Кажется, я все ниже и ниже котируюсь на рынке. После пятидесяти ты выходишь из игры, если завещание уже составлено. — Не скромничай. На самом деле сейчас ты выглядишь лучше, чем когда я с тобой познакомился, — улыбнулся я. — Ты — худший лжец, какого я только встречал в своей жизни, и за это я тебя люблю. — Я на самом деле так думаю! — Нет, не думаешь. Ты улыбаешься совсем как наши дети, когда они говорят неправду. — Ладно. Тогда я найду хороший дом престарелых и буду навещать тебя по воскресеньям, — ухмыльнулся я. — Я не буду жаловаться — лишь бы они разрешали тебе ночевать со мной. Я сделаю примечание в своем завещании, что Клаус ничего не получит, если будет вползать между нами в постель. — Ты действительно думаешь, что твоего старшего можно заставить прекратить делать то, что ему нравится? Он такой же упрямый, как и ты, — смеясь, сказал я. — Лучше начинай переговоры о графике посещений. — Я приостановлю выдачу его содержания, пока он не пойдет на уступки, — фыркнул Конрад. — Тогда будь готов обнаружить свои шелковые галстуки связанными. Или лягушку среди нижнего белья. Тебе еще никогда не приходилось сталкиваться с такой жестокой конкуренцией. — Я верю, что в этих переговорах ты примешь мою сторону. — Может быть… — игриво сказал я, моя злость сошла на нет. — Зависит от того, что ты можешь предложить. — Мы обсудим это, когда Клаус с Карлом лягут спать. * * * Когда мы вернулись, Фердинанд и Сесилия уже приехали, как и все «итальянские» Линторффы, а также родственники невесты: мать, отец, двое младших братьев с женами и тремя детьми, которые немедленно подружились с нашими мальчишками и скрылись у них в комнате, чтобы поиграть. Поскольку вся семья была в сборе, Фердинанд решил, что это подходящий момент продемонстрировать его подарок Сесилии (мой портрет), нарушив обещание не показывать его при всех. На картине Сесилия была изображена в дельфосе от Фортуни (1) цвета слоновой кости и с огромным колье из изумрудов. Она купила это платье на аукционе, и я несколько раз видел ее в нем. Фердинанд называет его «платье из секонд-хенда», но она его любит. В нем она похожа на богиню, и мне показалось, что будет уместно написать ее в окружении растений. Картину поместили в гостиной, и я почувствовал себя нехорошо уже тогда, когда колумбийцы ринулись посмотреть на портрет с Сесилией во главе, восхищавшейся тем, «как хорошо придумал» Фердинанд. Подойдя к картине, она встала как вкопанная и молча уставилась на полотно. Мое сердце зачастило: меньше всего на свете мне хотелось ее огорчить. Сразу вспомнился печальный опыт с портретом «дамы с кошкой и бриллиантами». Я занервничал. Ее колумбийские родственники тоже уверенности не прибавляли — они все немо глазели на картину. Внезапно она заплакала, уткнувшись в плечо Фердинанда, и я с ужасом подумал, что испортил торжественный момент. Я взглянул на Конрада, но он не обратил на меня внимания, потому что внимательно рассматривал портрет. Я решил, что смогу вернуть Фердинанду деньги, поскольку не успел еще пообещать их отцу Патрисио, и он на них не рассчитывает. Честно говоря, я не был готов к еще одному скандалу, вроде того, который произошел у меня со Стефанией, когда она увидела свой портрет (тот, который я хотел уничтожить) на том проклятом аукционе. Я вспомнил пощечину от Конрада за «оскорбление женщины» и увольнение менее чем за десять минут. Тихо, как мышь, я вышмыгнул из гостиной, и никто этого не заметил. Думая, как и когда лучше принести извинения — завтра или после свадьбы, — я вернулся в спальню. Чувствуя, что пульс учащается, принял таблетку, ослабил галстук, лег на кровать, надеясь, что это поможет, и закрыл глаза. — Эй, ты вот-вот пропустишь ужин, — мягко сказал Конрад. — А Мария Доминика так старалась. — Я не голоден, и буду признателен, если ты извинишься за меня. Я предупреждал Фердинанда, что портрет в моем исполнении — неудачная идея, и я верну ему деньги, если это поможет. Сесилия, должно быть, злится на него. Конрад посмотрел на меня как на умалишенного. — Ты снова пил втайне от меня, Гунтрам? — НЕТ! Я целый день был у тебя на глазах. Знаешь, если бы кто-нибудь услышал тебя сейчас, то подумал бы, что у меня проблемы с алкоголем! — крикнул я. — Почему тогда ты хочешь вернуть Фердинанду деньги? Хотя ты можешь послать обратно ту картину Мухи, которую он тебе отдал. — Её тоже, я просто забыл. Я старался, но, как сказала Стефания, я никчемный художник. Наверное, стоит найти работу бухгалтера. — Только не в моем банке, милый. Я не подпущу тебя к своей бухгалтерии. Ты будешь забывать вносить записи, — с улыбкой сказал Конрад. — Или разрисуешь отчеты. — Пожалуйста, не смейся надо мной. Достаточно того, что я испортил Фердинанду свадьбу. — Думаю, что его акции в глазах новых родственников просто взлетели до небес. По какой-то необъяснимой причине они считали, что он холоден, как айсберг. — Что? Сесилия заплакала, когда увидела проклятый портрет! Вы не попросили его куда-нибудь вынести? — Она плакала от счастья. Женщины все ненормальные. Очень эмоциональные. Она была счастлива, увидев его, и я должен признать, что на настоящий момент это твоя лучшая работа. Ну… она, конечно, не так хороша, как моя, с мальчишками, но тоже очень приятная. — Что? — Ты думал, что ей не понравилось? — Она зарыдала! — Женщины часто плачут без всяких причин. Тебе стоило бы уже это знать. Мать Сесилии очарована портретом и хочет забрать его в Боготу, но Фердинанд сказал нет. Ты должен сойти вниз и остановить надвигающуюся ссору между ним и его новой тёщей. Это была хорошая идея разместить Сесилию и Фердинанда в разных комнатах. Миссис Риганти уже жаловалась, что ее дочь живет с ним, разведенным мужчиной, с 2002 года. — Он развелся, потому что любил ее! — Миссис Риганти хочет внуков, и я подозреваю, она не в восторге, что Фердинанд так долго тянул с женитьбой на ее дочери. Как будто можно ворваться в Ватикан и потребовать срочно аннулировать брак! На самом деле ей не нравится наш Фердинанд, потому что он «разведенный, с тремя детьми, старый настолько, что годится ей в отцы», — ну тогда он должен был начать активную жизнь в тринадцать лет, но я могу засвидетельствовать, что ничего подобного не было. — Ой, это совершенно лишняя информация, Конрад, — засмеялся я; у меня гора свалилась с плеч — я не испортил Фердинанду праздник. Тёща — это его проблема, и леди выглядит довольно властной. Полагаю, нашему другу придется узнать, что когда женишься на девушке, то в придачу получаешь еще и ее мать. Для него это будет внове — ведь Сибилл, «мачеха» Гертруды, никогда не вмешивалась в их отношения с Фердинандом. — Спускайся в столовую, будь с нею мил, успокой ее, пока она не решила забрать свою дочь домой. А я просто уверен, что второй такой леди, как Сесилия, нам не найти. Я встал с постели, поправил галстук, и Конрад сграбастал меня для поцелуя: — Как ты можешь быть таким глупеньким? Ты правда думал, что портрет не удался? — Надо ли напоминать тебе, что произошло на последнем аукционе? — тихо спросил я. — Я должен был остановить торги. Мне очень стыдно за мою реакцию в тот вечер. — Все нормально, забудь, — пробормотал я. — Нет, я обидел тебя, и это я виноват, что тебя вынудили писать тот портрет. Стефания ненавидела тебя, поэтому-то я ее и выбрал во временные союзники. Я не обдумал последствия своих действий, меня волновало лишь то, как тебя вернуть. — Конрад, давай не будем об этом. Я действительно не хочу всё это вспоминать. У меня от этого портится настроение, и начинают одолевать сомнения. Мы простили друг друга, так давай продолжим жить. — Ты прав, сожаления тут не помогут, — сказал он, жадно целуя меня, и я толкнул его к кровати. — Хорошо было бы остаться здесь, с тобой, но мне нужно возглавлять застолье с пятьюдесятью гостями, Maus. Я разберусь с тобой позже, — он подмигнул и хлопнул меня по попе весьма непристойным образом. — Эй, я тебе не секс-игрушка! — слабо запротестовал я. — Посмотрим. После затянувшегося до двух часов ночи ужина (я уже забыл про латиноамериканскую традицию засиживаться допоздна, и если бы не Сесилия, которая должна была завтра выглядеть лучезарно, мы бы сидели и дольше), я был полумертв и так устал, что вместо секс-игрушки Конрад получил в постель плюшевого медвежонка: он начал меня целовать, но у меня слипались глаза. Тогда он устроился рядом и обнял меня, пожелав спокойной ночи. * * * Суббота Гости начали съезжаться к двенадцати, так как церемония была назначена на половину первого. Как обычно, я взял на себя заботу о детях — одел их в сюртучки и отрепетировал с ними, как они будут сопровождать невесту и нести кольца. Конраду, который снова был шáфером Фердинанда, предстояла сложная задача держать очень нервного жениха подальше от его будущей тёщи и проверить, помнит ли он слова брачных обетов. Бедный Фердинанд был на грани нервного срыва, и я всерьез опасался, что он уронит кольцо, когда он пытался надеть его на палец Сесилии. Невеста была очень мила в элегантном, но скромном платье. Я сидел почти напротив (контроль безопасности на случай, если бы наши мальчики чего-нибудь вытворили, но они замечательно себя вели в течение всей длинной церемонии — она была на немецком и испанском) и наслаждался происходящим. Когда церемония закончилась, мне пришлось вцепиться в Клауса и Карла, чтобы они не побежали за Сесилией. Я держал их, пока молодожены не вышли из церкви. Когда я их отпустил, мальчишки на полной скорости выскочили на улицу — всё же церемония была слишком длинной для них. Карл с Клаусом побежали к другим детям и полностью забыли обо мне. Один и без присмотра (Конрад был занят разговором с банкирами, которых я знаю и не люблю), я стащил бокал шампанского и присоединился к компании из «Линторфф Приватбанка». Я как раз беседовал с Адольфом Лёвенштайном и его женой о том, как красива была невеста, когда почувствовал, как кто-то тянет меня за рукав со словами: «Извините нас, пожалуйста». — Полегче, Армин. Я тебе вроде денег не должен. — Гунтрам, у меня для тебя есть смертельно опасная миссия, — очень серьезно сказал он. — Знаешь, если ты накосячил в банке, разбирайся со своим дядей сам, — строго ответил я. — Еще опасней. — Я — не тот, кто тебе нужен. — Именно ты и нужен. Никто другой не подойдет. Даже герцог. — Я выслушаю тебя, но только из вежливости. — Ты видишь ту блондинку рядом с Гораном? — спросил он, и я ухмыльнулся. Кто мог бы не заметить красотку, сидевшую рядом с ним в церкви? Высокая, похожа на супермодель (типа Милы Йовович, когда она не убивает зомби) и очень юная. Около двадцати двух — двадцати трех лет, в элегантном розовом платье и безупречно подходящей к нему шляпке. Никто из нас не ожидал увидеть такую красоту и с кем?! С Гораном! Мы все, конечно, догадываемся, что он любит женщин, но ничего не знаем о каких-либо его отношениях. Я понятия не имею, есть ли у него личная жизнь: никогда не спрашивал у него об этом. Слова «Горан» и «ухажёр» как-то не вяжутся одно с другим. — Выясни, как ее зовут, — велел мне Армин с дурацким выражением лица. — Может, еще хочешь номер ее телефона? — иронично спросил я. — Она с Гораном, и видно, что он серьезно к ней относится. Ты уже придумал последнее желание перед казнью? — Давай же, Гути, помоги мне! Всего лишь имя. Иди к ним, поздоровайся, и Горан тебя ей представит. Ты же безобидный! — Ну спасибо, Армин. — Горан любит тебя. Пожалуйста, Гунтрам! Она выглядит совершенно фантастически — как ожившая мечта! — Ты ненормальный, — вздохнул я и отправился знакомиться с невероятной блондинкой, надеясь, что наш следующий Грифон доживет до своей коронации, или как у них это называется… Я подошел к Горану, который пил шампанское и мягко разговаривал с девушкой на сербском; мне было неприятно задание, с которым меня послали. Она смеялась очень мелодично, я подумал, что она очень милая. — Здравствуй, Горан, — нервно сказал я. — Здравствуй, Гунтрам. Мирьяна, это Гунтрам де Лиль. Я тебе о нем рассказывал. — Как поживаете? — сказала она мне. — Encantada de conocerlo. (Приятно познакомиться) — Es un placer, señorita (Это удовольствие, мисс), — удивленно ответил я. — Вы говорите по-испански? — Я изучаю испанскую филологию в Саламанке. На этот прием меня пригласил дядя Горан. Дядя? Разве его брат Павел не умер? Наверное, я выглядел как идиот, потому что Горан немедленно разрешил мое недоумение. — Мирьяна — моя крестница, и она любезно предложила сопровождать меня. — Всё было не так, дядя! — рассмеялась она. — Я надоедала тебе, пока ты не взял меня с собой. Мне очень любопытно посмотреть на дом и такой большой прием, как этот, мистер де Лиль, — сказала она, и ее непосредственность была глотком свежего воздуха после всех этих чопорных принцесс, с которыми мне приходилось иметь дело. — Зовите меня Гунтрамом, пожалуйста, — сделал я пробный шаг. — Спасибо, а вы меня — Мирьяной. Мы еще немного поболтали ни о чем. Потом Горану понадобилось уйти, и он оставил ее на мое попечение. Я предложил представить ее некоторым гостям и начал с матери Армина, Каролины, и его бабушки, Элизабетты фон Линторфф. Если он что-нибудь учудит, эти дамы убьют его гораздо быстрее, чем Горан. Женщины понравились друг другу, и я оставил Мирьяну с ними — Каролина взяла ее под свое крыло. — Ну? — нетерпеливо спросил меня Армин. — Мирьяна Стантич, крестница Горана. Твоей матери она очень понравилась. — Ты представил ее моей матери? — в шоке переспросил он. — Если ты планируешь сблизиться с ней, а Горан решит, что намерения у тебя не самые благородные, то он и его приятели Милан и Ратко спустят с тебя шкуру живьем. Я просто избавил тебя от проблем, Армин. — Хорошо придумано. Когда-нибудь ты должен войти в Совет. Возможно, когда я стану Грифоном. — Они предлагали принять меня в Совет задолго до того, как тебя стали готовить для этой работы, Армин, — усмехнулся я. — Короче, леди изучает испанский в Саламанке, ей двадцать три, и дядя Горан — заметь, она зовет его «дядя Горан», — платил за ее обучение в престижной школе в Женеве. Любит читать и детей. Парня в настоящее время нет. Любимые группы — Amaral и LODVG, но они испанские. — Она еще и по-испански говорит? — восхищенно спросил он, и, взглянув на него, я увидел первый симптом влюбленности: он выглядел как настоящий идиот. — Это так заводит! Испанский заводит?! Не хочу знать ответ и не хочу знать, что творится в голове у этих Линторффов. Я психологически не готов к этому! — Вытащи ее из когтей моей матери. Я не смогу обаять Мирьяну, если при этом будет присутствовать мама, — шепотом приказал мне Армин. — Боишься, что ей покажут то фото, где ты в пять лет бегаешь голышом по пляжу? — Нет, потому что у меня есть гораздо более удачные фотографии в моем нынешнем состоянии, — с апломбом заявил он. — Пригласи ее на вечеринку к моей сестре Сильвии. Нервничая сильнее, чем до этого, я пошел к Мирьяне. Если Армин накосячит, Горан вывесит его из самого высокого окна в банке. Казанова присоединился к нам десятью минутами позже, чтобы сказать несколько глупостей. Я подумал, что он обречен, но она смеялась и стеснительно улыбалась ему, поощряя говорить (и делать из себя дурака). К счастью, объявили обед, и наш Армин избежал большого позора, не успев спутать Саламанку с Севильей. Ему нужны дополнительные уроки испанского, а еще лучше, если он не будет пытаться говорить на нем. — Она неплохо выглядит, — сказал мне Конрад, когда мы входили в большую столовую. — Кто? Сесилия? — рассеянно спросил я, так как пытался удержать Клауса и Карла, чтобы они не испортили невесте платье. Она плохо подумала и угостила их до церемонии конфетами, а сейчас они вернулись за добавкой. — Леди, над которой ты взял шефство час назад, — снисходительно пояснил он. — Клаус, стой на месте и не дергай Гунтрама. — Не надо ревновать, она крестница Горана, — фыркнул я. — Кстати, Армин слегка на ней помешался. — Я знаю, кто она. Я попросил Горана привести ее сегодня. Армину стоит начать подыскивать жену. Горан взял крестницу сюда, чтобы я на нее посмотрел. — Вы планируете договорный брак?! — Конечно, нет! Мы просто хотели намекнуть Армину, в какую сторону смотреть. Его предыдущий выбор был полной катастрофой, и присутствие Горана гарантирует, что ухаживание будет происходить как надо. Я ничего не сказал, только пожелал ему хорошо произнести речь и пошел с детьми к нашим местам по соседству с сыновьями Фердинанда и их подружками. Угадайте, кто еще сидел за столом молодых Линторффов? Тем самым, где расположились Армин и его четверо братьев и сестер? Мирьяна. Я не верю в такие совпадения. Похоже, что наш Грифон и Summus Marescalus решили поиграть в купидонов. Страшное дело! Прием продолжался до семи, но мне пришлось уйти гораздо раньше, так как я очень устал. Позже я заглянул вниз, чтобы попрощаться с Фердинандом и Сесилией, уезжавшими в свадебное путешествие. Я никогда не видел Фердинанда таким счастливым, и очень рад за него. 22 апреля 2009 года Не знаю, что делать. Я растерян. Очень устал, но спать не могу. Пора изменить свою жизнь. Всё закончилось. Есть ли вообще смысл писать об этом? Для чего? Такое происходит не первый раз и не последний. В прошлом декабре, после приема у Линденбургов Конрад изменил мне. В «Ритце», в Цюрихе. Как я и думал тогда. Вот почему он побежал на исповедь на следующее утро. Я даже могу представить его реакцию: сначала он будет всё отрицать, но, загнанный в угол, обвинит во всем меня. «Я — мужчина, мне нужно удовлетворять естественные потребности». А я кто? У меня та же самая хромосомная пара XY, как и у него. И тоже есть «потребности», но я не бегаю налево, чтобы их удовлетворить. За всю жизнь я спал только с двумя мужчинами. Одного я любил до безумия, а второй был болезненно одержим мною. Сегодня утром я ездил во Флоренцию, бродил один в галерее Уффици, смотрел на картины Бронзино, а потом пошел выпить чаю в кафетерии. Мне выпали редкие два дня покоя — Конрад взял мальчиков в Рим, перед тем как всем вместе вернуться в Цюрих. Я сидел с чашкой чая, обдумывая свои дела, как кто-то вдруг подсел за мой стол. Это был старый добрый Марчелло Мончениго. Увидев его, я фыркнул и хотел уйти. — Прежде чем ты сбежишь и спрячешься, Гунтрам, не мог бы ты вернуть это Конраду? Он забыл их в прошлом декабре, а они, кажется, старинные, — сказал он мне, протягивая над столом коробочку. Я не взял ее. — Вам когда-нибудь надоест, Мончениго? — Что надоест? Это не я здесь рогоносец. Между нами, Конрад уже не тот, что раньше. Должно быть, годы берут над ним вверх. Он смог только один раз, хотя прежде был настоящим животным в постели. Ненасытным животным. Но ты, со своей болезнью, вряд ли заметишь разницу. — Сейчас же уходите. Нам не о чем разговаривать. Честно говоря, я до сих пор мечтал спустить с Мончениго шкуру за тот его «сезон» в качестве официального бойфренда Конрада. Он основательно портил мне тогда жизнь. — Просто отдай Конраду его запонки. Похоже, он становится еще и маразматиком, — ухмыльнулся итальянец и ушел. Я посмотрел на стол: там, как змея в траве, притаилась коробка. Я открыл ее; внутри лежали серебряные запонки в греческом стиле с совиными головами, которые я подарил Конраду, когда был влюблен в него по уши. Блядь, я потратил на них все свои деньги, заработанные за год, потому что, случайно увидев их в лондонском антикварном магазине, подумал, что они ему понравятся! Он носил их на многих приемах и даже в день свадьбы со Стефанией, сделав мне больно, как никогда до этого — я стоял и смотрел, как он надевает кольцо ей на палец; пришлось прикусить губу, чтобы дети ничего не заметили. Он потерял эти запонки в декабре и очень расстраивался. Думал, что оставил их в Мюнхене. А они, оказывается, всё это время были в Цюрихе. Я закрыл крышку и положил футляр в карман. Конрад снова разбил мне сердце. Я бесцельно брел по маленьким улочкам и через некоторое время очутился в незнакомом месте. Перейдя большую эспланаду у реки, я подошел к парапету и, перегнувшись через него, стал смотреть на быстрое течение Арно. Не знаю, сколько я так простоял… — Турист или самоубийца? — спросил какой-то человек у меня за спиной, и я обернулся. — Турист. — Хорошо, потому что нырять в холодную воду может себе позволить только Леонардо ди Каприо, — сказал он, и его мягкий акцент напомнил мне Константина. Но нет, ничего похожего. Обычный парень, чуть выше меня, с карими глазами, каштановыми волосами и непримечательным лицом. — Я тоже турист. Увидел, что вы долго смотрите на воду, и перед тем как вызвать полицию, хотел убедиться, что вы собираетесь прыгнуть. — Нет необходимости, сэр. Всё хорошо. Скоро мне станет лучше. — Когда она тебя бросила? — Простите? — Твоя девушка. Когда она ушла? Я открыл рот, чтобы сказать, что он ошибается, но какой смысл… — Нет, это я хочу ее бросить, только не знаю как. — Легко. Выходишь за дверь и не оглядываешься. А ключи выбрасываешь в реку. Она утешится быстрее, чем ты думаешь. — А я? — Ты еще молодой, у тебя целая жизнь впереди. Очень скоро ты найдешь кого-нибудь, кто по-настоящему будет тебя любить и захочет завести с тобой семью. Я хотел сказать ему, что у меня уже есть семья, когда рядом с нами остановился автомобиль. Двое моих итальянских телохранителей выскочили из машины и распахнули передо мной дверь. — До свидания, сэр. Спасибо за совет, — сказал я, протягивая ему руку. — Увидимся, — сказал незнакомец и пожал мне руку крепко, но ласково. Это было странно, но не неприятно. Я тоскливо улыбнулся. Телохранители отвезли меня в аэропорт и по дороге отчитали за то, что я покинул здание музея без сопровождения; я не особо слушал, что они там говорят. Dassault час назад прибыл из Рима и уже был готов к вылету, ждали только меня. Я поднялся по трапу, в душе была мертвенная пустота — как тогда, когда я узнал об уничтожении моей семьи и о любовной связи дяди с Конрадом. Мальчишки бросились обниматься, я поцеловал их, избегая смотреть в глаза Конраду, который с недовольным видом восседал в своем кресле. Вскоре дети забыли обо мне и занялись настольной игрой, а я сел напротив Конрада. — Где ты был два лишних часа? — пролаял он. — Знаешь, Конрад, ты уже не производишь такого впечатления, как раньше. Мончениго был прав. Здесь то, что ты забыл в «Ритце» прошлой зимой, — я положил перед ним коробочку, и он побледнел. — Давай ты не будешь отрицать. Избавь меня от этого, не оскорбляй мой интеллект. У меня и раньше были подозрения, он просто их подтвердил. Ты раньше врал лучше. — Всё не так, как кажется, котенок. — Нет. У тебя есть причины трахаться направо-налево, а у меня есть повод сказать, что с меня довольно. Я переезжаю. Уверен, что ты быстро найдешь мне замену. Это не конец света, — сказал я, снимая печатку с пальца. — Больше не хочу изображать «просто учителя». Я собираюсь жить собственной жизнью, потому что мне надоело быть твоей пешкой, твоей куклой. — Гунтрам, это была ошибка. Я компенсирую ее. — Как? Дашь мне миллион евро? Или Дега из своей коллекции? Довольно. Я уезжаю. — Ты не можешь так поступить с Карлом и Клаусом, — сказал он тихо. — Я сделаю всё, что могу, чтобы продолжать видеться с ними, но ведь ты выставишь меня в ту же секунду, как в твоей постели появится кто-то лучше. Не возражай, мы это уже проходили. Я больше никогда не хочу тебя видеть. — Ты простил мне Роже! — Я не простил. Я просто терпел тебя, потому что хотел быть рядом с Клаусом и Карлом. Как и ты не простил меня за мою связь с Константином. Мне сейчас надо работать, так что извини. — Как ты можешь быть таким холодным со мной? — Ты сам меня таким сделал. Ты испоганил мне душу. Я хочу попытаться ее вылечить. Нам больше не о чем говорить. Я стал обдумывать свои рабочие планы, потом немного поиграл с Клаусом, перед тем как самолет приземлился в Цюрихе. Конрад предусмотрительно отправил мальчишек в машину к Каролине, а мы с ним поехали в лимузине. Наверное, у меня было нехорошее выражение лица, потому что телохранители попятились, когда увидели меня. Когда мы приехали домой, уже стемнело, и Каролина повела детей мыться перед сном. Видимо, они что-то почувствовали, потому что без возражений пошли с ней. Я смотрел, как она их уводит, держа за руки, и мне было очень плохо. Фридрих, отослав слуг, сам не ушел. Он с подозрением смотрел на нас. — Во сколько герцог желает ужинать? — мягко спросил он Конрада. — Как обычно. Не хочешь полежать и отдохнуть до девяти, Гунтрам? — Нет, спасибо. Мне нужно собирать вещи, — сказал я, и Конрад посмотрел на меня. Фридрих поспешил исчезнуть. — Ты ведь это несерьезно! — То, что ты переспал с Мончениго, стало последней каплей, Линторфф. Я много чего терпел от тебя, но на этот раз действительно хватит. Прощай. Твои дети всегда будут желанными гостями в моем доме. — Это была всего одна ночь! — запротестовал он. — О, тогда у тебя в запасе есть еще семь. Я спал с Константином восемь раз. Или ты уже их все использовал? — ядовито спросил я. — Гунтрам, я был… — Пьян или на взводе? Мне уже всё равно, — устало сказал я и пошел к лестнице. В спальне я принялся складывать одежду в сумку, потом вызвал такси, и когда застегивал молнию, в комнату ворвался Конрад с ревом: «Ты не можешь уйти от меня!», и схватил меня за руку. — Отпусти, или тебе придется давать объяснения в полиции. Мне надоели твои угрозы и жестокость. Я посмотрел ему в глаза, он изменился в лице и отступил. — Ты не можешь уйти вот так! А если с тобой что-нибудь случится? Ты не можешь бросить меня из-за такой ерунды. — Я жил сам по себе до тебя, и я смогу наверстать пропущенные годы. Нам не следовало возобновлять наше «сожительство», как ты это называешь. Что разбито, то разбито. — Гунтрам, я люблю тебя всем сердцем. Я жить без тебя не могу. Если хочешь, я переберусь в другую спальню. — Нет, оставайся тут. Ты утешишься быстрее, чем думаешь. У тебя никогда не было с этим проблем. Я застегнул сумку, поднял ее и пошел к двери. — А как же наши дети? — Клаус и Карл могут приходить ко мне, когда захотят, мой адрес ты знаешь. Для них у меня всегда дверь открыта. Но я больше не позволю тебе использовать их как оружие против меня. Это будет твое решение, заставлять их страдать или нет. — Гунтрам, не поступай так с нами! — Не надо прикрывать детьми свое дерьмо, Конрад. Так делают лишь трусы. Я думал, он мне врежет, но он отошел в сторону и дал мне пройти. На середине лестницы меня остановил Фридрих: — Гунтрам, что бы там ни сделал герцог, не наказывай за это детей. — Знаю, это нечестно по отношению к ним, но я не могу и дальше предавать себя — как хочет он. — Гунтрам, пожалуйста, без тебя это место уже не будет таким, как сейчас. — Ему следовало бы подумать об этом, прежде чем так нагло и откровенно обманывать меня. Причем не один раз. А сейчас прошу меня извинить, мне пора ехать в Цюрих. Я прошел мимо него и проигнорировал Дитера, который бросился открывать мне дверь. Во дворе четверо или пятеро телохранителей глазели на такси, словно это было НЛО, а я — инопланетянин. — Вам нечем заняться? — рявкнул я, и они разбежались. Водитель взял мою сумку и поставил в багажник. У меня не хватило смелости оглянуться. *** Когда Гунтрам повесил свой последний пиджак в шкаф, на него навалилась огромная усталость. Он сел на постель, но лучше не стало — усталость не желала уходить. Он чувствовал себя как выжатый лимон, и слова незнакомца: «Она утешится быстрее, чем ты думаешь», не шли у него из головы. «Кем бы он ни был, он чертовски прав. Конрад дал мне три месяца «на восстановление», потом спросил, могу ли я его простить, и начал трахаться с кем попало. Даже Горана это поразило. Мне понадобилось два года и несколько ударов ниже пояса, чтобы начать думать о сексе с кем-нибудь еще». Его глаза остановились на картине Бронзино, и мягкие черты Мадонны немного успокоили его. «Как бы я хотел, чтобы отец был со мной. Он бы убил меня за то, что я влюбился в мужчину, особенно в этого, но мне очень хотелось бы услышать его мнение. Одиночество заставляет видеть то, чего нет, и это моя вина». Он достал из кармана мобильный и набрал номер Лакруа. «Завтра надо купить новый телефон. Надоело, что за мной шпионят. «Sectera Edge» (2) будет хорошим вкладом в будущую жизнь». — Лакруа, — услышал Гунтрам сухое деловое приветствие. — Добрый вечер, Мишель. Это Гунтрам де Лиль. — Здравствуй. Ты вернулся после каникул? — Да, я в Цюрихе. Я бы хотел встретиться с вами в Брюсселе, или где вы скажете. Мне нужно обсудить с вами несколько вопросов. — Опять забыл отправить налоговую декларацию, дитя? — Нет, всё серьезнее. Я хочу обрубить любые контакты с Конрадом фон Линторффом. На мое имя открыт счет, и я хочу, чтобы все деньги вернулись к нему. Они предназначены для детей, но я не хочу отвечать за них. Мишель некоторое время молчал. Он никак не ожидал, что его план так хорошо сработает. Вспышки гнева и ссоры, чтобы еще больше подорвать позицию Линторффа в глазах Гунтрама, но не это. В конце концов, мальчик терпел и большее от ублюдка. — Я занят на следующей неделе, но Николя встретится с тобой завтра в Женеве. Он сейчас там и сможет выкроить для тебя время. — Вы всё еще избегаете меня, Мишель, — нервно хихикнул Гунтрам, радуясь, что Лакруа не отказался от него. — Так будет лучше. Приезжай завтра к полудню в Женеву. Кто-нибудь заберет тебя от вокзала. Ты можешь доверять моим людям. — Большое спасибо, Мишель. — Могу я узнать причины такого внезапного изменения намерений? — Ничего у нас с ним не получится, и лучше побыстрей с этим покончить. Я ударил книгой не того человека, Мишель, — сказал Гунтрам. «Как там говорил Репин? «Обаятельное сумасшествие»? Не иначе как наследственность Гуттенберг-Заксенов», — подумал Мишель. — Боюсь, я не совсем тебя понимаю, Гунтрам. Ты ударил Линторффа книгой? — Не его — другого. Забавно, как неверный выбор может изменить всю твою жизнь. Хорошо, я буду в Женеве в десять. Мне нужно сначала кое-что купить. — Должен ли я волноваться о твоей психической стабильности? — Нет, я в порядке. Константин Репин сказал как-то, что одним дождливым вечером в Буэнос-Айресе пытался заговорить со мной, но я послал его к черту, чуть не врезав учебником. Когда Конрад представился мне в Венеции, я читал «Красное и черное», и я еще подумал тогда, не запустить ли книгой ему в голову, чтобы отстал. Но я этого не сделал, и смотрите, где я сейчас. Я сгубил свою жизнь ради эгоиста. — Ты еще молод, всё еще может сто раз измениться. — Я не буду вам лгать. Я болен, и довольно серьезно. Я пытаюсь держаться, но доктор сказал, что лучше мне уже не станет. Если всё так будет идти и дальше, я не доживу до сорока. Мне не хочется тратить оставшиеся годы на ожидание чьей-то смерти, чтобы начать новую жизнь. — Всё может пойти иначе, чем ты думаешь, Гунтрам, — мягко сказал Мишель, чувствуя боль в душе. — Я читал о твоем состоянии, и хотя оно не может радикально улучшиться, вполне возможно, что болезнь просто станет хронической. — Вот почему я хочу изменить свою жизнь. — А что будет с тобой, когда он заберет у тебя твоих детей? — Они никогда не были моими. Я давно это знаю, просто не хотел признавать. Нужно это сделать сейчас. Я приложу все усилия, чтобы остаться с ними, но рабом Конрада я больше не буду. Если он запретит им видеться со мной, я уеду. На самом деле, я думал неделю попутешествовать. — Мы поговорим об этом завтра. Спокойной ночи, Гунтрам. — Спасибо вам, Мишель. Вы чем-то напоминаете мне отца. — Я всегда хотел иметь сына, такого, как ты. — Наверное, я глубоко бы разочаровал своего отца, Мишель. Вместо того чтобы найти хорошую девушку и жениться, я живу с мужчиной. До сих пор не знаю, почему влюбился в Конрада. До него я не взглянул ни на одного мужчину, и другой человек, которого я любил, был моим лучшим другом. — Я не знаю точку зрения твоего отца на гомосексуальность, но если он был таким свободомыслящим, как говорит Николя, думаю, что сначала твой отец был бы шокирован, но потом он наверняка пожелал бы тебе быть счастливым с тем, кого ты выбрал. Ты честный человек, заботишься о благе других людей, и это всё, что на самом деле имеет значение, Гунтрам. — Спасибо. — Ступай спать, — сказал Мишель, и Гунтрам усмехнулся, подумав, что Мишель любит, чтобы последнее слово оставалось за ним. Гунтрам отключился и положил мобильный на ночной столик заряжаться. Ему не спалось, он открыл книгу Эберхарда и начал читать. Через некоторое время в дверь позвонили, и он пошел открывать. — Привет, Горан. Проходи, пожалуйста. — Что случилось на этот раз, братишка? — Могу приготовить макароны, это всё, что я помню со студенческих лет. Будешь? — Я знаю хорошую доставку пиццы, Гунтрам, — ответил Горан, понимая, что сейчас он должен вести себя очень осторожно, если хочет выяснить у Гунтрама правду. Если хочет узнать, не испортил ли на этот раз его Грифон всё окончательно. -------------------------------------------------------------- Примечания переводчика: (1) Дельфийское платье («дельфос») — шелковое мелко плиссированное платье, придуманное испанским модельером Мариано Фортуни в 1907 году. На его создание Фортуни вдохновила известная греческая статуя «Дельфийский возничий». С семидесятых годов эти платья стали предметом коллекционирования, и в 2001 году одно из них было продано по рекордной цене в десять тысяч долларов (Википедия). (2) Sectera Edge – аналог смартфона, разработанный в США, умел шифровать как цифровые, так и голосовые данные. Этот аппарат считается (считался) самым безопасным в мире. Его нельзя прослушивать, нет возможности определить его местоположение, а к Интернету он подключается через специальное защищенное соединение. Стоил примерно $ 3000. С 2015 года не выпускается. (Вики и просторы сети).