Заместитель 2-3

13 мая 2009 года Через четыре дня после их официального «разрыва» Гунтрам осознал, что в этот раз Конрад настроен серьезно. Он не звонил ему и даже не отвечал на СМС с просьбой встретиться. Карл и Клаус перестали приходить к Гунтраму в квартиру, и он решил держать дистанцию: детям не пойдет на пользу, если он эффектно появится у входа в школу. «Всё именно так, как предсказывали Мишель Лакруа и Николя Лефевр. Они действительно хорошо его знают. Он не дал мне возможности объясниться, а ведь я всегда выслушивал его оправдания, простил его неверность и даже взял вину на себя. Гунтрам, ты болван. Жалкий болван. Это хуже, чем стокгольмский синдром! Он делает со мной что хочет: я еду в Россию, чтобы поставить точку с Константином и начать заново с Конрадом, а он вышвыривает меня вон. Может, эти отношения вообще не должны были начинаться... Нужно просто жить дальше. Конрад так упрям, что никогда не простит меня и заставит страдать детей, потому что слишком горд, чтобы прощать». Гунтрам вздохнул и посмотрел на холст, над которым работал. «Бесполезно. Только напрасная трата материалов. Нужно обновить стиль, а здесь у меня это не получится. Время проглотить свою гордость и попросить помощи». Он набрал номер Мишеля Лакруа. «Я ненормальный, но я чувствую, что он, в отличие от Чано и Николя, не пытается задурить мне мозги. Не знаю почему, но его интерес ко мне кажется неподдельным». — Лакруа, — раздраженно гавкнул Мишель, в этот момент читавший сложное дело. На той стороне молчали. — Гунтрам? — Да, это я, мистер Лакруа, — очень тихо проговорил тот. — Простите, что отрываю. — Нет, ничуть. Что случилось на этот раз? Рассказывай. — Простите, что нагрубил вам. В тот день я был немного не в себе. — Не помню такого. Что-то пошло не так в России? Ты побывал у своего друга? — Да, и там все оказалось страшно запущенным. Пришлось заплатить за его могилу. Знаю, это глупо, но я не мог просто так взять и уйти, позволив гробокопателям выбросить его тело на помойку. Я даже пытался их подкупить, чем, конечно, не горжусь. — Ничего-ничего, в наше время юрист заменяет людям исповедника. Ты в порядке? — Думаю, да, — Гунтрам глубоко вздохнул. — Конрад порвал со мной. Поездка в Россию переполнила его чашу терпения. — Гунтрам, это ты, живя с ним, проявлял невероятное терпение. Николя рассказывал мне, как много тебе пришлось испытать. Мало кто вытерпел бы. Хочешь разобраться с ним? Я имею в виду, в суде. — Что? Нет, конечно, нет! Мне бы только закрыть счета и отказаться от обязанностей наставника. Он забрал у меня детей, и теперь я подумываю на некоторое время вернуться в Аргентину. Летом у одного из моих друзей будет свадьба, и я хотел бы остаться там на несколько недель, подумать, как жить дальше... Я все еще переживаю и скучаю по детям. — Гунтрам, я лично позабочусь о документах, — сказал Мишель. — Ты еще не до конца разобрался в себе, и, думаю, Николя слишком уж наседал на тебя. Давай сделаем всё не спеша. Я пока подготовлю документы для прекращения всех финансовых отношений с Линторффом, а потом поговорим о детях. — Да, было бы хорошо. — Что насчет квартиры? — Я поговорю с мистером Павичевичем, вдруг он захочет ее выкупить. Это самое малое, что я могу сделать после того как он продал ее мне на таких прекрасных условиях. Но, честно говоря, мне там нравится, и продавать ее не хочется. Я привык к городу, у меня появились друзья, мой агент тоже живет в Цюрихе. Хотя, возможно, он откажется от меня, потому что Конрад — его основной клиент. — Хорошо, не думай пока о квартире. Когда ты уезжаешь в Аргентину? — Свадьба в июне. Думаю снять на некоторое время меблированную квартиру. Я неприхотлив, и моя книга хорошо расходится. К тому же я недавно продал две картины за тридцать тысяч евро. Этого должно хватить на несколько месяцев, пока я не решу, что буду делать дальше. — Разве у тебя на банковском счете больше ничего нет? — Ну, там лежат деньги, которые оставил отец, я только продал золото, платину и часть драгоценностей. Горан посоветовал пока не трогать розовый и желтый бриллианты, а потом продать их на аукционе — там я получу больше. Картину я продавать не буду. Таким образом, у меня сейчас около €65 000 свободных денег на обычном счету и 700.0000 CHF (привожу цифры с точкой, как в оригинале, хотя, скорее всего, это 700 тысяч ИМХО. — Пер.) в сейфе и на «поросячьем» счете. Мишель рассмеялся, услышав такое название. — Да, у тебя действительно жирный накопительный счет. Николя говорил мне, что ты продал кому-то очень хороший портрет. — Да, но деньги не мои. Покупатель заплатил мне, но я договорился, что пожертвую их благотворительной организации в Аргентине. Я не хотел брать с него денег, но он настаивал. Так что я ни на что не жалуюсь. У меня нет финансовых проблем, и я могу работать. — Ясно. Очень хорошо, можно считать, что у тебя устойчивое финансовое положение. Я пришлю бумаги на следующей неделе, прочитай и подпиши их. — Я еще не до конца уверен. — Именно поэтому мы пока не идем на открытую конфронтацию. Ты был у своего врача? Все эти перелеты не идут тебе на пользу. — Мне нужно найти доктора попроще. Спасибо, что напомнили. — Я скажу моей секретарше поискать для тебя другую программу страхования здоровья. Она хорошо в этом разбирается. — Мишель, это лишние хлопоты для вас. Я сам найду кого-нибудь — вряд ли это так уж трудно. — Гунтрам, возможно, ты не осознаешь, что состоял в отношениях, основанных на принуждении. Жертва всегда понимает это последней и постоянно находит новые оправдания для поведения своего обидчика. Это порочный круг, и чтобы разорвать его, нужна посторонняя помощь. А если абьюзер обладает такой властью, как Линторфф, сбросить эти цепи еще сложнее. Я работаю юристом, потому что верю в справедливость, и моя кровь закипает, когда я вижу такие вопиющие примеры. Ты был практически ребенком, когда начал с ним жить, неопытным сиротой. Если я правильно помню, ты только что окончил школу, работал, учился и в один прекрасный день обнаружил, что живешь с ним. Он выбрал тебе университет, друзей и направлял твою карьеру. Потом ты захотел уйти, и он шантажировал тебя детьми. Если бы ты гнался за его деньгами, я бы сказал, что ты всё это заслужил, но ведь это не так. Ты и цента не взял из зарплаты, как сказал мне Николя, но выносил все унижения, которые и слуги терпеть не стали бы. Или я ошибаюсь? — Нет, — хрипло пробормотал Гунтрам. — Тебе нужна врачебная консультация или терапия, и я говорю это из лучших побуждений. Это ненормально — в двадцать семь лет жить так, как живешь ты. Вот скажи мне, ты закатил бурную вечеринку по случаю новоселья? — Нет, но это не понравилось бы моему соседу. — Те люди, которые жили там до тебя, каждый вечер устраивали дискотеки. Ладно. Ты приглашал к себе школьных друзей? — Я поддерживаю связь с одним или двумя. — Отчего так? Разве ты не закончил с отличием? — Да, но после школы мне пришлось работать. — Гунтрам, я не говорю, что ты должен пуститься в загул, как делают это некоторые молодые люди, но тебе нужно вести себя сообразно своему возрасту. Наладить общение со своими ровесниками, знакомиться с другими художниками. Многие из них проводят время друг с другом, даже работают вместе. Ты когда-нибудь участвовал в совместном проекте? — Нет, я только иллюстрировал книгу стихов моего кузена Эберхарда, но еще не знаю, что из этого выйдет. Мы неплохо с ним ладим. — Сколько ему лет? — Не знаю… Года тридцать три, наверное. — Вот это человек подходящего для тебя возраста. Не то что дряхлые пятидесятилетние старики. — Мишель, вам самому около шестидесяти, — улыбнулся Гунтрам. — Это не считается. Я для тебя в отцовской категории, — фыркнул Мишель и сразу посерьезнел. — Подумай над тем, что я тебе сказал. Обещаешь? — Хорошо, подумаю. — На следующей неделе я пришлю тебе документы. Сообщи мне, когда соберешься в Аргентину. До свидания, — Мишель повесил трубку, и Гунтрам снова подумал, насколько Лакруа любит покомандовать. * * * Приглашение было очень четким. Оно включало одного немецкого банкира в комплекте, и Гунтрам не знал, что делать. На самом деле ему хотелось повидаться со своим давним приятелем Мариано Бронштейном, но сваливаться как снег на голову на свадьбу, предупредив всего за несколько недель, было бы очень невежливо: 6 июня уже совсем скоро. «Я поеду в любом случае. Позвоню Мариано и спрошу его, найдется ли для меня место. Может, он там поставит отдельный стол для старых холостяков из школы. Надеюсь только, что Браун не придет. Вот это был настоящий идиот». Он набрал номер, напечатанный на карточке под именем друга. Сердце забилось быстрее. — Привет, Мариано, это Гунтрам, — сказал он, не дожидаясь ответа. — О, посмотрите-ка, кто тут у нас объявился! Как ты, Гути? Здорово тебя снова услышать! — Спасибо. Я тут подумал, что, если я проскользну на твою свадьбу? Знаю, я отказался, но мне действительно хочется приехать. — Да не проблема! У нас еще нет окончательного списка гостей. У меня много ребят из больницы, которые могут захотеть прийти. У Аниты то же самое с ее коллегами. А мама будет счастлива увидеть тебя, но будь осторожен, она ищет замену мне. У нее еще есть какая-то дальняя родственница вроде племянницы, и она твердо настроена выдать ее замуж, так что берегись. — У меня нет состояния, Мариано. — В наше время состояние может заработать любой. Даже гой. А мы можем тебя обратить в свою веру? — засмеялся Мариано. — Серьезно, как ты там? Ты приедешь один? — Один, — сглотнул Гунтрам. — Отлично! Тогда сможешь пойти и на холостяцкую вечеринку! Бери все свои таблетки, и я дам тебе еще. Ты когда-нибудь бывал на холостяцкой вечеринке для врачей? — Нет, я хочу дожить до тридцати. — Не о чем беспокоиться, Гунтрам. Просто несколько горячих девочек, много бухла и целый кардиологический сервис к твоим услугам. Где ты остановишься? В городе или в доме Хуана? — Не знаю. Хуан приедет? «Технически это мой дом. Мне надо переписать его на мальчиков». — Нет, у него сейчас работа в Голландии. Будет Коко со своей женой и Лауча (мышь, проныра — аргент. исп.) Я приглашал Федерико, но он до сих пор не ответил, так что я его не жду. Не волнуйся. Я, если он придет, посажу засранца за стол к старым тетушкам, и его оженят на отчаявшейся старой деве. — Просто держи нас по разным углам, Мариано. Мы не ладим с 2002 года. — Он стал юристом и работает в Конгрессе как лоббист. Кстати, мой отец хочет поговорить с тобой об одном деле. — У меня уже есть банк, Мариано, — улыбнулся Гунтрам. — Нет, это о твоих работах. Он видел несколько, читал отзывы и теперь хочет купить некоторые для своего музея. Думает получить их дешево, ты же один из нас. — Ему нужно поговорить с моим менеджером. Если я скину даже десять центов без его одобрения, он меня убьет. — Я передам папе. Позвони мне, когда будешь знать точную дату. Хочу увидеться с тобой до того, как начнется предсвадебное сумасшествие. Они еще немного поговорили, Мариано пожаловался ему на то, что очень нервничает перед церемонией. — Что, если я не разобью стакан?* А если он укатится? Я буду выглядеть полным идиотом! Хотя я и тренировался, чувствую, что все испорчу, Анита возненавидит меня, а ее мать повесит меня на самом высоком дереве! * * * — Привет, Горан, спасибо, что пришел. Обещаю, что не отравлю тебя сегодня, — с улыбкой поприветствовал Гунтрам своего друга, уступая ему дорогу, чтобы тот зашел в квартиру. Он заметил, что Горан принес собой большой пищевой контейнер. — Ты всё еще не доверяешь мне, — поддразнил его Гунтрам. — Десерт. Николетта оставила. Кnedle sa šljivama, или картофельные клецки со сливами, — коротко объявил серб, передавая Гунтраму контейнер. — Как это есть? — Разогрей их в микроволновке и добавь взбитые сливки и шоколадный соус. Все прилагается. — Мудрый человек, — хихикнул Гунтрам и пошел на кухню, чтобы поставить контейнер на стол. — Когда идешь в разведку, бери всё свое снаряжение, — Горан сел на табурет в кухне. — Ничего, если мы поговорим здесь? Не люблю церемоний. — Нормально. Сегодня у нас мясо, — ответил Гунтрам, выставляя на стол тарелки. Он показал Горану две бутылки вина. — Какая? — Не прошло и недели самостоятельной жизни, и ты уже нарушаешь диету, — проворчал Горан. — Первая. — Меня не будет здесь в следующее воскресенье, и я попрошу в самолете рыбу, — тихо, но твердо сказал Гунтрам, ставя перед Гораном тарелку с дымящимся гуляшом. — Вот как? И куда ты собрался? — зловеще прошелестел Горан, бросив на него один из своих ледяных взглядов. — В Аргентину. На свадьбу одноклассника. Я вернусь через месяц, — Гунтрам поставил перед ним перечницу, зная, что Горан любит все перчить. — У тебя есть разреше… — Нет, у меня нет его разрешения, но он мне не отец. Я делаю, как мне нравится. Я уволился, помнишь? — От твоего доктора, мальчик, — фыркнул Горан. — Разумеется, разрешения герцога ты не спрашивал! Это мне и так ясно! — Хорошо. — Где ты собираешься остановиться? — Я снял маленькую квартиру в центре. Очень близко от моей старой, — Гунтрам предложил блюдо с лапшой своему гостю. — Ни в коем случае. Ты остановишься в своем доме, с охраной. — Прости, но твои люди не приглашены. Я сам по себе. Один. — Не в этой жизни, Гунтрам, — считая вопрос решенным, очень тихо сказал Горан и принялся за мясо. — Я сам позабочусь о себе, — настаивал Гунтрам, но Горан проигнорировал его. — Отлично, можешь демонстрировать пренебрежение. Я тоже так умею. — Братишка, должен ли я напомнить, что твое состояние здоровья — прямое следствие нападения в Аргентине? Я не могу позволить тебе ехать без защиты. Возьми кого-нибудь из моих людей на две недели и возвращайся домой, когда успокоишься. Я уверен, что герцог захочет договориться с тобой. — В прошлый раз в Париже ты говорил мне то же самое. Нет, спасибо. Я уже один раз клюнул на это. Тебе надо обновить методы. — Гунтрам, ты добровольно едешь с Мирко или остаешься здесь. Выбирай. Гунтрам вздохнул и отложил в сторону вилку. — Горан, ты должен понять — всё закончилось. Я попросил моего юриста подготовить документы, аннулирующие переводы, который Линторфф сделал на мой счет. Это всё было основано на доверии, поскольку я являлся наставником его детей. Я отказался от обязанностей, так что законных оснований держать эти деньги у меня не осталось. У Линторффа есть 72 часа, чтобы очистить счет, потом я переведу деньги на депозит суда. Я больше не являюсь его номиналом. — Ты предупредил герцога? — Горан побледнел. — Пусть его юридический отдел делает свою работу. Он не снимает трубку, когда я звоню, — пожал плечами Гунтрам. — Это очень плохо, Гунтрам. Бестактно. — Знаю, но всё к лучшему. Наши отношения не должны были начинаться, друг мой. Мы не должны были встретиться. — Гунтрам, это судьба. — Я не так уж в этом уверен, Горан. Доказательств у меня нет, поскольку это всего лишь воспоминания, и я не на сто процентов уверен. Тебя никогда не удивляло, почему я оказался в Нотр-Даме именно в тот особенный день? — И почему же ты там оказался? — медленно спросил Горан. Сработал его внутренний тревожный сигнал. Он отхлебнул немного вина, чтобы скрыть, что смотрит на Гунтрама очень внимательно, как смотрел бы на возможного предателя. — Мой аргентинский юрист, Лучано, посоветовал идти в Нотр-Дам двадцать четвертого декабря, потому что в другие дни невозможно увидеть «такое шоу», и пошутил насчет того, что «Париж стоит мессы». Мне никогда не нравились его шутки о вере, и я пошел туда, просто чтобы позлить его. Да, только поэтому. Толкни подростка в одну сторону, и он пойдет в другую. Да, мой подростковый бунт — это отправиться на мессу. — Не вижу, как это связано, — мягко сказал Горан, ему нужно было убедиться в своих подозрениях и проверить лояльность Гунтрама. — Чано моему отцу порекомендовал Николя Лефевр. Возможно, они рассчитывали на то, что я буду в Нотр-Даме двадцать четвертого декабря. Не знаю, как они планировали использовать меня против Конрада. Может, собирались рассказать правду и сделать из меня шпиона или убить его. Я не знаю. Я не имел никаких контактов с Лефевром до 2005 года, и очень нерегулярно — с Чано. Все мои письма читали твои люди. Возможно, я ошибаюсь, и мне изменяет память. У меня нет доказательств этой теории. — Ты должен был мне это рассказать намного раньше. — Я вспомнил об этом в Париже, когда был там в последний раз. Потом много думал об этом, но уверенности у меня нет. С Николя Лефевром я больше не общаюсь. — Но ты все еще доверяешь этому Лакруа. Избавься и от него. — Нет, Горан, он — хороший человек. Я это чувствую. — Гунтрам, ты слишком веришь в человеческую натуру. — Горан, ты сам — хороший человек и помогал мне из добрых побуждений. Почему он не может делать то же самое? Ты никогда не задавал мне вопросов и вел себя как брат. — Это другое, и ты знаешь. Ты так похож на моего Павла, что я решил, что Бог дал мне второй шанс с тобой. — Неважно, какие у тебя причины, ты — прекрасный друг. Грозный, да, но хороший, — сказал Гунтрам с печальной улыбкой. — Быть грозным — это моя работа, — криво улыбнулся Горан, и Гунтрам искренне рассмеялся. — Ты знаешь, как пользоваться микроволновкой, братишка? — Если там нет ядерного синтеза, можно не бояться, — сказал Гунтрам, отправляя контейнер в микроволновку. Он переменил тарелки, радуясь, что Горан оставил предыдущую тему, но всё еще волнуясь, потому что Горан не сказал: «Делай, как знаешь». «Ты сильно ошибаешься, Гунтрам, если думаешь, что я не займусь расследованием. Кто-то использовал тебя и, возможно, планирует использовать в будущем. Кто-то очень опасный, потому что этот кто-то убил Мончениго через три дня после того, как ты узнал об измене герцога». * * * Дневник Гунтрама де Лиля 24 мая 2009 года Сегодня было прекрасное воскресное утро. Я проснулся, принял душ и оделся. Легко позавтракал и проверил, все ли вещи собрал, особенно темный костюм на свадьбу Мариано. Посмотрел, взял ли альбомы для эскизов, карандаши, акварельные краски и новый нетбук. Да, мне надоело, что меня «мониторят» безопасники Конрада — на старом ноутбуке был установлен специфический софт. Горан, с видом полнейшей невинности, попрощался и обещал напомнить Николетте поливать мой папоротник. Он даже вызвал мне такси! Новостей от Конрада так и не было, и я всерьез задумался, не позвонить ли ему, но это было бесполезно. Я отправил СМС Фридриху, попрощался с ним и передал привет мальчикам. Не знаю, дойдет ли до них мое сообщение — он мне ничего не ответил. В такси у меня подкатил комок к горлу — вдруг подумалось, что когда я вернусь, всё тут будет по-другому. Глупость, знаю. В аэропорту я без затруднений прошел контроль; до рейса оставалось еще два часа. Пройдя в зал ожидания, полупустой в воскресное утро, я взял газету и начал читать, попивая апельсиновый сок. Расслабился, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, и вдруг совсем рядом услышал смешок. Кто-то сел рядом со мной. — Привет, Dachs, — сказал мне Хайндрик Хольгерсен. — Сок — хороший выбор, кофе здесь выглядит неважнецким. Я взял еще кекс. — Привет, Хайндрик. Летишь домой? — Почти. А сейчас помолчи, я хочу закончить письмо, — величественно распорядился он. Я прикусил язык, чтобы не сказать ему, что это он прервал меня, а не наоборот. Открыл журнал и читал, пока не подошла девушка, чтобы сказать, что я могу идти на посадку. Я встал и взял сумку, собираясь попрощаться с Хайндриком, но он сказал: — Помочь тебе? Выглядит тяжелой. — Нет, спасибо. Я ухожу. — Я тоже. — А конкретно куда ты летишь? — В Аргентину, страну диких коров. — Прости? — Мы с тобой соседи в самолете, — сообщил он с широкой ухмылкой, схватил мою сумку и понесся к выходу. Я бегом нагнал его у самого гейта, где люди уже выстроились, готовясь идти в самолет. Он встал в очередь как примерный гражданин. — Нет, ты со мной не едешь. В квартире нет для тебя места! — В доме больше двадцати комнат! Я хочу ту, что рядом с главной спальней, с балконом, в которой ты останавливался, когда мы были там прошлый раз, — он протянул свой билет и паспорт стюардессе. — Ты ошибаешься. Я туда не собираюсь. Буду жить в маленькой квартирке, очень маленькой, и тебя не приглашаю. — Увы, твоя бронь вчера была отменена. Не волнуйся, Моника оплатит штраф. Герцог очень расстроился, узнав, что ты собираешься жить в таком месте. Если хочешь, я зарезервирую номер в отеле на день свадьбы. — Он не имеет никакого права вмешиваться в мою жизнь! — рявкнул я и, выйдя из очереди, достал мобильник и набрал номер ублюдка. Он сбросил звонок! Я кипел от злости, когда девушка спросила меня, хочу ли я на борт или передумал лететь. Я ничего не ответил, показал ей билет, с удовольствием подумав, что у меня бизнес-класс — наш привыкший к роскоши Принц Хайндрик, скорее всего, выпросил себе первый класс. Но стюардесса чуть ли не пинками загнала меня в первый класс, и я оказался рядом с Хайндриком, который поставил мою сумку на сиденье рядом со своим. — Как ты посмел?! — рыкнул я. — Моника перебронировала твой билет. Звони ей, — ухмыльнулся он. — Что, герцог не отвечает? — Нет, — сладко ответил я и, воспользовавшись тем, что он отвлекся на симпатичную блондинку-стюардессу, стащил у него мобильник (оказывается, не потерял еще навык). Благослови Бог Херо за то, что научил меня таким полезным вещам. Я снова набрал номер ублюдка. — Was? (что? — нем.) — прошипел он тоном, о существовании которого я и не подозревал. Мне стало немного не по себе. — Не знаю, чего ты добиваешься, но я клянусь, что вернусь в Цюрих и попрошу у судьи запретительный приказ против тебя и твоих людей! — крикнул я ему. — Слушайся и сможешь увидеть детей, когда вернешься, — эту интонацию я слышал много раз. — Жди моих юристов, Линторфф. Это последнее оскорбление, которое я от тебя слышу, — сказал я, не повышая голоса. — Я не позволю тебе подвергать свою жизнь опасности. Веди себя хорошо, возвращайся домой, и всё будет как раньше. — Очень хорошо, пусть говорят юристы, и молись, чтобы я не подал на тебя в суд за оскорбление. — Гунтрам! — рявкнул он, но я выключил телефон и бросил его Хайндрику. Стюардесса попросила меня сесть. Горя негодованием, я пристегнул ремни и отказался от шампанского. Хайндрик уставился на меня, как испуганный кролик. — Эй, Dachs, не злись на меня. Мне пришлось побороться за то, чтобы быть здесь. Пожалуйста, успокойся, и поговорим как друзья. Я очень хочу в Аргентину. — Меня не волнует, что ты хочешь. Я собираюсь туда, свадьба в следующие выходные, и в понедельник я возвращаюсь. — Гунтрам, давай остановимся в доме на две недели. Это очень приятное поместье, и тебе всегда нравилась сельская местность. Мы можем немного пожить и в городе. — С каких это пор тебе хочется поиграть в туриста в Аргентине? — Послушай, Dachs, моя девушка из Аргентины, из Буэнос-Айреса, Сан-Исидро, и мне пришлось нейтрализовать Мирко-монаха, чтобы попасть сюда. Я использовал всё мое влияние на герцога против Павичевича. Хотел провести с ней немного времени, познакомиться с ее родителями и пригласить ее навестить нас летом. В ней есть всё то, что я хотел бы видеть в своей жене. Она симпатичная, хочет детей, умная и веселая. Не порть мне всё, пожалуйста. — А ничего, что твой босс решил поселить нас в сельском доме? — Ты можешь пригласить ее туда, Dachs, — предложил он, и я хмыкнул. — Давай же. Ее зовут Пиар. — Ее зовут Пиар? (Piar = «чирикать», исп. ) — Да, — гордо подтвердил Хайндрик и продемонстрировал фотографию симпатичной блондинки, хранившуюся у него в бумажнике. Та-а-ак, похоже, кое-кто по уши влюблен… — Это вряд ли, — сказал я, возвращая ему снимок. — Гунтрам, что не так? Боишься, что я опозорю твой дом?! — Вряд ли ее зовут Пиар. Это звук, издаваемый птицей. Она, должно быть, Пилар. Запомни это скорее, иначе так холостяком и помрешь. Сколько ей лет? — Вот почему она всегда смеялась, когда я называл ее по имени… — пробормотал Хайндрик. — Ей двадцать пять, и она только что закончила архитектурный. Я собираюсь показать ей новую скандинавскую архитектуру в Мальмё, — гордо сказал он. — Она видела твою фотографию? Знает, сколько тебе на самом деле лет? — Ха-ха. Как остроумно. — Где ты с ней познакомился? — В Буэнос-Айресе, в прошлый раз. Ты был слишком обижен на весь мир, чтобы что-нибудь замечать вокруг. Она была среди архитекторов, которых декораторша привезла с собой. Я увидел ее и решил действовать. Все последние годы мы переписывались и говорили по телефону. Я приглашал ее в Париж на прошлое Рождество, и мне она очень нравится. — Ты и романтический побег в Париж? Она всё еще с тобой разговаривает? — Ой, как смешно. Пригласи ее минимум на две недели. Сделай мне одолжение, и я отвечу тем же. — Хорошо, я поеду в дом, затерянный в Пампе, чтобы ты смог поиграть в Казанову. В конце концов, я не брался охранять твою добродетель, — сказал я. Настроение потихоньку улучшалось, я был рад, что он нашел себе жену. — Она по-настоящему милая и хочет четверых детей — как и я. Точно, кто-то действительно влюбился как дурак. — Неужели она действительно сказала про четверых? — Нет, она говорила про двоих, но я уговорю ее. Научишь меня испанскому? Чуть-чуть? — Я не умею творить чудеса, Хайндрик. Буду счастлив, если к концу путешествия ты хотя бы сможешь правильно произносить ее имя. Так как ее зовут? — ПиЛар Блакье, — тщательно выговаривая, сказал он. — Блакье? Как моего друга Коко? Такая же фамилия, как у декораторши? — Это ее мать. Приятная леди, хотя слишком много разговаривает. Герцог благословил меня ухаживать за Пилар. Ему нравится эта семья, но он предупредил меня, что дочь, как и ее мать, будет болтушкой. — Ясно. Да уж, взяв дочь с собой тогда, в 2006 году, Малу Блакье попала в десятку. Наш Викинг и теперь стоит несколько миллионов, а после смерти деда получит еще больше. Не говоря уж о том, что у него хорошая работа в банке и ублюдок любит его как сына или беспокойного младшего брата. Наш Хайндрик женится. Лучше в тридцать семь, чем никогда. Если он уже поговорил с Линторффом, значит, он настроен серьезно, и девушке придется сделать что-нибудь ужасное, чтобы он передумал. — Если моей семье она понравится, мы поженимся в сентябре. Думаю, это хорошая дата. Придешь на свадьбу? — А она-то хочет за тебя замуж? — Конечно. Мы будем жить в Цюрихе, где я работаю. — Ты ее спрашивал? — Нет еще, но она обязательно согласится и последует за мной. Удачи тебе, когда ты обнаружишь, что перед тобой женщина двадцать первого века. Последует за тобой? Малу, ее мать, не показалась мне женщиной, которая слушается мужа, как раз наоборот. Там муж слушается жену и сбегает в клуб, когда она его слишком допекает. Хайндрик угомонился, занялся работой на ноутбуке и только один раз возмутился — когда я заказал мясо; в итоге вместо мяса я получил рыбу. Подожди, вот приедем в Буэнос-Айрес; твой будущий родственник — один из самых лучших шутников за всю историю школы Святого Петра… и мы будем сидеть рядом за свадебным столом несколько часов. К счастью, я сумел заснуть (мне надо было поспать после нервотрепки последней недели), и Хайндрик только сказал: — Ты такой милый, когда дрыхнешь как младенец. Клянусь, ты узнаешь, каков Коко в ударе. Он уже предвкушает перспективу стать родственником Викинга. Когда мы приземлились, Хайндрик вошел в свой «боевой транс» (а я думал, он на отдыхе) и, выходя из самолета, отпихнул меня себе за спину. Мы вместе прошли таможню, и он так зыркнул на чиновника, что бедняга решил пропустить его без проверки. Я включил мобильник и обнаружил восемь СМС от одного наглого ублюдка. Абсолютно точно у него болезненная зависимость от своего «блэкберри», теперь мне это ясно. Я начал читать: «Перезвони мне. Нам надо поговорить». «Перезвони мне. Нам надо поговорить». «Гунтрам, не упрямься. Ты знаешь, что это для твоего же блага». «Позвони мне, когда доберешься». О, кое до кого наконец дошло, что в самолете нельзя пользоваться мобильником. «Гунтрам, нам надо поговорить. Позвони мне». Увы, нет, не дошло. «Maus, давай все обсудим без вмешательства юристов. Мы должны думать о детях». «Maus, давай все обсудим без вмешательства юристов. Мы должны думать о детях». «Гунтрам, ты поступаешь неразумно. Поговори со мной, попытайся меня понять. Я всего лишь желаю тебе добра. Я люблю тебя, хотя ты порой доводишь меня до сумасшествия». Над последним сообщением я завис, но милейший Хайндрик впихнул меня в салон большого черного автомобиля и запрыгнул следом. — Что ты делаешь?! — рявкнул я, когда он притиснул меня к противоположной двери. — Ничего. Мы едем в сельский дом, — сказал он мне и достал из бардачка пистолет, чтобы проверить, заряжен ли он. — Я хочу в город! Убери эту штуку! — Сначала поговори с герцогом. Мы приехали в Канделарию, и там все было, как всегда, в идеальном порядке. Меня отправили в хозяйскую спальню, а Хайндрику досталась моя старая комната. Я долго думал, не позвонить ли Конраду, но так ничего и не решил. Как он может говорить, что любит меня, а потом отбирать детей? Он сводит меня с ума, и мне нужно освободиться от него, даже если это разобьет мне сердце. * * * Осторожный стук в дверь заставил Гунтрама закрыть свой нетбук, где он писал дневник. — Войдите, — сказал он. На пороге маленькой гостиной появился дворецкий с телефоном в руке. — Его светлость желает говорить с вами, сэр, — коротко сказал он и ушел. Гунтрам сглотнул, нервничая, и прошептал «Здравствуй» так тихо, что Конраду пришлось напрячь слух, чтобы разобрать невнятный голос. — Здравствуй, Гунтрам. Хорошо долетел? — сказал он, чувствуя себя полным идиотом. Но предпочел делать вид, что ничего не произошло, хотя и прекрасно знал, что у его любовника есть все причины на него злиться. — Спасибо, хорошо. Мне бы хотелось, чтобы впредь ты дал мне самому заниматься организацией своих путешествий. — Гунтрам, я знаю, что поступил не лучшим образом, но меня волнует твоя безопасность в этой стране. Обстановка сейчас неспокойная — помнишь, что я тебе говорил на кухне в твоей квартире, когда мы ужинали там вместе первый раз. — Ясно. — Отдохни там хорошенько и возвращайся домой. Мальчишки скучают по тебе, и я тоже. Я сожалею о тех своих словах, я вовсе не имел это в виду. «Клаус и Карл, должно быть, превратили твою жизнь в ад, раз ты начал умолять», — подумал Гунтрам. Он откашлялся и сказал: — Это непросто, Конрад. Я очень устал от такой жизни. Ты не уважаешь меня, что бы ты там ни говорил. — Kitten, я просто обезумел, когда услышал, что ты рисковал своей жизнью, чтобы навестить это чудовище! — бурно среагировал Конрад. — Извини, я не собирался кричать. — Ты никогда ничего не собираешься, но как-то так получается, что потом я вынужден терпеть последствия, Конрад. Мне всё это надоело. По-настоящему надоело. Я много думал, пока ездил в Россию. Я решил порвать с прошлым. Попросил у отца прощения за то, что влюбился в тебя... Но он был прав. Ты недобрый человек. — Ты больше меня не любишь? — Не знаю, если честно. Я любил тебя всей душой, но ты так много раз делал мне больно, что теперь даже и не знаю. Я прощал тебя не один раз, но ты не меняешься. Я лгал себе, говоря, что ты становишься лучше, но, посмотри, ты опять отобрал у меня детей. — Гунтрам, я их не отбирал. Я сказал тебе возвращаться с ними домой, но ты не вернулся. Мы все очень скучаем по тебе. Пожалуйста, возвращайся. Не спи со мной, если не хочешь, но так больше нельзя. Как ты можешь отказываться от своих детей?! — Они не мои, они твои — ты мне это демонстрировал неоднократно, Конрад. Я приеду домой, и что дальше? Мне ждать очередной перемены в твоем настроении? Жить в страхе, что я сделаю что-то, чего ты не одобряешь, и ты опять выгонишь меня из дома? — Мы были так счастливы до того, как это все случилось. Почему нельзя всё вернуть? Мы фантастически подходили друг другу, я любил тебя всей душой и до сих пор люблю. Ты свыкся с моим характером и любил меня, несмотря ни на что. — Да, но это было раньше. Мы изменились, и мы очень разные. Я изо всех сил старался подстроиться под тебя, но больше не хочу. Я хочу быть самим собой, — мрачно сказал Гунтрам. — Мне с тобой плохо. — Гунтрам, не говори так. — Это так, надо смотреть правде в лицо. Очисти счет и назначь нового наставника. Я больше этим не могу заниматься. Не знаю, вернусь ли обратно в Швейцарию. — Ты не можешь бросить Клауса и Карла! — Я не хочу, но придется. — Ты можешь видеться с ними, когда хочешь и сколько хочешь, Гунтрам. Я исчезну из твоей жизни, если ты этого хочешь, но не обижай их. Прошу, вернись домой, и мы поговорим, одни, без вмешательства назойливых юристов. — Мне нужно время подумать об этом. — Да, конечно. Я скажу им, что ты вернешься через две недели. Если бы ты позвонил им, они бы были очень рады. — Хорошо, я поговорю с ними, — вздохнул Гунтрам и отключился. Он чувствовал себя измотанным, ему стало еще тоскливей. * * * Дневник Гунтрама де Лиля 3 июня 2009 года Вчера ночью состоялась римская оргия, аргентинско-медицинский вариант. Да, именно так. Вообразите около тридцати холостяков и недавно женатых молодых врачей плюс несколько юристов, инженеров, бизнесменов и одного художника в квартире двадцать семь квадратных метров в центре города с шарами из презервативов (Неужели в наше время их выпускают флюоресцирующих цветов? Не хочу знать, зачем они такие нужны. К счастью, я хранил свои мысли при себе. Гунтрам за прошедшие годы научился держать рот на замке), выпивки столько, что хватило бы напоить слона, и резервацию в «Шазаме» (новый эксклюзивный «только для мужчин» клуб в Пуэрто Мадеро). Сорен Ларсен сбежал обратно в машину, когда увидел моих бывших одноклассников. Эй, доктора шумные, но веселые! Хайндрик этим вечером играл в «приемного сына» с родителями Пилар. Мы начали пить в девять и к полуночи уже были готовы идти на настоящую тусовку, к большому облегчению соседей и полицейских, пришедших проверить, не устроили ли мы вакханалию. Клуб размещался в одном из старых переделанных складов, и я не представлял, что они такие большие. В клубе было несколько «комнат» с разными шоу. Слава богу, я внимательно слушал «Кодекс правил поведения в стрипклубах» Михаэля Делера и знал, что девушки могут прикасаться к тебе, но ты не можешь их и пальцем тронуть (что, по моему мнению, очень несправедливо), и это спасло меня от неприятностей. Так как я никогда не мечтал покинуть этот мир, свалившись замертво в стрипклубе, я вообще ничего не пил. Только два бокала шампанского, но и после них у меня началась чудовищная головная боль. Ну… музыка играла очень громко, и вопреки моим прежним представлениям оказалось, что девушка, трясущая грудью у тебя перед лицом (трогать запрещено, помните), — не такое уж и вдохновляющее зрелище, как казалось нам в старших классах школы. Освещение тоже было для меня слишком ярким, и я почувствовал пустоту (вот я и стал занудой; видно, общение с банкирами не прошло даром). Я старался выглядеть веселым, улыбался девушкам, разговаривал с одноклассниками, но давалось мне это с трудом. В три часа ночи Гунтрам де Лиль официально спекся, и ему потребовалось выйти на свежий воздух. Я извинился перед Коко и другим парнем, не помню, как его зовут, и вышел наружу, надеясь, что папарацци уже разошлись. В любом случае никто из них меня не знал, в отличие от нашего Лаучи — «мегазвезды поло и бунтаря, женатого на топ-модели». Как и ожидалось, двое оставшихся журналистов меня проигнорировали. Я прислонился к кирпичной стене метрах в десяти от двери, глубоко вдохнул свежий воздух, и все проблемы с Конрадом снова навалились на меня с полной силой. Он позволил мне дважды поговорить с детьми, но он несгибаем: я должен вернуться в замок, если хочу быть с ними снова. Я могу перебраться в другую комнату (в башню, конечно, ни в коем случае не в «зону прислуги». Должен ли я ему напомнить, что там спят дети?), пока «не успокоюсь и не обдумаю свое странное поведение в последние месяцы». Он не желает слышать о возврате денег со счета и об отказе от опекунских прав на Клауса и Карла. Для моей безопасности будут предприниматься те же меры, что и раньше, и он настаивает на выплате мне содержания. Да, я буду получать «алименты» в несколько тысяч швейцарских франков плюс медицинские расходы. Я молча выслушал его, не услышав ничего нового, потом позвонил Мишелю и попросил подготовить заявление на выдачу запретительного приказа против Конрада. Этим утром я подписал все необходимые бумаги и отправил частным курьером обратно. Когда я вернусь в Цюрих, мне придется переехать. Еще не знаю, куда, но уверен, что не в Аргентину. Я понял, что меня больше ничто не связывает с этой страной. Я останусь в Европе. Может, на этот раз Конрад успокоится и наконец услышит меня, вместо того чтобы угрожать, подкупать, бить или шантажировать. Всё, что у нас было, разбито и восстановлению не подлежит, и я для него всего лишь трофей. Не верю, что он любит меня так, как я его. С 2002 года он лепил из меня то, что хотел. Его мать была права, когда назвала меня «идеальной куклой». Ведьма понимала своего сына лучше, чем я думал. Гунтрам должен «вести себя хорошо», «не капризничать», «слушаться», или его, как собачонку, выставят за дверь. Гунтрам устал от всего этого дерьма и хочет жить своей собственной жизнью. Я настолько глубоко погрузился в свои мысли, что не сразу заметил стоящего рядом человека, дергающего меня за рукав. Я поднял глаза и обомлел. — Привет, Гунтрам. Вот уж где не ожидал тебя увидеть, — нервно сказал мне Федерико Мартиарена Альвеар. В деловом костюме он выглядел… респектабельно. Я, как идиот, вылупился на него. — Здравствуй, Федерико. — Мариано пригласил меня на свадьбу, но я не хотел идти. — Почему же? Наши проблемы не должны мешать твоей дружбе с ним. Я не стану набрасываться на тебя с ложкой наперевес, — устало сказал я. — Он твой друг, Гунтрам, не мой, и пригласил меня только потому, что я в списке. Я хотел увидеться с тобой. Не хочешь выпить кофе? — В такое время? — «Ла Куба» открыта до девяти утра. Это в трехстах метрах отсюда. Когда я уже хотел послать его к дьяволу, то вдруг понял, что всё, что случилось с нами, больше не имеет значения. Константин умер. Когда-то я и представить не мог, что он станет мне верным другом, а мой прекрасный принц окажется уродливой жабой. — Подожди, я позвоню своему телохранителю. Он будет рад сменить обстановку. Сорен Ларсен пришел меньше чем через три минуты (шведская точность) и сопроводил меня в бар, где сел за два стола от нас. Я заказал капучино, а Федерико — виски. — Как твое здоровье? — неловко спросил он, глядя в стол. — Не очень хорошо, но не из-за того, что произошло в 2002 году, — тихо сказал я. — Оно ухудшалось на протяжении многих лет — стрессы и всё такое. — Представляю себе. Я узнал, что Репин скончался. — Да. В России. — Мне не хватит целой жизни, чтобы заслужить твое прощение. — Забудь. Константин Репин стал моим хорошим другом, — сказал я, и он удивленно посмотрел на меня. — Всё было не так, как казалось тогда, — горько добавил я. — А ты как? Женат? — Нет. Я пытался, но отменил свадьбу за месяц до церемонии. Нет смысла портить жизнь хорошей женщине, чтобы я мог выполнить долг перед обществом. Я больше не общаюсь со своей семьей, после того как закончил университет (Невероятно, да? Фефо получил диплом!), они не одобряют мой образ жизни. У матери чуть не случился инфаркт, когда я сказал ей, что был влюблен в тебя три года назад. Я работаю в разведке, в международном отделе по борьбе с организованной преступностью. — Ясно, — пораженно сказал я. — Я пробовал найти кого-нибудь еще, но всё бесполезно. Сейчас я один. Слышал, что ты заботишься о сыновьях Линторффа, так что у тебя должно быть всё хорошо. — На самом деле нет. Он вышвырнул меня месяц назад. А пять месяцев назад я сам уходил от него. Теперь мы «разводимся» по полной программе: с юристами и всем цирком. — Ого. Ты был так в него влюблен, — удивился Федерико. — Я хотел сказать, любил его. — Я до сих пор его люблю, но оказалось, что этого недостаточно, чтобы быть вместе. Мы слишком разные люди. Да и вообще много всякого разного было за это время, Фефо. — Не стану отрицать, что Линторффа я ненавижу немного меньше, чем ненавижу самого себя, но я рад, что ты ушел от него. — Еще нет, Фефо, еще нет. — То есть уже можно начинать делать тебе непристойные предложения? — Из этого ничего не выйдет, — расставил я точки над i. — Я всегда относился к тебе как к брату. — Я сильно изменился за эти годы, Гунтрам. Я уже не тот человек, каким был. Осознав, что по своей вине потерял единственного человека, которому было до меня дело, я повзрослел. — Федерико, мы были друзьями, но наши пути разошлись уже после школы. Я тоже уже не тот наивный и добросердечный мальчик. Сейчас я ни для кого не стал бы прятать бутылку виски от директора школы. Я болен, разочарован, больше не верю людям с первого взгляда и знаю, что всем, кто окружает меня — редкие исключения можно пересчитать по пальцам одной руки, — либо что-то нужно от меня, либо они с моей помощью надеются получить какую-то выгоду. Даже Конрад. — Я с тринадцати лет люблю тебя, Гунтрам, — мягко сказал Федерико, и я с сочувствием посмотрел на него. — Если бы ты… — Знаю. Если бы я был смелее, ничего этого не случилось бы. Мы были юными дураками. Ты веришь во второй шанс? — Не в любви, — я видел, как ему больно это слышать. — Я всегда воспринимал тебя как друга, Федерико. А влечение к Конраду я почувствовал почти сразу. Когда он первый раз поцеловал меня, мой мир перевернулся. Я до сих пор помню первый поцелуй, как будто это было вчера. — Но ты ушел от него! — Да, ушел, но он всё равно останется моей первой и, возможно, единственной любовью в жизни. Не думаю, что смогу полюбить кого-нибудь так, как любил его. Не хочу слабого подобия того, что у меня было. Даже думать сейчас в этом направлении не могу. Может, через несколько лет, но их у меня нет. — Почему? — Мой доктор сказал, что мне очень скоро придется подумать о кардиостимуляторе и, возможно, о пересадке сердца. Если всё так будет, как сейчас, я не доживу до сорока. Я вот-вот потеряю своих сыновей, — признался я. — По документам я всего лишь их опекун, и они на 100 % его. — Похоже, положение у тебя неважное. — Так и есть. Я прекращаю все финансовые отношения с ним и возвращаю деньги, которые предназначались мальчикам и лежали на моем счете. Юридические разбирательства с ним мне не нужны, я только хочу жить дальше своей жизнью. Как видишь, у меня нет времени на романтические отношения. — У тебя на примете есть хорошая юридическая фирма? На Линторффа работают лучшие из лучших. Ты можешь серьезно пострадать в финансовом плане. — Думаю, что да. Мои деньги находятся на отдельных счетах, и у меня есть своя квартира. У нас в прошлом были проблемы, и мы разошлись на два года, но я остался в его доме ради детей, как их наставник. Конрад платил мне зарплату, но я эти деньги не трогал. Надо их вернуть. — Зачем? Ты их заработал. Они принадлежат тебе. Гунтрам, я видел много разводов, начиная с развода дорогой мамочки, и это настоящее сражение. Ваши с ним отношения были неформальными, и он сильнее тебя. Ты порвал с ним, он обижен и хочет вцепиться тебе в горло. — Я запросил охранный ордер против него. Он не даст мне видеться с детьми, пока я не вернусь в его дом, но я не смогу, на самом деле не смогу терпеть это всё снова. — Отец оставил мне дом в Париже. Можешь жить там, сколько хочешь. До января 2012 года я и шагу не могу ступить на территорию Европы, да и не хочу, если честно. — Спасибо, но я могу себе позволить арендную плату. Быть художником не так плохо, как кажется, — я слабо улыбнулся. — Я опубликовал две книги и начал третью. — Гунтрам, что бы тебе ни понадобилось, говори мне. Я знаю, кто такой Линторфф, и волнуюсь о тебе. — Нет, ты его не знаешь. Никто его по-настоящему не знает. — Гунтрам, если он дружил с Репиным, это значит, что он в том же клубе. Против него ничего нет, но никогда нельзя быть уверенным. Все репинские приятели до сих пор здесь и стали еще активней и влиятельней. Очень тяжело получить информацию о них. Когда я начал работать в этой сфере, я осознал, в какую трясину тебя втянул, и мне захотелось побиться головой о стену. — Константин умер, оставь его, пусть покоится с миром, — сказал я и перевел разговор на его работу. Он рассказал, что в основном занимается мониторингом трафика оружия и наркотиков в регионе Тройной границы** и преступников практически невозможно поймать. Русские также торгуют с иммигрантами (я удивился, узнав, что существует нелегальная иммиграция из Китая и Восточной Европы в Аргентину и Бразилию) из других стран Латинской Америки, контролируют практически все пути наркоторговцев, а также инвестируют в нефте- и угледобывающие компании региона. Мы немного поговорили о моей карьере, и когда я взглянул на часы, была уже половина седьмого очень холодного дождливого утра. — Еще час, и мы сможем заказать завтрак, — пошутил Федерико. — Оладьи здесь очень вкусные. — Мой бедняга-телохранитель вот-вот заснет, — сказал я, удивившись, как быстро пролетело время. Сорен согласился остаться и поесть оладий, он вообще не жаловался, только усмехнулся: — Хорошо, что я внутри, а не жду снаружи под дождем. Мы разговаривали, пока в половине десятого официант не выставил нас вон. Я валился с ног от усталости, но был рад, что между мной и Федерико установился мир. Он обнял меня, дал визитную карточку, и мы пообещали друг другу, что будем общаться и переписываться. — Я буду очень горд, если ты снова станешь моим другом, Гунтрам. — Только другом. — Ладно, и это неплохо. Я скучал по тебе все эти годы. — Я тоже. Никто больше не учил меня быть плохим, и это плохо для меня кончилось, — сказал я ему. — Ладно, завтра я покажу тебе все злачные места этого города. — Знаешь, я хочу дотянуть до двадцати семи, Фефо, — рассмеялся я. — Или, по крайней мере, до свадьбы Мариано. — Хорошо. Как долго ты тут будешь? — Вначале планировалось, что мы вернемся восьмого, но один из моих телохранителей заинтересовался Пилар Блакье и пригласил ее в сельский дом на неделю. Он хочет на ней жениться. — Пилар Блакье? — Кузина Коко, дочь тети Малу. — Должно быть, охранники хорошо зарабатывают. — Он наследник шведского нефтепромышленника. У него хватит денег на квартиру. Их познакомила ее мать, — пояснил я, и Фефо в восторге присвистнул. — Так что мы наконец поженим старину Хайндрика на аргентинской леди. — Отличный улов для нее. — Да, и я не хочу портить ей рыбалку. Так что мы останемся до 15-го. Если хочешь, заезжай к нам после свадьбы, или можем встретиться здесь. Я хотел бы посмотреть галереи, но не знаю, могу ли оставить сладкую парочку наедине. Малу убьет меня, если с ее дочерью что-нибудь случится. — Хорошо, — усмехнулся он. — Снова оказываешь услуги компаньона? — Похоже на то. Опыт меня ничему не учит. Дом достаточно большой, и я буду попадаться им на глаза только во время еды. — Удачи тебе. Звони в любое время, — сказал Федерико и по-медвежьи стиснул меня на прощанье. Я смотрел, как он уходит, со странным тоскливым чувством. Вот дерьмо, я до сего момента не понимал, как сильно скучал по своим школьным приятелям. Я сдружился с Петером в университете и у меня были теплые отношения со многими другими людьми, но это всё нельзя сравнить с тем, что было у меня с Мариано, Коко, Хуаном или Федерико. Я бы не смог валять дурака с Гораном или с Алексеем так, как я делал это с моими школьными приятелями. Горан и Алексей — прекрасные друзья, но мы говорим на разных языках. Лакруа прав. Мне нужно общаться с людьми своего возраста и интересов, такими как мой кузен или сумасшедшие художники, которых спонсирует Андреас. Я отлично провел с ними время. А за столом у Конрада, за исключением Армина, самому младшему не меньше сорока. Я ожидал, что на обратном пути Сорен начнет жаловаться (бедный парень караулил меня всю ночь), но он только сказал: — Первый раз вижу вас с ровесником. Вам нужно чаще выходить куда-нибудь. Несколько лет назад я работал на телезвезду, и где я только не был: от торговых моллов до дискотек. Так что не волнуйтесь обо мне, сэр. — Я тоже так думаю, — кивнул я. — Герцог будет орать как ненормальный, когда узнает, что я встречался с Федерико. — Я бы умолчал об этом, но водитель видел вас. — Не будем вам создавать из-за меня проблемы, Сорен. Полное имя — Федерико Мартиарена Альвеар. Я вам запишу. — Спасибо, сэр, — он открыл для меня дверь машины. Был уже почти полдень, и, как все заправские гуляки, я не пошел спать, понадеявшись дотянуть до вечера. Какой смысл ложиться сейчас, а потом мучиться от бессонницы следующую ночь? Меня неотвязно преследовала мысль, что ведь я, по сути, объявил новую войну Конраду. Предыдущая закончилась для меня плачевно: здоровье ухудшилось, врачи дают мне всего семь лет жизни, и я снова в депрессии. Знаю, что он не позволит мне видеться с Клаусом и Карлом, пока я не приползу к нему на коленях, но этого он не дождется. Он постоянно говорит мне, что я должен думать о детях, но сам никогда не идет ради них на уступки. Они страдают по его милости, но вину он всегда возлагает на меня. Я устал от его лжи, мне надоели его угрозы, жестокость и эмоциональный шантаж. ------------------------------------ Примечания переводчика: * Во время иудейской свадебной церемонии жених должен ногой раздавить стакан — предположительно, в знак уважения и памяти о трудных временах своего народа (по материалам Википедии). **Тройная граница (Triple Frontier — англ.) — пограничный регион в Южной Америке, в месте слияния двух рек, Игуасу и Параны, где встречаются границы трех стран: Аргентины, Парагвая и Бразилии. http://mixstuff.ru/wp-content/uploads/2014/03/cool_border_pictures_14.jpg Эксперт по борьбе с терроризмом из Пентагона назвал регион «Тройной границы» «наиболее важной базой Хезболлы за пределами самого Ливана…» («Хезболла» — военизированная ливанская шиитская организация и политическая партия, выступающая за создание в Ливане исламского государства. В США и некоторых других странах считается террористической) (по материалам Википедии).