Заместитель 2-3

23 апреля 2009 года Женева Несмотря на апрель, было еще холодно и пришлось надеть пальто. «Хорошо, что телохранителям тоже нужен сон — благодаря этому мне удалось выйти из здания незамеченным…» — думал Гунтрам, садясь рано утром в купе второго класса. В дороге он сначала пытался смотреть в окно, но потом достал книгу стихов, подаренную кузеном, и стал читать. Сойдя с поезда в Женеве, Гунтрам, ежась, побрел по платформе. Похоже, здесь было еще холоднее, чем в Цюрихе. — Мистер де Лиль? Я Табо Эймано, глава службы безопасности мистера Лакруа, — к нему подошел очень высокий темнокожий человек. — Здравствуйте, — Гунтрам протянул ему руку для пожатия. — Где ваши люди? — Не знаю, где-то поблизости, — пожал плечами Гунтрам. — Сегодня им нравится оставаться незаметными. — Очень хорошо, тогда им не достанется пончиков в офисе, — широко ухмыльнулся мужчина, и Гунтрам невольно улыбнулся. «Что бы там ни говорил мистер Лакруа, мать этого мальчика была ему верна. Сын, вне всяких сомнений». — Встреча назначена на двенадцать, но мне сначала нужно зайти купить кое-что. — Я могу сопровождать вас, сэр. — Хорошо. Мне нужен мобильный телефон. — Не лучше ли купить его в Цюрихе? — Я хочу особый. «Sectera». — Это достаточно дорогое устройство, и необходимо ждать две недели, чтобы его привезли. Если хотите, мы выдадим вам такой телефон, совершенно новый, из запасов нашей компании, а вы отдадите нам свой, когда придет заказ. Так вам не придется ждать. — У вас не будет неприятностей с начальством? — Нет, мистер Лакруа ничего не скажет, лишь бы у меня всегда было достаточное их количество. * * * Гунтрам сидел в небольшой переговорной, очень консервативно оформленной: старинная мебель и книжные шкафы со сборниками законов. «Почти как в банке. Конраду здесь понравилось бы. Кабинет Николя более современный, чем эта комната». Он взглянул на стену, обшитую деревянными панелями, с большим плоским экраном для презентаций и видеоконференций, затем взгляд его остановился на большой вазе с цветами, стоящей на боковом столе. — Здравствуй, Гунтрам. Очень рад тебя снова видеть, — в комнату вошел Лефевр в сопровождении молодой женщины. — Чаю? — Здравствуйте, Николя. Простите, что побеспокоил вас, — ответил Гунтрам и кивнул секретарше: — Чаю, пожалуйста. — Только чай и никакого кофе… Это из-за болезни, да? — И никакой буржуйской кока-колы, — улыбнулся Гунтрам. — Кола без кофеина — это совсем не то. — Чано говорил мне, что в Аргентине вы пьете какой-то особый напиток… как он называется? — Йерба Матэ. Конрада чуть не хватил удар, когда он его увидел. Он решил, что я варю травку, — хихикнул Гунтрам. — Здесь тоже можно купить матэ, но лучше пить его в Аргентине. — Мишель сказал, что у тебя проблемы, — Николя снова стал серьезным. — Проблемы — это громко сказано. Я не сделал ничего противозаконного, Николя, всего лишь порвал с Конрадом фон Линторффом. — Это серьезно? — Я больше так не могу. Я пытался, но я просто не могу. — Он был жесток с тобой? — Откуда вы знаете? — спросил Гунтрам, но от острого взгляда Николя покраснел и сконфуженно опустил глаза, поняв, что проговорился. — Нет, не в этом дело. У нас случались сложности вначале, но он всегда был очень добр ко мне. — Особенно когда он выставил тебя вон после сильного приступа стенокардии. Ты никогда не говорил мне, что стало его причиной. — Николя, пожалуйста, не будем об этом. Я узнал, что Конрад мне изменил в прошлом декабре, и я не желаю всю оставшуюся жизнь думать, не обманывает ли он меня. — Гунтрам, извини, что говорю это, но ты прощал этому человеку гораздо более серьезные проступки. Он обманывал тебя и обращался с тобой хуже, чем с собакой. — На этот раз я хочу полностью обрубить концы, Николя. Те документы насчет детей, которые Мишель подготовил прошлым летом, могут быть представлены в одностороннем порядке? Я хочу полностью развязаться со всем этим. Конрад учредил счет для мальчиков на мое имя, и я хочу отказаться от полномочий. — Это сложно, но возможно. Ты что-нибудь подписывал? — Ничего. Деньги были оформлены как дар, и перечислены на мой обычный счет. Другой счет, на образование, уже закрыт по моему запросу. Он в его банке. — Я подготовлю документы для закрытия счета, после того как ты откажешься от опеки над его сыновьями. Но ты отдаешь себе отчет, что Линторфф очень плохо на это отреагирует и, возможно, запретит тебе видеться с его детьми? — Я знаю, но надеюсь, что он не станет делать плохо своим детям и позволит мне с ними общаться. — Гунтрам, развод — это битва, где не берут пленных. Что с твоими собственными деньгами? — Всё, что я заработал рисованием, находится на отдельном счете в другом банке. В испанском коммерческом. — Хорошо. А те деньги, что оставил тебе отец? — Золото и часть драгоценностей я продал, чтобы заплатить за квартиру. Остальное лежит в сейфовой ячейке в том же банке. После этого я наверняка лишусь большинства своих клиентов, но найду работу. — Я так не думаю. И книга у тебя получилась прекрасная, ты всегда можешь издать ещё. Кроме того, Мишель говорил мне о предложении той женщины, и оно всё ещё в силе. — Я не возьму ее деньги. — Почему бы тебе тогда не узнать у нее о работе? Она владеет компаниями по дизайну одежды. — Я совершенно в этом не разбираюсь! — Ты можешь, например, делать рисунки для футболок. Хорошие художники всегда нужны. Поговори с ней. — Но… — Ты подпишешь мне генеральную доверенность — предстоит большое сражение, и лучше, если ты останешься в стороне. — Мне ничего от него не надо! — Зато он хочет получить от тебя всё. Я консультировался с Маргаретт Лейбовиц, и она считает, что тебе нужен охранный ордер против него и его людей. — Я этого не просил, Николя! Забудьте! — Ладно, но имей в виду такую возможность, Гунтрам. Я очень хорошо знаю, кто такой Линторфф и как он поступает с людьми. Магистр — не самый добродетельный человек на свете. — То, что вы забыли упомянуть, что знаете об этом, не способствует доверию между нами, — горячо сказал Гунтрам. — А кто вы? Великий Князь Востока? — Я давно знаю, что произошло с твоей семьей; ты не имеешь ничего общего с их делами. Что же касается моего ранга, то это секрет для непосвященных. Мы враги, это так, но твой отец и я крепко дружили, несмотря на то, что он был убежденным католиком. В известном смысле наши с ним точки зрения на всеобщее благо для человечества совпадали. — Я не позволю вам использовать меня против Конрада. Я всего лишь хочу порвать с ним, и всё. От меня вы о нем ничего не узнаете, Николя. — Знаю. Ты совсем как твой отец. Он никогда ничего не рассказывал ни об Ордене, ни о соглашении между ним и Линторффом. — Вы знали об этом? — воскликнул Гунтрам. — Да. Они — зло, и держат факт своего существования в тайне, чего не скажешь про нас. Набери слово «масоны» в поисковой строке Гугла, и ты узнаешь о нас всё. Нас даже обвиняют в желании захватить мир! Нас, иллюминатов, иудеев и инопланетян, всех вместе. — Ваша война меня не интересует. — Гунтрам, выход из Ордена — это как выход из секты, но, к счастью, без сеансов «депрограммирования». Где ты собираешься жить? — Дома, в Цюрихе. — Ты не можешь там оставаться! Система безопасности у тебя дома организована его людьми. Главный киллер Ордена живет в соседней квартире! — Горан — мой друг! Он мне как брат! — Случается, что братья убивают братьев, Гунтрам. Тебе нужно оттуда уехать. В другой город. А лучше поезжай в США, Орден там не так силен, как здесь. — Я хочу видеться с детьми! — Отлично, ползи к нему, проси прощения, и снова станешь его куклой. Уверен, он примет тебя обратно, если будешь хорошим мальчиком, но только не жалуйся, если он позовет кого-нибудь в гости, — усмехнулся Николя. — Нет! Конрад не такой! Он суров, но у него есть честь. — Гунтрам, в ту минуту, как ты выйдешь из этого офиса, люди Павичевича накинутся на тебя за то, что встречался со мной. Разве не говорил ты Мишелю, что Павичевич запретил тебе видеться со мной, потому что я масон? — Вы с Гораном чуть не подрались у нотариуса! — Да, мы — враги Ордена, но мы не фанатики, в отличие от них. Мы верим в свободу человечества от сковывающих цепей мракобесия, в торжество разума над классовыми, расовыми и прочими различиями и во внутреннюю свободу людей. — Тем не менее в ваших рядах множество банкиров, не отрицайте это, Николя. — Я и не отрицаю. Об этом написано в книгах. А как много книг есть об Ордене? Гунтрам, ты хороший мальчик. Беги от них так быстро, как только можешь. Твой отец никогда не хотел тебе такой судьбы. Позвони этой женщине, пока я разговариваю со своими сотрудниками, — Николя протянул мобильник Гунтраму и вышел из комнаты. * * * Когда Николя вошел в кабинет Мишеля, он увидел, что тот неотрывно смотрит на экран; глаза Лакруа словно приклеились к фигуре сына. — Он так похож на свою мать, — мягко сказал Мишель. — Я никогда не хотел причинять ему столько боли. — Линторфф увидел приманку и заглотил ее. Это твоя вина или его? Гунтрам, конечно, не заслужил того, чтобы узнать об измене подобным образом, но это к его же благу. Чтобы мы могли двигаться дальше, нужно, чтобы он ушел от Линторффа. — Знаю, но у него слишком хрупкое здоровье для таких волнений. — Сибилл присмотрит за ним в Париже. Она — это то, что ему сейчас нужно. Или он может поехать к Гуттенберг-Заксенам. Мишель, мы близки к концу игры, сейчас уже нет времени на сомнения. — Роже никогда не имел такого влияния на Линторффа, как мой Гунтрам. Мой сын — это всё, чего он только мог желать. Но я совершенно не ожидал, что мальчик влюбится в это чудовище. — Даже если Гунтрам переживает, уйдя от Линторффа, он будет в безопасности и гораздо счастливее, чем сейчас. Ему всего двадцать шесть, он найдет себе кого-нибудь другого, того, кто его заслуживает. Избавившись от Линторффа, мы сделаем мир лучше. — Знаю, мой друг, знаю, но мне не хочется, чтобы Гунтрам страдал. Его жизнь была очень тяжелой, я никогда этого не хотел. — Твой сын сильнее, чем ты думаешь. С ним всё будет в порядке, я присмотрю за ним. Теперь, когда Линторфф ослаблен, тебе нужно сосредоточиться на устранении угрозы, которую он представляет для наших планов. Мы добивались этого почти двадцать лет. Как только Линторфф даст слабину, мы выкинем его с рынка. Весь Орден держится на нем. — Он держится и на моем Гунтраме, высасывая из него жизнь. * * * Гунтрама одолевали сомнения. Хотелось верить, что Конрад примет их разрыв и оставит его в покое, позволив детям видеться с ним, но внутренний голос не давал ему забыть прошлое. «Разве он не выставил тебя из квартиры в Буэнос-Айресе? Разве не приставил он двух телохранителей следить за тобой? Разве не изнасиловал он тебя, чтобы показать тебе «твое место и долг»? Разве не отобрал он у тебя детей, когда ты отказался выполнять его приказы? Разве он не трахал эту женщину у тебя под носом? И разве это не он поверил в то, что ты педофил?» Гунтрам зажмурился и надавил на глазные яблоки, чтобы сдержать подступающие слезы. Хватая ртом воздух, он ослабил галстук. «А может, и хорошо… Сердечный удар — и всё закончится. Но вряд ли тебе так повезет». — Вы нормально себя чувствуете, сэр? — спросила секретарша, ставя перед ним чашку с дымящимся чаем. — Да, всё в порядке, спасибо. Просто не выспался. — Вам принести аспирин? — Нет, спасибо. Он проводил ее взглядом, думая о том, что «цивилизованный разрыв» — это выдумка из романов. «Конрад никогда не позволит мне начать новую жизнь. Он считает инцидент с Мончениго незначительным по сравнению с тем, что было раньше: его всего лишь поймали на шалости. Скорее всего, он думает, что я сегодня немного поистерю, а завтра вернусь домой, смиренно выслушаю выговор от Фридриха и стану послушным как котенок. Гунтрам достал свой новый мобильный телефон и поморщился — он казался слишком большим. «Теперь та штука, которую я больше всего ненавидел у Конрада, — часть моей жизни. Проклятый "блэкберри"». Он нашел номер Сибилл и нажал вызов. К его огромному облегчению, Сибилл была свободна и не возражала с ним поговорить. Запинаясь, Гунтрам сказал ей, что решил уйти от Конрада и что его юрист, Николя Лефевр, считает, что ему стоит поискать работу подальше от герцога и, возможно, у нее… — Конечно же, да! Мне нужен человек для проекта «Протянем друг другу руки», и ты подходишь идеально: говоришь по-испански и знаком с идиосинкразией латиноамериканцев. — Но я ничего не знаю об одежде, Сибилл. Я хлопок от шелка не отличу! — И не надо. За это отвечает куратор проекта, Мэри Волленкрафт — может, ты ее видел в Цюрихе на открытии магазина. В своем деле она хороша, но она впадает в безумие от общения с местным правительством и отсутствия дальновидности у латиноамериканских партнеров. Можешь себе представить, мы предложили им поделить прибыль от коллекции, а они предпочли установить нам такие же цены, как для туристов?! Это немыслимо! — Они не обязаны вам верить. Вы будете не первыми гринго, которые их обманули, Сибилл, — мягко сказал Гунтрам. — Нет, они думают, что я буду давать им деньги просто потому, что они бедные; но так дело не пойдет, дорогой. Они должны заработать их. Приезжай в Париж, и мы поговорим об этом. — Сибилл, я не уверен, что смогу много ездить. Доктор запретил мне напрягаться. Я думал найти работу иллюстратора. — Почему бы тебе не приехать в Париж и не побыть со мной? Мы бы всё обсудили. У меня забронирован для тебя билет на вечерний рейс. — Мне нужно сегодня вернуться в Цюрих. Я никому не сказал, что уехал. Я должен поговорить с детьми. — Хорошо, тогда увидимся 27-го, дорогой. После разрыва нет ничего лучше, чем Париж. Я была замужем за Линторффом и хорошо знакома с этим типом людей. — Я не знаю, как теперь всё пойдет, Сибилл, — вздохнул Гунтрам. — Тебе требуется передышка, чтобы подумать. Но в Цюрихе у тебя это не получится. — Вы правы, Сибилл, но мне нужно еще немного времени. — Приезжай в понедельник. Моя секретарша Хелен всё организует. — Ладно, думаю, что к понедельнику все улажу. Спасибо. * * * Гунтрам сошел с поезда, чувствуя себя еще более вымотанным, чем до этого. Дети, должно быть, отучились час назад и их отвезли в замок, так что не было смысла бежать бегом в квартиру. «Кто знает, увижу ли я их когда-нибудь снова», — подумал он и решил добраться до дому пешком. Ему нужно было много чего обдумать, и он пошел по деловой и элегантной Банхофштрассе. Вид больших деревьев успокаивал, напоминая Гунтраму Буэнос-Айрес, разве что за исключением трамваев. Он старался не думать о детях, но это плохо получалось — их образы были отчеканены у него в мозгу. «Николя прав, ради них я мог бы приползти обратно к Конраду, но что потом? Я прощу его, и мы начнем сначала? Как скоро возникнет следующая проблема? Ему понадобилось всего три недели, чтобы найти себе другого». Он прошел мимо кондитерской «Sprüngli», глядя в витрины и вспоминая, как он приводил сюда детей, чтобы съесть кусок торта, или сбегал сюда с Гораном в рабочие часы (и хранил это в секрете) за вишневым пирогом. «Даже Горан иногда устает от Конрада. Как мог Николя сказать такое о нем? Горан — прекрасный друг, я не хочу ссориться с ним из-за Конрада. Он не позволит мне работать «на масонов», как он их называет, но мне же надо на что-то жить». Вспомнив, что у него теперь новый номер телефона, он свернул на Бёрзенштрассе и прошел еще пятьдесят метров до «Линторфф Приватбанка». Охранники удивились, чего это он разгуливает без охраны, но дверь ему открыли. Гунтрам подошел к молоденькой блондинке на рецепции, и она встала со стула, приветствуя его. — Клара, пожалуйста, не беспокойтесь. Вы не могли бы потом передать эту карточку Монике? — спросил Гунтрам, достав визитку и накарябав на ней цифры. — Это мой новый номер, сообщите его, пожалуйста, также и в административный отдел. — Хотите подняться наверх, сэр? — заметно удивившись, спросила она. — Нет, спасибо. До свидания, Клара. В шоке глядя на карточку, Клара начала понимать, почему герцог сегодня весь день был в ужасном настроении и на всех гавкал — от доктора фон Кляйста до парня, разносящего кофе. «Только не снова, пожалуйста! Когда мистер де Лиль теряет терпение с герцогом, тот становится невыносимым. Теперь я понимаю, почему мне пришлось идти за «Ролексом»! Герцог опять что-то натворил! Дурная свинья!» Она вздохнула и попросила коллегу подменить ее: — Мне срочно нужно поговорить с миссис Делер. * * * Гунтрам еще не успел разобрать пакет из магазина, как зазвонил мобильник. Он вздохнул, готовясь к надвигающейся ссоре. — Где тебя носило целый день?! — рявкнул Конрад, не дав Гунтраму даже поздороваться. — Я уезжал. Встречался с моим юристом в Женеве. С Николя Лефевром. Он пришлет тебе в банк документы для закрытия всех счетов, которые у меня есть. Деньги вернутся в твое распоряжение, разумеется. Мне от тебя ничего не надо. — Гунтрам, не делай этого! Ты не можешь бросить детей! Если ты сердишься на меня, возвращайся домой, и мы обсудим все между собой. — Нет, говорить с тобой бесполезно; ты солжешь, а я опять куплюсь на твою ложь. Всё, хватит. — Maus, пожалуйста, еще раз подумай, что ты делаешь. Я зайду к тебе, и мы сможем поговорить лично, не по телефону, без криков. Карл и Клаус очень скучают по тебе. Я сказал им, что ты уехал на один день. — Кричишь здесь только ты, — жестко уточнил Гунтрам. — Хорошо, заходи сюда, и поговорим. Но я всё твердо решил. Конрад нажал отбой и спрятал лицо в ладони. Никогда еще Гунтрам не был с ним так холоден. Словно у него уже не осталось никаких чувств. Это гораздо хуже, чем когда его котенок злился на него. Конрад понимал, что снова предал его доверие и на этот раз Гунтрам вел себя совершенно иначе — за один день купил защищенный от прослушивания телефон и переехал. «Я убью Марчелло, когда найду его! Проклятая крыса! Кто ему заплатил?» — Моника, сегодня я уйду рано. Пусть машина будет готова через десять минут. * * * Гунтрам ставил молоко в холодильник, когда в дверь позвонили. «Прошло всего двадцать минут. Вряд ли это он». Но это был Конрад. Он стоял у двери, бледный и изможденный после бессонной ночи, не поднимая глаз на Гунтрама. — Входи, пожалуйста, — сказал Гунтрам. — Хочешь чего-нибудь выпить? Разговор может занять время. — Что у тебя есть? — спросил Конрад, подумав, что если Гунтрам ему что-то предлагает, значит, шансы хоть немного, да повышаются. — Чай. — Хорошо, спасибо. — Пойдем в гостиную, поговорим там. Конрад сел в одно из черных кожаных кресел рядом с большим диваном, обтянутым бордовой жаккардовой тканью, и осмотрелся. У противоположной стены стоял французский камин с теми самыми петухами, по сторонам от него — мягкие светлые кресла. Большие окна уже были зашторены. «Хорошее место для него, если ему нужно время, чтобы успокоиться», — подумал Конрад. Его глаза следовали за Гунтрамом, пока тот ставил поднос с двумя чашками и чайником со словами: «Хороший сервиз еще не распакован, извини», и разливал чай, точно зная, что Конраду не надо класть сахар и добавлять молоко. Внезапное ощущение одиночества сдавило Конраду грудь, словно смертоносная змея. Он взял чашку и держал ее в ладонях, пока Гунтрам наливал чай для себя, «с двумя кусочками сахара и без молока», и садился в другое кресло — не на диван рядом с ним, как надеялся Конрад. — Я ничем не могу оправдать свое поведение, Гунтрам. Всё, что этот человек сказал тебе, правда. Мы переспали тогда, в декабре, после приема. Я ужасно сожалею и до сих пор не понимаю, что на меня нашло, почему я сделал такую глупость. Я обидел тебя, хотя меньше всего на свете я хочу тебя обижать. — Ты хотя бы не лжешь мне, — тихо проговорил Гунтрам, чувствуя, что рана снова открывается. — Я поклялся, что больше никогда не буду тебе лгать, Maus. Это была ужасная ошибка. Пожалуйста, прости меня. — Я больше не могу тебе доверять, Конрад. С самого начала всё пошло не так. Если ты переспал с Марчелло, это значит, что дома ты не получаешь того, что тебе нужно. Мы оба виноваты, но по-разному. Мне никогда не нравился твой образ жизни, я принял его только из-за тебя. Твой мир — не мой, и я хочу вырваться из него. Я больше не желаю видеть тебя. — Гунтрам, ты не можешь бросить моих сыновей! Они любят тебя больше, чем меня. — Мы оба знаем, что ты заберешь их у меня через несколько недель, — удрученно сказал Гунтрам. — Через три месяца после того как мы разошлись в прошлый раз, ты попросил моего прощения, и когда я отказался тебя прощать, ты стал обращаться со мной как с собакой. Мы скоро возненавидим друг друга как тогда. — Нет, я не могу тебя ненавидеть, Гунтрам. Ты — единственное хорошее, что есть в моей жизни. Ты и Клаус с Карлом. Клянусь, я никогда больше такого не сделаю! Пожалуйста, Гунтрам, я знаю, что не могу тебя просить об этом, но, пожалуйста, прости меня. Детям будет очень плохо, если ты уйдешь. — Я остаюсь здесь, Конрад. Они могут приходить ко мне, когда захотят, в любое время. Всё зависит от тебя, — отвечал Гунтрам, уставившись в ковер. — В пятницу я лечу в Париж на собеседование с Сибилл фон Липпе по поводу работы. — Зачем? — Мне нужно зарабатывать на жизнь, Конрад. Моя карьера художника под вопросом после скандала в Лондоне. Теперь я получаю деньги только за иллюстрации и надеюсь найти себе занятие в этой области. Сибилл предложила помогать одному из ее менеджеров, но тогда мне придется летать в Латинскую Америку несколько раз в месяц. — Тебе не нужна такая работа, и ты это знаешь. Я всегда тебя поддержу. — Я хочу обходиться своими силами, Конрад. Не хочу зависеть от тебя и быть твоей марионеткой. — Ты никогда не был моей марионеткой! Ты не можешь прыгать с одного самолета на другой, бросив здесь детей! Гунтрам, Остерманн верит в твой потенциал; через несколько недель лондонское происшествие забудут. Устрой выставку с Фолькером в Берлине или в Париже и увидишь, ты получишь заказов больше, чем сможешь выполнить. — Мне нужно полностью с тобой порвать. — Я возьму на себя все твои расходы, в том числе медицинские. Это логично, если дети приходят сюда каждый день. Тебе не нужно об этом беспокоиться. Пожалуйста, не вмешивай сюда юристов. Они только создадут проблемы между нами. Давай все решим сами, — умоляюще сказал Конрад. — Прости меня и дай мне новый шанс. Я пытаюсь измениться, но это не так легко. — Леопард не может избавиться от своих пятен, Конрад. — Я готов что угодно стерпеть от тебя, лишь бы доказать, что хочу исправиться. Клянусь, я никогда больше не сделаю такой глупости. Я поклялся не лгать тебе снова, и вот я говорю тебе правду. — Конрад, мы не можем жить вместе. — Пусть мальчики приходят сюда после школы, если ты не хочешь жить дома. Я буду забирать их после работы. Но только не отказывайся от своих прав на них. Кто о них позаботится, если со мной что-то случится? Им никто не нужен, кроме тебя. — Я люблю их больше всего на свете, но жизнь с тобой в конце концов убьет меня. Я уверен в этом. Услышав это, Конрад рвано вздохнул и в ужасе взглянул на своего котенка. Но его здравый смысл говорил ему, что Гунтрам прав. Он склонил голову, словно признавая поражение. От боли в глазах Конрада Гунтрама снова охватила печаль. Он опустил глаза, изучая цветочный узор на ковре, и вздрогнул, когда руки Конрада легли ему на колени, и тот опустился перед ним ниц, спрятав лицо у него в коленях, и зарыдал, как брошенный ребенок. — Конрад, не плачь, — просил Гунтрам, гладя его по волосам, чтобы успокоить. — Ты знаешь, что это к лучшему. Мы не можем больше быть вместе. — Я люблю тебя, и если ты уйдешь, я этого не перенесу. Всё, что я хочу, это быть с тобой до моего последнего вздоха, — давясь рыданиями, проговорил Конрад. — Ты единственный человек, который любил меня самого по себе, и я всё испортил! Пожалуйста, не бросай меня. Позволь мне хотя бы остаться твоим другом! Ты мне нужен, как никто и никогда! — он до боли стиснул коленки Гунтрама, но тот не стал отодвигаться, понимая, что Конраду нужно избавиться от напряжения. Он гладил Конрада по волосам, слушая его мучительные рыдания. * * * — Как долго они там? — спросил Горан у двух вытянувшихся перед ним в струнку телохранителей. — Сорок три минуты, сэр, — быстро ответил старший. — Хорошо. Сейчас поезжайте домой. Вы здесь больше не понадобитесь. Телохранители удивленно переглянулись, но предпочли не возражать Горану Павичевичу. «Если герцог там так долго, то, значит, есть вероятность, что на этот раз ему удастся всё уладить. В прошлый раз Гунтрам послал его к черту меньше чем за двадцать минут». * * * Гунтрам не знал, что еще ему сделать, чтобы успокоить Конрада; его решимость и гнев таяли с каждым новым всхлипом. — Конрад, не плачь. Не надо, милый, — вырвалось у него. — Давай еще раз поговорим, — прошептал он, когда рыдания стихли. Он сунул ему платок и держал руку на его плече, пока Конрад вытирал слезы с лица. — Не надо так, мой друг, — повторил он, сам слыша, как неестественно звучат эти слова. — Я люблю тебя, Гунтрам. — Я тоже люблю тебя… — и прежде чем Гунтрам успел добавить «но…», Конрад рванулся к нему и стал целовать его с ничем не сдерживаемой страстью, вжав его в кресло и крепко схватив за талию, чтобы не вырвался. Гунтрам позволил Конраду терзать свой рот, пытаясь справиться с собственным желанием, но когда его язык почувствовал соленый вкус слез, он утратил всякую способность соображать и стал отвечать на поцелуи, чтобы унять боль Конрада. «Я не способен сделать ему больно, даже когда хочу этого», — подумал Гунтрам. Они несколько минут молча целовались, прерываясь лишь на то, чтобы глотнуть воздуха. Гнев исчез. Гунтрам обвил руки вокруг шеи Конрада и едва заметил, что его подняли, — настолько он увлекся поцелуями. — Правая или левая? — услышал он глубокий голос, пророкотавший над ухом, и на секунду растерялся. — Спальня. — Налево. Да-да, сюда, — пробормотал он и снова принялся целовать Конрада; сейчас Гунтрама не интересовало ничего, кроме его рта. — Вторая дверь, — добавил он, но его уже бросили на постель, и руки сами принялись лихорадочно дергать пиджак Конрада. — Полегче, котенок. Я хочу дожить до шестидесяти четырех, — усмехнулся Конрад, расстегивая Гунтраму пуговицы и целуя кожу на груди. Он наслаждался тем, как тот привычно выгибает спину, подставляясь под его поцелуи. «Неважно, сколько лет мы вместе, он сводит меня с ума так же, как и в первый раз», — думал Конрад, пока его язык играл с розовыми бугорками сосков, а руки сражались с ремнем. Гунтрам под ним извивался, тоже пытался избавить его от ремня. Последней связной мыслью Конрада было, что надо отодвинуть Гунтрама подальше от края постели, если они не хотят свалиться на пол. * * * Они лежали рядом, Гунтрам пристроил голову Конраду на грудь, а Конрад обнял его, чтобы защитить от сквозняка. — Давай залезем под одеяло, котенок, — предложил он. — Не устраивайся, Конрад. Я хочу есть. — Хочешь куда-нибудь сходить? — Нет, я слишком устал. Можешь поужинать здесь, если хочешь, — Гунтрам стал собирать вещи, чтобы снова одеться. Он старался не обращать внимания на Конрада, который, приподнявшись, целовал его в шею, надеясь заманить обратно в постель и получить приглашение ночевать. Гунтрам вздохнул и подавил вспышку удовольствия — Конрад поцеловал его в загривок и поиграл языком с мочкой уха. Высвободившись из медвежьих объятий, Гунтрам встал и пошел принять душ, перед тем как одеваться. Он закрыл дверь и, усталый и разбитый, прислонился к белой стене. В этот момент он осознал, что не может оставить Конрада, но в то же время он не мог забыть пьянящее чувство свободы, охватившее его сегодня, когда он один ехал в поезде, один шел домой, сам покупал продукты. Он включил душ и позволил воде очистить его тело, смыть слезы и заглушить рыдания. Потом почистил зубы и оделся в мятые рубашку и брюки. Причесываясь, он стал успокаиваться, руки перестали трястись. Он вспомнил, что надо достать еще одно полотенце — если Конрад тоже захочет помыться, и оставил его на столике рядом с раковиной. Уже не такой напряженный, он открыл дверь и смущенно отвел глаза, увидев полураздетого Конрада. — Я там положил полотенце, если захочешь принять душ, — сказал он и сбежал на кухню. «Тот, кто сказал, что хороший секс — лучший способ решить проблемы, был идиотом. Гунтрам сейчас еще дерганей, чем до этого, — подумал Конрад и поднялся с постели, чтобы освежиться и переодеться. — Совершенно очевидно, что меня накормят ужином и через час-два выпроводят вон. Он действительно простил меня, или это одна из его уловок? Роже любил делать мне больно, а Гунтрам любит сводить меня с ума. Сначала он отталкивает меня, потом утешает и искренне чувствует себя виноватым за то, что сделал, а затем начинает ненавидеть себя за то, что простил и любил. Нужно выяснить, что творится у него в голове, потому что проблема с Мончениго — это лишь вершина айсберга». Конрад вздохнул и огляделся по сторонам. «Совсем не то, что я ожидал увидеть. Довольно мило и со вкусом. Конечно, квартира очень мала, но мебель неплохая — никакой дешевки. Он держит всё в идеальном порядке, даже банки с томатами выстроены рядами. Гунтрам — добрейший человек, какого я только встречал, но ужасный невротик. Неважно, сколько раз я его убеждал, он всегда будет бояться одиночества, но в то же время искать в нем спасения от перенапряжения. Ему нужно чувствовать себя частью чего-то, но в то же время, когда он не выдерживает давления, то сжигает все мосты и сбегает. Я должен разобраться, что за мысли сейчас варятся у него в голове». * * * Сильные руки, обвившие его талию, и собственнический поцелуй заставили Гунтрама дернуться в сторону, но Конрад быстро пресек побег. «У него был нож в руках, но он им не воспользовался. Значит, я на верном пути», — подумал Конрад и успокаивающе пробормотал: — Пахнет вкусно… — На многое не надейся. Это макароны с соусом из базилика. Боюсь, ничего особенного, — ответил Гунтрам и снова стал резать помидоры с огурцами. — Это гораздо больше того, что я умею делать на кухне, Maus, — осторожно сказал Конрад, употребив ласковое прозвище, чтобы прощупать почву. Реакции не последовало. «Отлично, он больше не психует, наступила депрессивно-виноватая фаза. Я всё еще могу вернуть его». Он поцеловал Гунтрама в макушку и сел за стол, где стояли две тарелки, одна напротив другой. Гунтрам повернулся к нему спиной, притворяясь, что полностью поглощен готовкой. Он положил макароны в кастрюлю, чтобы смешать их с соусом. Конрад молчал, пока Гунтрам выставлял на стол две дополнительные тарелки и салатницу, изо всех сил избегая его взгляда, а потом быстро спрятался за кастрюлю. «Когда-нибудь тебе всё равно придется посмотреть мне в глаза, Гунтрам». Конрад взял бутылку вина и открыл ее, чтобы вино подышало, перед тем как его разливать. — Вино посоветовал Жан-Жак, так что должно быть хорошее, — пробормотал Гунтрам смущенно и испуганно, потому что ему надо было раскладывать еду по тарелкам и садиться напротив Конрада. Ему предстоял нелегкий разговор или даже «переговоры» с его «консортом». — Он оставил мне полный перечень того, что нужно купить, и две свои книги, — добавил он нервно. — И еду в пластиковом контейнере для меня дома, — пожаловался Конрад. — Такова цена известности, Конрад. — У тебя тут всё не так, как я думал. Всё очень хорошо устроено. — Это заслуга Элизабетты и Фридриха. Я только ходил за ними хвостом и оплачивал счета. Фридрих отправил мой портрет Че Гевары в мастерскую, чтобы его вставили в раму. Конрад облегченно рассмеялся — Гунтрам проявлял желание разговаривать, хотя и боялся. — В Буэнос-Айресе у тебя такого не было. — Я собирался купить его, как только накоплю достаточно денег, — Гунтрам выдавил улыбку и снова уставился на макароны, играя вилкой. — У меня только такие — детям легче их есть. — Все хорошо, Гунтрам, — мягко сказал Конрад и решил дать передышку своему котенку, заметив, что он немного успокоился и начал есть. «Он как комок нервов. И люди еще говорят, что у меня взрывной характер!» Он ел медленно, чтобы Гунтрам расслабился, и заметил, что тот сделал всего несколько глотков вина, предпочитая воду. «Сколько же ты сегодня принял таблеток, что так осторожен с вином?» Он терпеливо выжидал, краем глаза наблюдая, как Гунтрам расслабляется и рассеянно смотрит в окно на огни в домах. — Гунтрам, пожалуйста, скажи мне, что я делал не так в последние месяцы. Между нами уже была напряженность до того, как я ошибся с Марчелло. Моя связь с ним заставила тебя взорваться, но недовольство тлело и до этого. Я могу что-нибудь сделать, чтобы решить эту проблему? — Я не могу с тобой жить. Не уверен, смогу ли снова тебе доверять. Когда доверие потеряно, его уже не вернуть. — Мне очень стыдно за мои поступки. Я был полным кретином, но ты должен простить меня. Пожалуйста, возвращайся домой. — Не хочу. Сегодня я впервые за долгое время почувствовал себя свободным. И не хочу, чтобы меня снова посадили в золотую клетку и следили за каждым моим шагом. Свобода — волнующее чувство. Я не желаю возвращаться в твой мир — там я схожу с ума. Я никогда не был его частью. — Гунтрам, я тот, кто я есть, и не могу это изменить, как бы сильно этого ни хотел. У меня множество обязанностей, и в настоящее время меня некем заменить. Мне нужно, чтобы ты был рядом. — Я знаю и чувствую себя ужасно, что подвел тебя, но выбор такой: твой мир или моя жизнь. На очередном твоем приеме у меня сдадут нервы, и я пошлю к черту какого-нибудь важного гостя или ударю одного из твоих банкиров по лицу. — Я понимаю, Гунтрам. Что я могу сделать, чтобы ты чувствовал себя лучше? Хочешь пожить здесь один несколько недель? Мальчики могут проводить у тебя вторую половину дня, а я буду забирать их домой. — Ты сам сказал, что у тебя много общественных обязанностей. — Нахуй их всех, если из-за них я потеряю тебя! — бросил Конрад, и Гунтрам вытаращил глаза — он за всё время их знакомства никогда не слышал, чтобы Конрад ругался. — Я почищу свое расписание на ближайшие два месяца и буду проводить вечера с тобой, если, конечно, ты примешь меня. — Да, — не задумываясь, ответил Гунтрам. — То есть я хотел сказать, ты можешь оставаться, если готов есть такое, как сегодня. — Я готов, — сказал Конрад и посмотрел прямо в глаза Гунтраму. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы позволить Ордену вмешиваться в наши отношения. У меня сейчас неприятности, и ты нужен мне, как никогда раньше. Если мои люди слишком прессуют тебя, то это потому что мы столкнулись с серьезным неповиновением некоторых Komturen («комтуры» .— нем.) Несколько недель назад был убит мой человек в Португалии. Это объявление войны. — Кто такие Komturen? — озадаченно спросил Гунтрам. — Военачальники. Они — основа моей власти, Гунтрам. Одного из них ты видел. Помнишь того человека в Венеции? Того, в кафе, который сказал, что ты стоишь нескольких миллионов? Он босниец, контролирует наркооборот и торговлю оружием в этом регионе. — Понятия не имел. — Подробности тебе знать не нужно, но некоторые колумбийские драгдилеры хотят порвать с нами и работать на американцев. Своей атакой на моего комтура они объявили мне войну, и я собираюсь вернуть удар со всей доступной мне мощью. Этим займется Горан, поскольку тот комтур был его родственником. — Ты хочешь сказать, что… — ужаснулся Гунтрам. — Но ты говорил, что у тебя нет интересов в Латинской Америке! — В Латинской Америке нет комтуров. Мы делим рынок с русскими, американцами, японцами и китайцами. Когда колумбийцы пытаются продавать свой товар там, они должны платить нам за использование наших маршрутов и проводить свои прибыли через нас. Либо соблюдай наши правила, либо торгуй где-нибудь еще. Мои комтуры уже были недовольны, что я позволил некоторым русским вести дела на нашей территории, и я не могу позволить самовольничать еще и колумбийцам. У нас уже и так есть множество проблем с юными гангстерами, которые желают освоить нашу территорию. В какой-то момент их беспредел переполнит чашу терпения местных политиков, и нам придется их уничтожить. У Горана большой опыт в этой области. — Но ведь за тебя ежегодно голосуют. Почему ты тогда говоришь, что они обладают какой-то властью? — За меня голосуют каждый год, и я достаточно осторожен, чтобы прислушиваться к жалобам, поступающим от ассоциатов, и делаю всё, что в моих силах, чтобы помочь им, но окончательная власть в руках у моих людей на местах. Мне нужны ресурсы комтуров, чтобы поддерживать себя, а им нужны мои связи, чтобы оставаться там, где они есть. Мне приходится быть сильным лидером, если я хочу держать эту мразь под контролем. Они не верят в наши идеалы, и для их алчности мы всего лишь средство, чтобы достичь власти и богатства. — Почему ты так сильно ненавидишь масонов, Конрад? — Они — наши настоящие враги. Плевок в лицо нашей Церкви. Они используют наши символы в своих сатанинских обрядах. — Конрад, они не сатанисты. Просто люди в странной одежде, верящие в Свободу и Разум и собирающиеся тайно — в точности как наши ассоциаты. — Они сатанисты с того самого момента, как уверовали, что стоят выше нашего Господа, Гунтрам. Они хотят уничтожить наши ценности — уважение, послушание, самопожертвование и веру. Эти беззаконные времена — результат их работы за много веков. Куда делось чувство принадлежности к общине? Почему всему назначена цена? Им нужно послушное общество, маленькое, которым легко управлять. Почитай «Остров» Олдоса Хаксли, и ты поймешь их Утопию. Люди — всего лишь скот, их надо держать удовлетворенными и под кайфом весь день напролет. Дать людям небольшой достаток, чтобы они радовались и забыли о действительно важных вещах. Заставить их работать, как роботов, чтобы они могли больше покупать. Семей больше нет, старики в домах престарелых, дети в школе или у телевизора. Мы сейчас имеем дело не с людьми, а с массами. Посмотри, в каком оцепенении находились люди в самый разгар худшего финансового кризиса за несколько веков: никто не жаловался, никто не удивлялся, как же так случилось. Никто не кричал, никто не возмущался и не призывал к ответу людей, из-за которых они потеряли дома и работу. — Конрад, в средние века было не лучше. — Я не говорю, что было лучше, но люди знали свое место в жизни и были гораздо счастливее, чем сейчас. Человек был частью своей семьи, города, общины. Его не мучили амбиции, и никто не бомбардировал его вещами, которые ему не нужны вообще. Хотя людям жилось тяжело, но у человека был надежный якорь, удерживающий его у края. В то время люди жили коллективным разумом, а теперь нашими действиями управляет индивидуализм. Я всего лишь хочу, чтобы люди осознали, что их жизни и души забрали в обмен на плоский телевизор. Система, которую они создали, приведет к полному разрушению нас как общества, когда природные ресурсы иссякнут. — Почему ты мне никогда этого не говорил? Я смотрю, как ты разговариваешь с этими ублюдками на их языке, и мне тошно. А ты, оказывается, даже не веришь в то, что им говоришь. — Теперь ты видишь, как глубоко масонское мировоззрение просочились в наши мозги? Если бы я сказал кому-то, что мы должны жертвовать и любить друг друга, меня бы на следующий же день выгнали взашей с моего места. Приходится говорить им, что нам нужно отказаться от части наших доходов, чтобы сохранить здоровую социальную обстановку и предотвратить недовольство масс. Большая часть средств Фонда идет в миссии, потому что мы верим, что образование — единственный способ изменить положение вещей. Я вовсе не хочу превратить всех в католиков, я просто надеюсь, что они научатся нашим ценностям и станут дорожить реальными вещами — семьей и добрым именем. С тех пор как ты появился в моей жизни, ты показал мне все эти ценности в действии, и я сумел наконец понять, почему Господь позволил мне сосредоточить в своих руках такую власть за такое короткое время. Я всегда считал тебя даром мне от Господа и благословением для нашего Ордена. Ты даришь мне ясность и умиротворение, каких я не знал раньше. Ты — один из моих лучших советчиков, Гунтрам. — Я? Конрад, я даже не знаю, что делать со своей собственной жизнью! — Я тебе не верю. Ты всегда знаешь правильный путь. Ты нужен мне не для того, чтобы говорить, что мне делать, а для того, чтобы показать мне, как быть справедливым и милосердным к окружающим. Я могу начать войну против наших врагов, но я нуждаюсь в твоей поддержке, чтобы чувствовать, что Бог на нашей стороне, Гунтрам. — Конрад, ты мне никогда этого не говорил. — Я думал, ты знаешь. — Нет, — ошеломленно сказал Гунтрам. — Я и представить себе не мог. — Я всегда говорил, что ты живешь на другой планете или попал сюда из другой галактики, — сказал Конрад, и Гунтрам нервно улыбнулся. — Я бы хотел жить там, потому что именно так представляю себе Рай. Гунтрам онемел, у него закружилась голова, и пришлось вцепиться в край стола. — Нам надо было давно поговорить, Конрад. — Мне это нелегко дается, Maus, — смущенно признался тот. — Я боюсь сказать при тебе что-то глупое или избитое. — Как и я. — Ты прощаешь меня? — Да, но в следующий раз, если ты устроишь что-нибудь подобное, я надеру тебе задницу. — Фридрих уже влепил мне пощечину, когда я ему признался. Это был самый унизительный момент в моей жизни. — Молодец, — пробормотал Гунтрам, но протянул руку над столом и накрыл ладонь Конрада. — У меня есть вторые ключи, возьми их. — Гунтрам, меня беспокоит, что эти люди слишком близко к тебе подобрались. Боюсь, они могут использовать тебя против меня. — Я поговорю с Николя и попрошу его остановить все юридические действия против тебя, но ты не будешь выбирать мне друзей, Конрад. Больше доверяй моим суждениям. Я не ребенок! — Нет, но ты слишком хорош и добр. Чем ярче окраска, тем ядовитей змея, милый. Если ты устал, сделай передышку, обдумай всё, приди в себя. Я смогу жить с этим, зная, что ты меня любишь. — Вспомни эти слова, когда завтра будешь здесь есть. Последний раз я видел сырого цыпленка больше семи лет назад, — улыбнулся Гунтрам. — Не смотри на меня так испуганно. Горан знает много хороших фирм по доставке еды. — Я только подумал, могу ли рассчитывать на десерт, и всё. — Доктор сказал, что мне сейчас можно только один раз в день, Конрад. Я уже не такой выносливый. — Bitte? (прошу прощения? — нем.) О, нет. Я имел в виду что-нибудь сладкое. — Яблочный или клубничный йогурт? Есть «Веселая корова». Любимая марка Клауса, — предложил Гунтрам, но Конрад скривился. — Даже мороженого нет? — Ничего. — Может, закажем доставку пирогов? — Не знаю. Нужно спросить у Горана. Уже почти десять вечера. * * * Горан с ухмылкой повесил трубку. Если людям понадобилось мороженое в такой час, это может означать только одно: потребность в глюкозе после секса. «Нужно сказать Гунтраму, чтобы держал коробку шоколада про запас. Это удобно. Герцог только что избавил себя от разгромного выговора за свой идиотизм. С чего бы эта крыса Мончениго вдруг взялся за моего братишку? Он мог бы получить гораздо больше, если бы шантажировал герцога. Я должен выяснить подоплеку. Эти масоны, словно волки, что кружат вокруг ягненка, и нет ловушки достаточно большой, чтобы держать их подальше». * * * Кто бы знал, чего ему стоило вести себя дружелюбно и понимающе, когда Гунтрам сообщил ему, что он поговорил с Линторффом и они решили пожить отдельно некоторое время, пока его мальчик не почувствует себя комфортно в его окружении. — Мишель, я знаю, что причиняю вам беспокойство, но я хочу попробовать ради детей. Конрад искренне жалеет о том, что сделал, и хочет исправиться. Если я сожгу все мосты, мы оба всё потеряем, и дети будут незаслуженно страдать. Я всё ещё люблю его. — Ты уверен, что хочешь именно этого, Гунтрам? — Я должен попытаться еще раз. Я останусь в своей квартире, буду проводить время с детьми, а вечером он станет их забирать домой. Сейчас это наилучший вариант для нас. — По словам Николя, еще вчера ты был уверен в другом. — Да, и я до сих пор не знаю, правильно ли делаю, но мы должны попробовать. Вы бы его слышали! Конрад совсем не такой, каким его представляют люди! «О да, Линторфф — садист и социопат с симптомом мистического бреда, — захотелось крикнуть ему, но он прикусил губу, чтобы сдержаться. — Успокойся, Жером, это временная неудача, ты на коне, и это всё, что сейчас важно. Игра еще далека от завершения». Он вздохнул и сказал: — Очень хорошо, Гунтрам, не думай больше об этом. Я скажу Николя всё остановить, но тебе нужно подумать о предложении мадам фон Липпе. Это очень интересный проект, и твое участие могло бы ей очень помочь. — Да, я лечу в Париж в пятницу. — Прекрасно. Возможно, мы тоже сможем увидеться, но не могу ничего обещать. Я сейчас занимаюсь двумя большими слияниями, и это настоящий кошмар. — Мне бы очень хотелось встретиться с вами лично, Мишель. — Посмотрим, что можно сделать, — весело сказал Лакруа. — До свидания, — он поспешил отключиться, боясь, что сейчас расколошматит трубку об стол. «Этот идиотизм наверняка достался ему со стороны Гуттенберг-Заксенов! Как можно верить словам человека, убившего твою семью? Гунтрам был таким умненьким ребенком. Что случилось с ним потом? Пара слезливых историй, акт покаяния, и он купился на всю эту чушь! Снова!» Мишель сделал два глубоких вдоха, чтобы успокоиться, потом еще два. Он поднялся из кресла и налил себе бокал коньяка. Он должен всё остановить, иначе ценные ресурсы будут потрачены впустую. «По крайней мере, я получил преимущество: теперь мне известны действия противника, — утешал он себя, доставая мобильный телефон из кармана. — В любом случае, он купил телефон «Sectera» и сказал мне звонить на него. Хорошо, это уже что-то». После двух звонков трубку сняли. — Здравствуйте, мистер Петров. Боюсь, что наши планы пока придется отложить. Остановите всё. — Что случилось? Я думал, у вас всё под контролем. — Гунтрам решил вернуться к Линторффу. — Это невозможно! Я видел его в Италии! Мальчик чуть не прыгнул в реку. Он был потрясен до глубины души. — Линторфф изобретательнее, чем вы думаете, мистер Петров. Он словно кошка — всегда приземляется на четыре лапы. Вы должны отозвать своих людей. Уверен, Линторфф сейчас ищет источник утечки. — Я решу эту проблему к вечеру, мистер Лакруа. Что будем делать? — Ждать и наблюдать. Это всего лишь медовый месяц. Теперь у меня есть неограниченный доступ к мальчику. Дайте мне свободу маневра. Гунтрама нужно направлять мягко и осторожно, иначе он делается упрямым, как осел. Это первое правило обращения с ним. ___________________________ Гостиная Гунтрама, как ее представляет Tionne Rogers http://4.bp.blogspot.com/-ek3E4t5u7a0/TyPXjULkkDI/AAAAAAAAAJg/13mFllY8xAw/s1600/Guntram+living+room.jpg