Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 3 июня 2009 года Как и ожидалось, Конрад позвонил сегодня во время ужина. У меня ужасно болела голова, но это его мало заботило. Он кипел от злости: юристка из фирмы Лакруа, Маргаретт Розенберг, ворвалась в его офис и оставила ему (Монике) ограничительный приказ. — Так вот как ты теперь играешь! — взревел Конрад. — Хорошо, раз хочешь, будем играть серьезно. Я пошел тебе навстречу, дал время все обдумать, но то, что ты творишь, неприемлемо! — Время все обдумать? Забрать детей и давить на меня, пока я не сломаюсь — вот что ты пытаешься сделать! — заорал я. — Меня тошнит от тебя! И что теперь? Изнасилуешь в «Хаятте», как в 2002 году? А, нет. Я теперь шлюха для Ордена, так что все твои люди смогут со мной поразвлечься. — Гунтрам, ты ходишь по тонкому льду. — Ты меня достал! Обвинил в педофилии без единого доказательства и несколько раз ударил! В прошлом июле у меня чуть не было инфаркта из-за того, что ты пытался меня изнасиловать! Ты нарушал неприкосновенность частной жизни, читая мои письма и дневник, прослушивая разговоры! Мне пришлось купить телефон с шифрованием, чтобы избавиться от слежки! — Это всё ради твоей безопасности! — Ты использовал меня, чтобы уничтожить человека! Я ненавижу тебя и хочу, чтобы ты убрался из моей жизни, — больше мне ничего не надо! — Ты снова встречался с тем мальчишкой! — Да, и что? Я свободный человек, а не твоя комнатная собачка, Линторфф. Ты отменил мое бронирование и заставил жить там, где тебе удобнее шпионить за мной. Это практически похищение. А, нет, похищение было во Франции, когда я пытался уйти от тебя. — Тебе меня не обставить! — Вот и посмотрим, Линторфф. Очисти мои счета от своих грязных денег, или я депонирую их у судьи. — Своим глупым упрямством ты рушишь жизни наших детей. — Нет, это ты плохой отец. Ты запретил мне с ними разговаривать. — Ты сбежал из дома. — И очень рад, что сбежал. Отныне за меня будут говорить юристы, а мне больше нечего тебе сказать. — Гунтрам, я предупреждаю тебя. Садись на первый же самолет в Цюрих и возвращайся не позже субботы. Ты знаешь, что я слов на ветер не бросаю. — Да, помню. Ты купил мою квартиру, потом компанию, где я работал, и уволил меня. Поручишь Горану убить меня или привлечешь сторонних исполнителей? — Гунтрам! — крикнул он, но я бросил чертову трубку. В груди сильно заболело и стало тяжело дышать. Хайндрику пришлось звонить в город врачу, и тот, приехав, дал мне седативы и велел как можно дольше соблюдать постельный режим. Я злился и жаждал поскорее со всем этим покончить. И в то же время было страшно, потому что я не знал, что он собирается со мной сделать. В девятнадцать лет я совершил первый «проступок» — сбежал, и наказанием стало изнасилование. Когда я попытался скрыться, узнав, чем он на самом деле занимается, меня похитили и угрожали отравить. Когда кто-то подбросил на мой компьютер те ужасные фотографии, он избил меня и угрожал запытать до смерти. Сейчас, наверно, наказанием станет смерть, ибо никто не смеет его бросать. * * * Не в состоянии заснуть, Гунтрам ворочался в постели, мучая себя страшными предположениями о том, что с ним будет. Скорее всего, он никогда больше не увидит Карла и Клауса. Страх парализовал, путал мысли, и Гунтрам не мог решить, что делать со своей жизнью. Ему уже начало казаться, что единственным выходом будет сдаться и вернуться к Конраду, помириться с ним и так прожить несколько оставшихся ему лет. Растерянный, он нервно вертел в руках мобильный телефон, чувствуя удавку на своей шее. Вздохнув, он устало закрыл глаза. «Не станет ли это еще одной ошибкой?» — подумал он перед тем, как набрать номер Лакруа. — Добрый день, Мишель. Это Гунтрам, — выпалил он в трубку. — Здравствуй, Гунтрам, как ты? — Не знаю. Опять ругался с Конрадом. Ваша юристка уведомила его о выдаче ограничительного приказа. — Да, я в курсе. Я решил, что лучше ускорить процесс, пока ты в четырнадцати тысячах километров от Линторффа. У нас уже есть несколько доказательств его жестокого характера, дитя, — очень мягко сказал Лакруа. — У Маргаретт большой опыт в подобных делах. Она одна из лучших в своей сфере и на сто процентов на твоей стороне. Женщины ненавидят бытовое насилие сильней, чем мужчины, и когда сталкиваются с ним, в них просыпаются настоящие тигрицы. Маргаретт сразу пошла к судье, и тут нам невероятно повезло — попалась судья-женщина. Так что теперь Линторфф не может приближаться к тебе ближе чем на пятьсот метров. Его юристы подали жалобу, но Маргаретт говорит, что у них ничего не выйдет. — У меня нет ничего против него! Он в бешенстве! Я никогда не обращался в полицию. — У нас есть твоя медицинская карта, старый ноутбук со шпионским программным обеспечением и твой старый телефон. Выяснилось, что номер прослушивался. Кроме того, в твою пользу свидетельствовал Николя. У меня также есть несколько записей наших разговоров, где ты очень ясно говоришь, что Линторфф с тобой делал. Обычно жертвы не обращаются в полицию, пока не станет слишком поздно. — Вы не имели права записывать наши разговоры! Это личное! Где ваша юридическая этика?! — Этика перестает иметь значение, когда речь идет о преступлении. Кроме того, тогда ты был клиентом Николя, а не моим, — строго сказал Лакруа. — Так будет лучше, Гунтрам. И ты согласился и подписал документы. — Да, согласился и не жалею, но не знаю, что мне теперь делать. Он велел через два дня возвращаться в Цюрих. — Нет, в Цюрих ты не поедешь. — И что дальше? — Оставайся в Буэнос-Айресе и возвращайся к заседанию суда. Ни в коем случае не раньше. Ты как можно быстрее должен уехать из того дома. Поселись в отеле или сними квартиру. — Я не знаю, Мишель. — Уже нет времени для колебаний. Что он тебе сегодня сказал? — Кричал на меня, но я кричал громче. Мне пришлось потом вызвать врача, но это всего лишь проклятая стенокардия, не о чем волноваться. — Вот видишь! Один спор, и тебе приходится обращаться к врачу. Так больше нельзя! Деньги с твоего счета были переведены на судебный депозит, и у Линторффа есть тридцать дней, чтобы истребовать их и объяснить их происхождение. — Мишель! — Ты не можешь больше хранить эти деньги под своим именем. — Мне не нужны эти деньги, но я хотел, чтобы он сам забрал их со счета. Он мог это сделать! Я его уполномочил. — Гунтрам, я не в первый раз имею дело с Линторффом в суде и очень хорошо знаю команду его юристов. Мы сталкивались с ними в деле Бански в 2002 году, я представлял эту несчастную женщину, дочь очень богатого банкира, немецкого еврея; в 1932 году он передал все предметы искусства на хранение в «Линторфф Приватбанк», как раз перед тем, как были приняты Нюрнбергские законы*. Семье пришлось бежать из страны, а все счета арестовали нацисты. Двое братьев Клары были отправлены в концлагерь вместе с отцом. Она так никогда и не узнала, что с ними стало. Мать увезла ее в Америку и вскоре после этого умерла; девочку отправили в сиротский приют. Всё, что у нее осталось от семьи, это несколько фотографий. Я познакомился с ней в доме престарелых и поклялся, что верну всё, что ей принадлежит по праву. Линторфф не хотел возвращать деньги, мотивируя тем, что она не знает содержимого сейфовой ячейки и у нее нет доказательств, что она законная наследница своего отца. Пришлось нагрянуть в его офис и заставить договариваться. Я выбил из него 70 миллионов евро — очень хорошее соглашение, которое избавило меня от десятилетней тяжбы: моей клиентке на тот момент было уже девяносто лет. — Почему же он заплатил так много, если доказательства отсутствовали? — В моем распоряжении было много фотографий и описание картин, так что я мог бы организовать крупный скандал в прессе. В итоге она продала ему ячейку (которая оценивается более чем в 130 миллионов), и Линторфф сможет ее открыть в 2020 году, если я правильно помню, и забрать всё, что внутри. Среди всего прочего там должен быть рисунок Леонардо и скульптурный портрет авторства Донателло. Ее отец был очень известным коллекционером. Перечень весьма впечатляющий. — Леонардо и Донателло? — Художник и скульптор, а не черепашки, — хихикнул Лакруа, а за ним и Гунтрам. — Почему бы тебе не приехать в Брюссель? У меня есть лишняя комната, а моя экономка будет хорошо тебя кормить. — Вы даже не хотели пообедать со мной, а теперь приглашаете к себе? — У меня есть дом, который я использую летом в Ашаффенбурге**. Ты можешь остановиться там; Файруза найдет кого-нибудь, кто будет присматривать за хозяйством. Моя экономка управляет моей жизнью. — Я не могу. Но мне бы хотелось, чтобы мы поговорили очно, когда я вернусь в Европу. — Уезжай из этого дома завтра утром, там небезопасно для тебя. — Не могу, и Конрад меня не тронет. — Гунтрам, — вздохнул Лакруа. — Я пригласил друзей на следующую неделю. — Отправь их домой. — Не могу. Она невеста моего друга, и он хочет взять ее в Швецию познакомить с семьей. — Гунтрам, всё это не шутки. — Ладно, в понедельник полечу в Брюссель. — Очень хорошо. Я пришлю тебе билет. — Конрад разозлится на меня… — Гунтрама снова одолели сомнения. — Наверное, стоит сначала с ним поговорить... — НЕТ. Все закончилось, Гунтрам. Приезжай в Брюссель, — сказал Лакруа и повесил трубку. * * * 4 июня 2009 года Звук пришедшей СМС прервал вежливую беседу об экономике, которую вели после ужина Гунтрам и Хайндрик. Гунтрам извинился и прочитал сообщение — это были данные его рейса в Брюссель в понедельник, в семь тридцать вечера. "Лакруа тоже меня балует: бизнесс-класс". — Хайндрик, боюсь, что тебе придется остаться с Пилар одному. Дом твой, так долго, как захочешь, — сказал Гунтрам, убирая телефон в нагрудный карман. — Прошу прощения? — неверяще переспросил Хайндрик. — В понедельник я улетаю в Брюссель. — Что?! Ты — псих? — Разве твой босс не сказал тебе, что судья выдал ему ограничительный приказ? Пятьсот метров. Брюссель чуть дальше. — Что-что? — Я запросил ограничительный приказ против Конрада фон Линторффа. Теперь понятно? — Ты хочешь сказать, если он подойдет ближе, то его заберет полиция? — Да, такова концепция, Хайндрик. — Он знает об этом? — Почему, ты думаешь, мне сегодня стало плохо? — Вот дерьмо! Как ты мог, Dachs?! — взволнованно воскликнул Хайндрик. — Это невообразимо! И что будет дальше? — Не знаю. Он, наверно, сейчас думает, как вернуть семь сотен, замороженных на депозите суда. — Семь сотен тысяч? — затаив дыхание, уточнил Хайндрик. — Миллионов, Хайндрик, но они принадлежат мальчикам, не мне. Я его заблаговременно предупредил. Мне надоели его выкрутасы. Вот смотри, он отправил тебя нянчиться со мной. — Гунтрам, тебе прекрасно известно, с какими опасностями связана твоя позиция в Ордене. — Бывшая позиция, Хайндрик. Я сложил полномочия несколько недель назад. — Чего ты забыл в этом Брюсселе? — Там мой юрист. Я несколько дней поживу у него, пока что-нибудь себе не найду. Всегда хотелось побывать в Бельгии... — Ты совершенно ненормальный! Я никуда тебя не пущу! — Мне попросить аргентинскую полицию выпроводить тебя из этого дома, Хайндрик? Между прочим, это моя собственность. — Что? Не знаю, что ты принял, но ты явно не в себе! Я поговорю с его светлостью, и он поставит тебя на место! — проорал Хайндрик, в сердцах пнув стол, и опрокинул бокал. — Дерьмо! — пробормотал он и торопливо промокнул вино салфеткой, чтобы не повредить древесину. — Говори с ним сколько хочешь, но в понедельник я улетаю, а ты и твои люди здесь просто гости. Я понятно объясняю? — медленно проговорил Гунтрам, поднимаясь из-за стола. — Спокойной ночи, Хайндрик. Передай своему боссу, чтобы не утруждался мне звонить. Хайндрик в шоке проводил Гунтрама взглядом. Он не знал, что делать. «Герцог озвереет, когда это услышит, но скрывать от него — не выход, — подумал он и пошел в студию звонить Горану. — Почему всё пошло наперекосяк? Гунтрам ведь с ума по нему сходил». * * * 6 июня 2009 года Ко второй половине субботы обстановка в Канделарии лучше не стала. Они не разговаривали друг с другом, и Гунтрам отказался говорить с герцогом по телефону или сообщить номер своего рейса. К тому же он приказал Хайндрику удалить четырех своих людей из дома и угрожал вызвать полицию, если он этого не сделает. Когда одетый в темный костюм Гунтрам спустился в холл, чтобы ехать на свадьбу, Хайндрик, мрачный, как грозовая туча, уже поджидал его у лестницы. Но Гунтрам даже не взглянул в его сторону и пошел прямо к машине. Когда Хайндрик сел рядом, Гунтрам продолжал его игнорировать. — Объявить мне бойкот — это поведение зрелого человека, Гунтрам? — Дальше ты скажешь, что я должен хорошо относиться к герцогу — ведь он желает мне добра. — Ты упрямей осла, парень. — Кто бы говорил! — Поступая по-своему, ты рискуешь своей жизнью. — Я сыт по горло вашими запугиваниями, это больше не работает. Попробуй в следующий раз что-нибудь другое, — сухо сказал Гунтрам, отвернулся и стал смотреть на огни шоссе, готовясь к долгому вечеру, где надо будет хорошо выглядеть, вежливо разговаривать и целовать незнакомых старых тетушек, пытающихся свести его со своими неуклюжими племянницами. * * * — Отлично, ты пьян, а завтра к нам приезжает Пилар, — пробормотал Хайндрик, увидев, как пошатывающийся Гунтрам выходит из модного заведения, где проходил свадебный банкет. — А ведь еще нет и одиннадцати! — Мне что-то нехорошо, и я очень устал, — невнятно промычал Гунтрам, пытаясь не завалиться на машину. — Сколько бокалов шампанского? — Всего два, мамочка, — Гунтрам неловко забрался в салон. — Их считал Сорен Ларсен, — добавил он, чувствуя сейчас единственное желание — поспать, и чуть не стукнулся лбом о стекло: голова не желала держаться прямо. — Мы возвращаемся в Канделарию, и ты отправляешься в постель. Научись пить, прежде чем устраивать загулы. — Ты, как всегда, ужасно мил, Хайндрик, — Гунтрам закрыл глаза и мгновенно заснул, уронив голову на плечо друга, который фыркнул при мысли, что его используют вместо подушки. Часом позже, когда они приехали в поместье, Хайндрик безуспешно попытался разбудить Гунтрама. «Господи, сколько ж ты выпил?» Он отказался от идеи заставить Гунтрама идти в спальню своими ногами и рявкнул на Ларсена, чтобы тот помог. Когда Ларсен подхватил Гунтрама под мышки и буквально выволок его из машины, Хайндрик сказал: — Надеюсь, что с ним не случится сердечного приступа. Неужели его так развезло всего с двух бокалов?! — Плюс коктейль в начале вечера, сэр, — пояснил Ларсен. — Я сейчас отведу его спать. «Гунтраму надо чаще тренироваться: капля спиртного, и он готов», — подумал Хайндрик, но в присутствии своего подчиненного сделал бесстрастное лицо.— Очень хорошо, Ларсен, уложи его в постель, и пусть спит до утра. Мне надо кое-что проверить. — Хорошо, сэр. «Пойдем, Гунтрам, еще чуть-чуть, и ты будешь дома, с людьми, которые по-настоящему заботятся о тебе», — думал Ларсен, пока с помощью дворецкого помогал шатающемуся парню подниматься по ступенькам. В просторной спальне Сорен Ларсен попросил дворецкого сходить за стаканом воды и витаминами от похмелья, «которое непременно будет — слишком много шампанского». Оставшись один, он внимательно осмотрел лежащую ничком на постели фигуру. Убедившись, что Гунтрам крепко спит, Ларсен достал из своего пиджака маленький футляр с ампулой и шприцем, запер дверь и тщательно приготовил инъекцию. «От этого ты заснешь еще крепче, Гунтрам. Ни о чем не волнуйся, мы будем бережно с тобой обращаться. Ты очень дорог моему нанимателю, и он желает тебе добра. Нового начала. Ты его заслужил». Очень аккуратно он ввел вещество и сел ждать: команда должна была захватить дом через два часа. Ему с лихвой хватило времени, чтобы скопировать со старого ноутбука Гунтрама на новый его старые файлы для того, чтобы утром власти обнаружили их. «Пришло время Линторффу спуститься с небес на землю и заплатить за всё, что он тебе сделал».

Конец четвертой части

------------------------------------- Примечания переводчика * Нюрнбергские законы — два расистских (в первую очередь антиеврейских) законодательных акта («основные законы») — «Закон о гражданине Рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести», провозглашённые по инициативе Адольфа Гитлера 15 сентября 1935 года на съезде Национал-социалистической партии в Нюрнберге в соответствии с тайной программой (1920) и единогласно принятые сессией рейхстага, специально созванной в Нюрнберге по случаю съезда партии (Википедия). ** Ашаффенбург — университетский город в Баварии (Германия).