Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 5 мая 2009 года Этим утром, кое-как отделавшись от Конрада, который вел себя хуже ревнивого кота, я сел на самолет в Париж. Он почти всю ночь не давал мне спать, а под утро использовал как подушку. Клянусь, меня чуть удар не хватил от всей этой гимнастики. Нет, я не жалуюсь, но всё же рад, что впереди три дня отдыха. Мальчишки страшно обрадовались, обнаружив своего папочку в моей спальне, — мне чуть опять плохо не стало. Когда они убежали одеваться, я вытолкал его из постели, а он смеялся над моим смущением. Лучше затяни галстук потуже и спрячь укусы на шее, иначе не представляю, что тебе может сказать Фердинанд. В аэропорту мне стало немного не по себе. Я был один, никто не держал меня за руку. Но поскольку я теперь большой мальчик, то всё же сумел найти дорогу в нужный зал и вовремя пришел на посадку. Хотя я не просил, стюардесса принесла «Ивнинг Стар». Там, в разделе криминальных новостей, я увидел отчет об убийстве женщины в Лондоне, в особняке на Илчестер Плэйс, принадлежащем русскому миллиардеру. У меня чуть не остановилось сердце. Хватая ртом воздух, я перечитал статью. Имена не упоминались, но здание по описанию и адресу напоминало дом Константина. Мало у кого в центре Лондона есть сад такого размера. Женщину пятидесяти с чем-то лет нашли с перерезанным горлом внутри дома. Следы ограбления отсутствовали. Все ценные предметы искусства были на месте, и полиция озадачена. Жертва была вдовой, и после нее осталось четверо детей. Я не сомневался, что жертва — Ольга Федоровна, но кто мог это сделать? Кто ее так ненавидел? Она не у дел, и у нее почти не было денег, так как Константин, по словам Мальченко, передал всё свое состояние под управление юристов. Я лишил ее возможности выручить денег за картины, а теперь ее убили. Хотя я и знал, что она использовала меня в войне с Константином, все равно ее было жалко. Бедняги София, Константин, Владимир и Иван! Сироты в таком раннем возрасте! Жена Обломова — кузина Константина, возможно, она позаботится о них. Я видел ее на Mountpleasant's: элегантная и, похоже, добрая женщина. Стюардессе пришлось напомнить мне, что мы приземлились, и люди из эконом-класса тоже хотят выйти из самолета. Схватив сумку, я извинился и выскочил из салона. Молодая женщина, одетая как секретарь, встречала меня у выхода. Она проводила меня к машине, и шофер отвез нас в большую квартиру на площади Дофина, что на острове Сите. Никогда не думал, что здесь можно жить — это место скорее для туристов и официальных учреждений, но Сибилл владеет здесь тремя верхними этажами здания с фантастическим видом на город. Когда мы приехали, ее не было, но она должна была вернуться около четырех, так что я решил прогуляться и все обдумать. Я отправился в Сент-Шапель посмотреть на витражи, и мягкий свет, проникающий сквозь их разноцветные стекла, немного успокоил меня. С сумятицей в мыслях я пересек Пон-Нёф и пошел вдоль реки в направлении Дома Инвалидов. Забавно, как мы всегда возвращаемся к месту преступления. Если я правильно понял, Конрад увидел меня в Нотр-Даме и преследовал до Дома Инвалидов, где попросил директора выяснить мое имя. Я усмехнулся и облокотился на парапет, глядя, как внизу подо мной Сена несет свои бурые воды. Повернувшись, я посмотрел на элегантные дома, которые выглядели идеально благодаря большим открытым промежуткам между ними. Нет, вовсе не моя паранойя, как я привык думать, была причиной навязчивого ощущения слежки в тот день. Обычная месса 24 декабря изменила всю мою жизнь, и что делать дальше, я не знал. Я действительно люблю Конрада, но у меня всё больше и больше сомнений насчет «возвращения к исполнению обязанностей Консорта». Подозревал ли тот старик в Музее Армии, как его анкета изменит наши жизни? Зная Конрада так, как я знаю его сейчас, не сомневаюсь, что, имея эту скудную информацию, он уже до наступления ночи выяснил всю мою подноготную. Следующим утром он поднял сведения о моих школьных оценках, а Михаэль Делер наверняка выяснил даже, где находится теперь та коробка карандашей, которую я потерял в пятом классе. Наше «первое свидание» в Венеции теперь мне кажется больше похожим на допрос — Конрад явно искал «дыры» и признаки обмана в моей истории. Если подумать, всё это действительно было похоже на обман. С его точки зрения, конечно. Любовник, который выглядит в точности как предыдущий, но в более «мягкой и ласковой» версии. Неудивительно, что Фердинанд сразу сделал стойку. Наша встреча ставит под сомнение любую логику. Почему вообще я пошел на ту мессу? То есть я хочу сказать, я люблю слушать службу и в Буэнос-Айресе тоже ходил в церковь, но мой французский в то время был очень плох, так что я с трудом что-то понимал. Почему же я пошел на службу, которая идет на французском языке? Почему рискнул нарваться на издевательства Федерико, лишь бы побывать на ней? И я вспомнил. Когда я улетал в Париж, мой юрист, Чано, сказал: «Иди 24-го, потому что это твой шанс увидеть величайшее шоу христианского мира без давки. Paris vaut bien une messe (Париж стоит мессы — фр.), Гунтрам. В канун Рождества в Нотр-Даме творится полное безумие, и они впускают туда только французов». С каких это пор Чано, самого убежденного атеиста, какого я только знаю, стала волновать религия? Владел ли он на самом деле французским? В то время я этого не осознавал, но уверен, он говорил по-французски, хотя всегда утверждал, что не знает ни слова и что мой отец приходил к нему с переводчиком. Чано и Николя знакомы очень давно, и Николя был масоном — такая мелкая деталь картины, что ее можно пропустить, если знаешь, что твой лучший друг — часть организации вроде Opus Dei. Неужели они просто послали меня туда, как агнца на заклание? Теперь всё приобретает иной смысл. Это было инсценировкой от начала и до конца. Бог к этому не имеет никакого отношения. Как там говорил обычно Чано? «Ругаться или приказывать тебе, Гунтрам, бесполезно. Я только могу советовать тебе, что делать, и надеяться, что у тебя хватит здравого смысла последовать моему совету. Ты порой упрям, как осел». Как подтолкнуть дурачка Гунтрама в правильном направлении? Посмейся над его верой, затронь его «бунтарскую жилку», и он врежет тебе распятием. «Величайшее шоу христианского мира» — не самый лучший выбор слов, когда разговариваешь с верующим человеком, да еще и с таким юным. Дерьмо! Я в партии мятежников-консерваторов! В Вандее* я принял бы их сторону. — Que je suis con! (Вот же дурак! — фр.), — воскликнул я, и проходящий мимо человек испуганно воззрился на меня. — Excusez-moi (извините), — поспешно сказал я, краснея за свою несдержанность. Я пошел назад, чтобы вернуться в квартиру Сибилл, и тут до меня дошло кое-что еще. Сибилл на стороне Николя, поскольку она враг Конрада. И я ни на секунду не поверю, что Мишель Лакруа — невинный посторонний юрист, это само по себе уже противоречие. Скорее всего, он тоже масон и более высокого ранга, поскольку он — начальник Николя. Я не должен к ним возвращаться. Но я не смогу рассказать это Конраду. Что, если я ошибся, и мое воображение сыграло со мной злую шутку? Как я ему это скажу? «Привет, милый. Знаешь что? Ты был прав с самого начала. Меня внедрили к тебе, чтобы превратить твою жизнь в ад. Мы оба облажались. Обалдеть!» Даже если я придумаю, как преподнести это дипломатично — хотя дипломатия никогда не была моей сильной стороной, — Конрад среагирует как психопат: уничтожит Николя, Чано и его семью, Мишеля, Сибилл и кто знает кого еще в одном из своих «убойных загулов», как Константин обычно их называл. Я увидел вход в метро и поехал на Пер-Лашез. Оказывается, улицы на кладбище имеют названия. Запросив справку при входе, я узнал, что маленький склеп моих родителей находится на аллее Бион. Я прошел по мощеным булыжником улицам с большими деревьями, нависающими над дорогой, и в дальнем углу кладбища, в стороне от туристов и могил известных людей, нашел то, что искал — маленькое, ничем не выделяющееся сооружение на две могилы, без каких-либо украшений и статуй. Не было даже распятия и ангелов, только имена родителей, без дат. Со стороны мамы лежали свежие цветы, маргаритки. Я никогда не чувствовал себя таким одиноким и потерянным, чем тогда, когда коснулся пальцами холодного камня. — Comment tu me manques, papa (Как я скучаю по тебе, папа), — вздохнул я и погладил буквы имени отца, мертвого уже двадцать лет; но я тосковал по нему, как в самый первый день. Пока в моей жизни не появился Конрад, папа был единственным человеком, которого я любил. Я всегда ждал его, прислушиваясь, не послышатся ли его шаги в коридоре нашей квартиры… Но однажды настал день, когда я их так и не услышал. Я остался один. Совершенно один, хотя долго не хотел сам себе в этом признаваться. Один, один, всегда один, Один среди зыбей! И нет святых, чтоб о душе Припомнили моей**. Кольридж был чертовски прав, и я не знаю, почему стихи так на меня подействовали, но я вдруг осознал, что я сам по себе и мой отец — просто призрак из далекого прошлого, который до сих пор влияет на мое будущее. Я не могу позволить призракам управлять моей жизнью. Как там говорил мой друг Коко в школе? «Держись подальше от кладбищ. Там только мертвые родственники, жаждущие выпростать из могилы костлявую руку и околдовать тебя. Посмотри, что они сделали со мной: Кориолано Косме. Разве смогу я с таким именем хотя бы найти себе девушку?» Я должен освободиться от прошлого и принимать свои собственные решения. Я отвечу перед родителями, когда придет мое время, но сейчас их здесь нет, а я здесь и жив. Достав маленький блокнот, который всегда ношу с собой, я стал писать отцу письмо. Я рассказал ему, как сильно его оплакивал и как жалел, что не попрощался с ним, но я выбрал свой путь; у меня сейчас двое чудесных детей и я люблю мужчину, несмотря на все те трудности, с которыми мы столкнулись в прошлом. Что я жалею обо всей той боли, которую причинил ему Конрад, но в то же время он в известном смысле спас мою жизнь. До того как я встретил его, я думал, что выпрыгну из окна, потому что не мог больше выносить одиночество и неприкаянность. Но даже в самые плохие времена с Конрадом я никогда больше не задумывался о самоубийстве. С ним я чувствовал себя живым, хотя временами мне очень хотелось чем-нибудь ударить его по голове за ложь и обман. Ты всегда говорил мне, что любил мою мать и после ее смерти. То же самое и у нас с Конрадом. Он — моя жизнь, а я — его. Прости меня, папа, за то, что не оправдал твоих надежд. Я не могу измениться, да и не хочу. Люблю тебя Гунтрам Сложив листок, я засунул его между плитами, и мне стало легче. Я знал, что делать дальше — покинуть Париж. Меня тут ничто не держит. Здесь одни неприятности и ложь. 5 мая 2009 года, Париж — Что значит ты его потерял? — рявкнул Лакруа, и высокий человек вздрогнул. — Мальчик шел по направлению к Дому Инвалидов. Он остановился посмотреть на реку, а потом спустился в метро на станции «Assemblée Nationale». Я потерял его на «Les Halles». Похоже, он сам не знал, куда собирается, поэтому предсказать его передвижение было почти невозможно. «Типичный Гунтрам», — сердито подумал Мишель. — Найди его! — Да, сэр, — смирно ответил мужчина и вышел из комнаты. «Я сам утоплю его в Сене, если он снова побежал к Линторффу! Что с ним на этот раз случилось? Он приехал в Париж с твердым намерением встретиться с Сибилл. В детстве он не был таким… невменяемым. Сидел спокойно и рисовал. Он никогда не причинял мне беспокойства, пока не влюбился, как последний идиот! О чем он только думал?! Боже, за что наказываешь! Почему из всех людей Гунтраму нужно было влюбиться в самого омерзительного подонка из тех, что ходят по земле! Всё, что требовалось от Чано, — это держать моего мальчика подальше от Европы, и что? Гунтрам летит в Париж и попадает как раз на празднование Орденом Рождества!» — Мишель ударил кулаком по полированной деревянной поверхности, но боль не ослабила его праведного гнева. Мягко говоря, Божье наказание оказалось весьма изощренным: он предал Орден и Церковь, эти два разлагающихся института, а теперь они забрали его единственного ребенка себе. «Линторфф промыл мозги моему сыну и заставил его поверить в свою ложь. Гунтрам никогда не гнался за деньгами или властью, он хотел стать хорошим человеком и завести семью, и что теперь? Он — послушная кукла Линторффа, и неосознанно помогает ему укрепить свою власть, потому что этот дьявол убежден, что Бог на его стороне». «Безумные крестоносцы! — выругался Мишель и налил себе следующий бокал коньяка. — Я заработаю рак поджелудочной, если продолжу так много пить», — подумал он и попытался успокоиться. Было уже около семи вечера, так что он мог уже начать беспокоиться «официально», поскольку мальчик не явился на собеседование, назначенное на четыре. Мишель набрал номер Гунтрама, и неожиданно для него ему сразу же ответили. — Это Мишель Лакруа, Гунтрам. Здравствуй, — невозмутимо сказал он и услышал, что его мальчик резко вздохнул. — Здравствуйте, Мишель. — Сибилл только что звонила мне и сказала, что ты не пришел в назначенное время. С тобой всё в порядке? Заблудился в городе? — спросил Мишель, надеясь, что исчезновение сына связано именно с этим. — Нет, всё нормально. Не могли бы вы передать ей мои извинения? Возникли новые обстоятельства, и мне нужно успеть на самолет. — Дети заболели? — Мишель чувствовал, что начинает закипать. — Нет, с ними всё хорошо. Просто мне нужно уехать, чтобы навестить друга, — медленно проговорил Гунтрам, и Мишелю показалось, что он слышит в трубке слабый звук самолета. — Меня удивило, что ты так резко изменил планы, Гунтрам. Я беспокоюсь о тебе. — Не стоит. Я был на могиле отца и понял, что нужно делать. Теперь я собираюсь навестить другого человека. — Гунтрам, это какая-то бессмыслица. Где ты сейчас? — В аэропорту Шарль де Голль. Посадка начнется через двадцать минут. Я лечу в Москву и в Смоленск. Есть кое-что, что я должен сделать сам, и это мой шанс. — Гунтрам, это глупо! — крикнул Мишель и с трудом себя осадил. — Ты не можешь лететь в Россию. Это очень долгое путешествие, а у тебя даже нет с собой лекарств! — У меня есть таблетки на целую неделю. Остальное куплю там. Это всего на три-четыре дня. Я просто хочу навестить Константина и примириться с ним, как примирился с отцом. Мишель ужаснулся. Психическое состояние его сына было еще хуже, чем он себе представлял. — Гунтрам, полет в Россию для тебя слишком изматывающ. Оставайся там, где ты сейчас, я заберу тебя, и мы поговорим о твоем отце. — Нет, спасибо. Я не доверяю масонам. Передавайте привет Николя и скажите ему, что я больше никогда не буду с ним разговаривать. Мне не нравится, когда меня обманывают или обращаются как с пешкой. Я человек, а не инструмент или оружие. До свиданья, Мишель, — сказал Гунтрам и отключился. Мишель цветисто выругался и набрал номер Мальченко. Он понимал, что не сможет остановить Гунтрама, но он хотя бы предупредит Мальченко и заставит приглядывать за Гунтрамом, пока тот будет проходить квест по поискам могилы бандита. «По крайней мере, мальчик действительно привязан к Репину. Вменяемый мафиози в качестве бойфренда в сто раз лучше, чем помешанный одержимый социопат». Дневник Гунтрама де Лиля 5 мая (продолжение) Я проехал на метро обратно к «Ètoile» и там сел на автобус-челнок, который ходит до аэропорта Шарль де Голль. В информационном бюро я купил билет в Москву на рейс Аэрофлота. Я никогда не летал этой компанией. Милая девушка сказала мне, что бизнес-класс полупустой, посадка начнется через четыре часа, и лететь тоже четыре часа. Билет стоил не так уж и дорого, меньше трех тысяч евро, обычно за такую сумму я летаю ближе. С моим сердцем мне не хотелось рисковать и лететь в эконом-классе; она сказала мне, что там довольно людно и шумно. В четыре часа (в то время, когда я должен был встретиться с Сибилл) я проверил очередь, удивившись, что для бизнес-класса нет отдельной посадки. Подойдя к бортпроводнице, я показал ей билет, и она спросила мою визу. Я растерялся. Идиот, забыл, что для полетов в Россию нужна виза! — Хорошо, сэр, это будет стоить €200 наличными, — не моргнув глазом сказала она. — Прошу прощения? — Обычно это стоит €30, если вы делаете визу за неделю, или €100 за шесть часов. В вашем случае виза будет стоить €200 наличными, поскольку мы торопимся. После такой речи ты можешь только заткнуться и заплатить. Я вручил ей деньги и паспорт, она отдала его другому русскому, который, повернувшись к соседнему столу, звучно поставил штамп. — У вас семьдесят два часа, чтобы зарегистрировать вашу визу по прибытии. Сделайте это в отеле, сэр. — Спасибо, — сказал я и взял документы. Я очень устал и едва отреагировал, когда на выходе кто-то схватил меня за руку. — Argentino, no (аргентинец)? — спросил меня человек лет тридцати. — Pibe, con los rusos es como en casa. (Парень, с русскими это как вернуться домой — исп. пер. автора). Я Хуан Лопес, а это Карлос Арредондо. Мы тоже летим в Москву. По делам, но в обычном классе, — усмехнулся он. — Вы проделали весь путь из Буэнос-Айреса? — удивленно спросил я. Я выгляжу так по-аргентински? А как вообще выглядят аргентинцы?! — Ну да, четырнадцать часов в самолете плюс семь часов до следующего рейса. Мы полумертвые от усталости и хотим сделать наш полет немного комфортнее. Увидимся. — Хорошо, — сказал я, не особо веря в это. Мне позвонил Мишель. Кажется, он искренне беспокоился, но я не хотел иметь с ними дела и попытался уклониться от общения. Я очень нервничаю из-за всего этого, и сейчас мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь здравомыслящим, вроде Горана. Он бы выслушал меня, наорал за мой идиотизм, а потом помог. Ведь я до сегодняшнего дня ни о чем не подозревал, клянусь. Некоторым образом я чувствовал себя виноватым за то, что кинул Мишеля. Не могу объяснить, но мне всегда казалось, что он мне как отец. Это какое-то нутряное, подсознательное ощущение. Да, правильно, Гунтрам, босс масонов испытывает к тебе отеческие чувства, конечно! Я придурок. Как я и думал, в зале ожидания тех двоих аргентинцев не было видно. Как будто можно просто так, не заплатив много денег, повысить класс своего билета! Но когда я уже сидел в самолете в бизнес-классе, практически один, за исключением двух русских бизнесменов двумя рядами дальше, мне пришлось взять свои слова обратно: внезапно откуда-то появились оба аргентинца и сели рядом. В ходе разговора выяснилось, что они летят в Россию первый раз, по делам: экспортируют мясо из Санта-Фе. Они подкупили стюардессу за четыреста евро, и их пересадили в бизнес-класс. Парни очень удивились, когда она предложила мне бокал «Вдовы Клико», а я отказался. — Эй, когда еще у тебя будет такая возможность! — сказал мне Карлос. Пришлось объяснять про больное сердце. Я достал мобильник, чтобы отключить, и он присвистнул. — Бандит? — засмеялся он, и я смутился. — Разве это не военный телефон, как у Обамы? — Думаю, да, — сказал я. — Чем ты занимаешься? — Рисую, — ответил я, и оба аргентинца заржали как идиоты. — Точно, бандит. — На вашем месте я бы не шутил об этом в России, — сказал я резче, чем нужно. — Русские очень обидчивы, и не все они в теневом бизнесе. — Да ладно! Они вроде нас. Посмотри: десять минут, и мы уже кого-то подкупили. Совсем как дома. — Будьте осторожнее. Русские — не то, чем кажутся. — Да Константин бы проглотил этих двоих на завтрак. — Их нелегко одурачить. — Похоже, ты их знаешь. — Знаком с несколькими. Старайтесь вести себя искренне, они ненавидят притворство. — Будем иметь в виду. Где ты остановишься? — Я найду отель, когда прилечу, или отправлюсь в Санкт-Петербург, — коротко ответил я. — Мы собираемся жить в «Мариотт Аврора». Знаешь такой? — Я тоже никогда не бывал в России. И Конрад никогда не упоминал об этом. Если подумать, я понятия не имею, где он останавливается каждый раз, когда приезжает туда. Может быть, у него есть дом или квартира. К счастью, подали ужин, и аргентинцы оставили меня в покое до самой посадки. Когда я шел к таможенному посту, у меня зазвонил мобильник. Это был Конрад, взбешенный и злой. — Утром ты сбежал в Париж, и где ты сейчас, чтоб тебя?! — В Москве, — сказал я по-немецки, и он витиевато выругался, обогатив мой словарь. Немцы такие конкретные, когда кого-то проклинают. —Ты болен или сошел с ума? Что ты там делаешь? — проревел он в свойственной ему очаровательной манере. — Если честно, не знаю, Конрад. Вернусь дня через четыре максимум. Я путешествую. — Путешествуешь?! Сейчас же садись на ближайший самолет в Цюрих! — Я попросил разрешения у Обломова находиться здесь. — Это не поможет! Где ты остановишься? — Понятия не имею. Порекомендуешь что-нибудь? — Поезжай в «Арарат Парк Хаятт» и оставайся там. У нас есть с ними договоренность. Моника закажет тебе номер, а завтра утром ты первым же рейсом вернешься в Цюрих, или я сам притащу тебя обратно! Я отключил телефон, потому что подошла моя очередь показаться таможеннику, а делать это, когда твой немецкий бойфренд орет на тебя, как помешанный, не стоит — вряд ли у них сложится обо мне хорошее впечатление. Я соврал таможеннику, что хочу побывать в Третьяковской галерее, и он поверил, увидев мою золотую кредитку. Я решил остановиться в том отеле, о котором говорили аргентинцы. Он оказался весьма впечатляющим, а персонал — дружелюбным. Мне даже объяснили, как сесть на поезд до Смоленска и где обменять евро на рубли. Поразительно — мои 400 евро после обмена превратились в пятнадцать тысяч рублей. Как-то не привык я к таким цифрам, когда речь идет о ежедневных суммах. Мы с моими новыми знакомыми вместе выпили кофе и поговорили об Аргентине. Там всё идет неплохо, за исключением инфляции, но, с другой стороны, рост цен и бурно развивающийся рынок сырья стали настоящим благословением для экономики. — Где ты живешь? — Сейчас в Цюрихе. А что будет через четыре дня — не знаю, — нервно сказал я. — Мой босс очень рассердился, что я полетел в Россию без его разрешения. — Звучит паршиво, — с сочувствием сказал один из них. — Хорошая работа? — В иные дни — даже очень. 6 мая 2009 года Я полумертв от усталости. Они вовсе не шутили, когда говорили про семь часов пути. Сев в поезд рано утром, в Смоленск я приехал в четыре и, мешая английский, французский, немецкий и призвав на помощь «Пятьдесят слов по-русски», с большим трудом объяснил таксисту, что мне надо на кладбище. В дороге у меня было время подумать, что я скажу Константину. После множества сомнений у меня написалось письмо. Мой дорогой друг Прошло много времени с тех пор, как я обнимал тебя последний раз. Я хотел навестить тебя раньше, но мне было нелегко найти способ приехать из Швейцарии. Возможно, я просто не хотел признавать, что тебя больше нет. Я чувствую ответственность за твою смерть — ты отвлекся на меня, и Конрад воспользовался этим, чтобы передать материалы твоей жене. Мальченко сказал мне, что все обвинения — ложь, состряпанная, чтобы дискредитировать тебя. Это ужасно, ты не заслужил такого жестокого конца. Пусть твою жизнь нельзя назвать праведной, но я помню о тебе только хорошее: скольким художникам ты помог, не прося ничего взамен, как ты стоял за меня, даже если это могло привести и привело к твоей гибели, наши разговоры и письма, и как мне нравилась наша дружба. Я до ужаса боялся тебя вначале, но потом ты стал одним из моих лучших друзей, и я до сих пор думаю о тебе каждый день, особенно когда рисую и вспоминаю твои предложения и замечания. Ты помог мне стать более зрелым как художник, и я — тот, кто я есть сейчас, только благодаря тебе. Я не мог любить тебя так, как ты хотел, но я любил тебя как друга и как учителя. Иногда я думаю, если бы не Конрад и близнецы, я мог бы уйти с тобой, если бы только мы поговорили в Буэнос-Айресе. Я всегда думал, что никогда не смогу принять твой мир, но я принял мир Конрада, а они, по сути, не такие уж разные. Я узнал о смерти твоей жены, и мне очень жаль. Ольга Федоровна не любила меня, но я ее понимаю: она защищала своих детей. Надеюсь, она обрела покой. Я буду молиться за тебя и буду верить, что наш Спаситель в своей бесконечной доброте простит тебя, и ты сумеешь простить меня за всё то зло, что я невольно тебе причинил. Покойся с миром, друг мой, верю, что мы встретимся в следующей жизни. С любовью, Гунтрам Я отправился в администрацию кладбища, надеясь, что здешние служащие будут так же приветливы и готовы помочь, как и французские. В темной комнате сидели двое мужчин со вселенской скукой на лице. При моем появлении они пристальными взглядами «просканировали» меня с ног до головы, заставив занервничать. У меня впереди еще несколько лет жизни, но эти двое словно бы уже решали, какой длины должен быть гроб и как глубоко придется копать. — Priviet, — сказал я и добавил фразу на все случаи жизни: — Gabarite pa anglisky? — Niet, — с совершенно бесстрастным лицом ответил тот, что повыше. — Я ищу могилу, — я быстро нарисовал ее на планшете, словно идиот, играющий в Pictionary. С трудом припомнив несколько уроков русского от Алексея, я написал «Репин», добавил «Constantin Ivanovich» и «gde?» Оба мужчины посерели лицом, и я догадался, что они прекрасно меня поняли. — Смоленская государственная тюрьма. Умер год назад, — добавил я. — Иди домой, парень, — сказал второй на английском. — Тебе нечего тут делать. — Пожалуйста, я просто хочу с ним проститься. Скажите, где его могила, и я уйду до закрытия. — Это плохой человек, иди домой. Я подумал, что они набивают цену, и достал из бумажника пять тысяч рублей. — Я понимаю, что много хочу… — Но они даже не двинулись с места. Я удвоил ставку: — Просто напишите адрес на бумаге и как туда дойти. — Нет, это плохое дело для нас. Он умер, оставь его. Мафия. Иди домой. Я крепко задумался и нашел решение: — Эти часы — оригинальный «Patek Philippe», «Calatrava». Даже подержанные они стоят около десяти тысяч евро. Они будут вашими, если вы покажете мне могилу. Они посмотрели друг на друга, и я понял, что они заглотили наживку целиком. — Они китайские! — сказал мужчина пониже. — Нет, они настоящие. — Я снял часы с запястья и дал ему рассмотреть. — Проверьте внутри, если не верите. Это белое золото и сапфиры. Ничего китайского, всё сделано в Женеве и стоило мне нескольких месяцев работы. Пожалуйста, помогите мне. Я так долго сюда добирался. Да, я купил их на свои деньги, потому что пафосные часы, которые мне подарил Конрад, я вернул, когда мы расстались. Один знакомый в университете рассказал мне про дилера, который отходит от дел, и я купил их по очень хорошей цене. — Мы не будем тебе помогать. Плохой человек. Много врагов, — сказал высокий, но второй что-то крикнул ему по-русски. Они спорили несколько минут, и я не понял ни слова из сказанного. Второй — я подумал, что он главный, — прекратил ругаться и сказал, что отведет меня к могиле, но я не должен регистрировать свое посещение. — Пятнадцать минут, и ты уходишь, — сказал он, и его друг сунул часы во внутренний карман. — Пойдем, я покажу. Мы отправились в дальний конец кладбища, почти заброшенный, и я заметил, что на этом участке почти не было надгробий и православных крестов. Наконец он остановился и показал на могилу с куском подгнившей доски с нацарапанной надписью «Константин Репин». Больше там ничего не было. — Эта? — ужаснулся я. — Политзаключенные. Они никому не нужны. Два года здесь, а потом в общую могилу. Место сдается. — Политический? Да нет же, это ошибка, он обвинялся в налоговых преступлениях, но это была фальсификация. — На тебя вешают налоговые махинации, если ты побеспокоил не тех людей в Кремле. Конечно, политический. Делай то, что хотел, и уходи. Он отступил на несколько шагов, чтобы оставить меня одного, и я встал на колени перед могилой Константина. Он такого не заслужил! Даже его собственная семья не позаботилась о том, чтобы купить ему нормальную могилу. Тот же Обломов ради старой дружбы мог бы потратить немного денег, чтобы Константин обрел покой, и его тело не сбросили бы в помойку через два года. Даже надгробия не установили. — Здравствуй, мой друг, я здесь, — прошептал я и быстро взглянув на отвернувшегося от меня мужчину (когда русские не хотят что-то знать, они делают вид, что этого нет. Алексей говорил мне, что это навык для выживания, который постигается с малолетства), сунул письмо под камень на могиле. Я погладил доску, и мне стало очень грустно. — Пожалуйста, прости меня, если можешь. Ты был не таким плохим, как все вокруг мне твердили. Я поднялся и подошел к мужчине, он спросил, всё ли со мной в порядке. Я сказал, что да, и спросил, сколько стоит купить могилу. — Не продается; ты можешь арендовать место на срок до пятидесяти лет. После этого ничего не останется. — Сколько это будет стоить? — Ты не можешь. Только близкие родственники. — Пожалуйста. Я уверен, что что-то можно придумать, типа фальшивой записи в ваших книгах. Все-таки подлог в старые времена считался мелким проступком. — Два года за поддельные записи в отчетах, жизнь за невыполнение своей нормы. Я могу помочь тебе, но это будет недешево, — он быстро ухмыльнулся, и у меня появилась надежда. — Кольцо, которое ты носишь. — Оно не мое, а принадлежит организации, — осторожно сказал я; он пристально посмотрел на меня и, похоже, определил в мафиози. — Заплачу вам 15 000 рублей, если оформите аренду на пятьдесят лет. — Двадцать пять лет и 25 000 рублей. — Сорок лет, и вы получите 25 000 рублей. — Нет, это плохо. Слишком рискованно, — передумал он. — Видели когда-нибудь смартфон "Sectera"? Его нельзя взломать, и я уверен, вы сможете продать его по хорошей цене. Я отдам его вам без чипа. — Почему ты так заботишься об этом человеке? Он всё равно мертв. — Есть причины. Так что, договорились? Вашего друга посвящать не обязательно — похоже, вы тут главный. — Хорошо. Я сделаю аренду, но нужно десять тысяч, чтобы заплатить за первые десять лет. Он останется там, мы его не выкопаем. — Разумеется. Семи тысяч будет достаточно для надгробия? Просто имя и дата — больше ничего не нужно. Все должно быть готово завтра утром, и я хочу получить экземпляры документов. — Зачем? — Чтобы закопать вас рядом с Репиным, если вы посмеете обмануть меня, — сказал я зловещим шепотом, но, боюсь, что только Горан умеет говорить так, что ты готов описаться со страху. К счастью, это сработало — мужчина, сглотнув, кивнул. Мы вернулись в контору и застали там высокого человека в темном костюме, который обратился ко мне по-английски и сказал, что представляет Бориса Мальченко, — клянусь, оба мужика посерели, — и его босс хочет со мной поговорить. — Завтра вы получите остальное, если мне всё понравится, — сказал я им перед уходом. У ворот кладбища стояла большая машина, а в ней обнаружился Борис, который улыбнулся и пожал мне руку: — Ты чуть ли не до смерти перепугал моих людей. Здесь не Париж, не надо пытаться подкупить их «Patek Philippe», это может их развратить. — Простите, если вторгся на вашу территорию. Я не знал, что здешние земли тоже ваши. — Смотри-ка, что тут у меня. Славная вещица, — Борис протянул мне часы. — Моим людям придется научиться быть любезнее с туристами. Что ты делаешь так далеко от дома? — Я приехал отдать дань уважения Константину. Я уеду завтра утром или сегодня вечером, если хотите, сэр. — Константин убил бы меня, если бы я так с тобой обошелся. Останься у меня на несколько дней и потом вернешься домой. Я ценю, что ты проделал такой путь, чтобы просто навестить его. — Как вы узнали, что я здесь? — Человек из конторы сказал своим людям, что некто хотел увидеть могилу Репина и отдал им очень дорогие часы в качестве платы. Я догадался, что это ты, потому что наши враги либо заплатили бы рублями, либо угрожали бы оружием. — У вас тут бизнес? — озадаченно спросил я. — Смерть — очень доходное дело, Гунтрам. — Я арендовал место под могилу Константина на сорок лет и попросил сделать надгробие. Не возражаете? — Спасибо! Я тебе очень обязан. Сам я не могу этого сделать, так как власти мониторят всё, что имеет к нему отношение, и они настороже после убийства ведьмы-жены. Я тут ни при чем, возможно, это сделал Линторфф, потому что она на прошлой неделе разместила заказ на твое убийство. Жадная идиотка! Покушаться на тебя! Я рад, что наш Грифон взял дело в свои руки. Тут, в России, после ухода Константина творится полный беспредел. Я молчал, пока он рассуждал о проблемах местных бандитов, — их дела меня не особо интересовали. Похоже, что Константин был сильным лидером и образовавшийся после него вакуум власти стал причиной кровавой внутренней войны. …Жил Борис на окраине города, в большущем особняке во французском стиле. Подозреваю, что это старый дворянский дом, который с большим вкусом отреставрировали. Порода, как сказал бы Конрад. Никакой дешевки и безвкусицы. Меня познакомили с красивой молодой женщиной, похожей на фарфоровую куклу, и с милым румяным младенцем, сыном Бориса, Константином. Не уверен, но думаю, что это любовница, не официальная жена. Насколько я помню, Борис говорил, что женат на американке. В любом случае кто я такой, чтобы задавать вопросы? До того как у них родился сын, она танцевала в балете, а сейчас организовала академию танца в городе. Она показала мне свои фотографии, сделанные во время гастролей труппы русского классического балета в Европе и Америке. Ребенку было всего десять месяцев от роду, и он стремительно ползал по комнатам. Мне он показался забавным, а я ему — интересным. — Ты хорошо ладишь с детьми. Почему бы тебе не завести ребенка? — спросил меня Борис, и я с усилием выдавил улыбку. — Тех, что есть, мне более чем достаточно. — Нет, я имел в виду собственного. — Для этого нужна жена, но пока что-то не видно желающих. — Не обязательно. Например, у Линторффа нет жены. Хорошо бы тебе завести детей. Кто знает, вдруг они унаследуют талант к рисованию, — пошутил он. — Вы не возражаете, если я напишу портрет Елены и вашего сына? Мне хотелось бы подарить вам его, — быстро сказал я, чтобы сменить тему разговора, и он был ошеломлен. — Это честь для меня. Мне всегда нравился твой стиль, но я не уверен, что мы сумеем удержать мальчика на одном месте больше чем на секунду. — Нестрашно. Я уже его как следует рассмотрел. Мне только нужна бумага — с собой я взял всего лишь маленький блокнот. — Ты можешь заняться этим завтра, Гунтрам. Я понимаю, что ты хочешь снова навестить могилу. — Если это не создаст для вас проблем. — Нисколько. Ты иностранец, власти не побеспокоят тебя. Благодарю тебя от имени Константина. — Это меньшее, что я могу для него сделать. Почему вы раньше мне не сказали? — Ты живешь очень далеко, и это не имеет к тебе прямого отношения. Позволь нам решить наши проблемы. Константин Иванович был очень счастлив с тобой. Мы вместе поужинали, и я ночевал у него. Утром я получил альбом А3 с качественной бумагой и, сделав несколько эскизов, решил использовать сангину***. Елене очень понравилось то, что получилось, и она спросила, можно ли оставить эскизы ее сына. Около пяти мы с Борисом поехали на кладбище проверить, всё ли в порядке. У меня еще остались деньги, но он запретил мне компенсировать им возврат часов и телефона. — Нет, они должны меня уважать, а ты — мой гость. Надгробие было простенькое, но это лучше, чем ничего. Я поискал письмо, но не нашел. Борис предположил, что его взяли рабочие и потом выкинули, не найдя ничего ценного. Похоже, что здесь существует традиция оставлять деньги тем, кто покинул этот мир. Наверное, чтобы заплатить Харону за переправу через Стикс. — Вряд ли Репин смог бы прочитать его, Гунтрам, — сказал мне Борис. Я остался ночевать в его доме и на вторую ночь. К нему на встречу приехало несколько русских, я их избегал и держался рядом с Еленой. Один из них смотрел на меня слишком настойчиво, но я игнорировал его, хотя его лицо кого-то мне напоминало. Меньше всего мне сейчас нужны проблемы еще с одним русским бандитом. На поезд в Москву я сел в компании гориллы, которого мне выделил Борис. — Между мною и Обломовым сейчас всё сложно. Сам он не посмеет тебя тронуть, но кто-нибудь из его ребят может оказаться достаточно глупым, чтобы попытаться что-нибудь сделать, — объяснил мне Мальченко. Горилла проводил меня до аэропорта и посадил на самолет в Цюрих. Конрад, должно быть, страшно бесится, но мне нужно было это сделать. Дневник Фердинанда фон Кляйста 9 мая 2009 года Сегодня мы снова прогулялись, по меткому выражению Михаэля, в «зону Гунтрама». Это пугающее место, где логика, человеческие правила и, наверное, даже законы Коперника перестают работать. Гунтрам на свой собственный «тихий» лад способен «потрясать основы» ощутимее, чем Армин и его шайка в субботний вечер. То, что делает Гунтрам, не уладишь внесением залога в полицейском участке или разговором с судьей. Нет, наш Гунтрам играет в высшей лиге. Он играет с русскими бандитами. На этот раз по какой-то неизвестной причине (знать ее не хочу) он решил сесть на самолет в Москву, нарушив прямой запрет своего Грифона, и подверг свою жизнь опасности, проехав семь часов в поезде и проведя ночь у мясника из Смоленска. Мало того, он заявил Конраду, что Арсеньев очень «образованный и воспитанный человек». Ну да, Арсеньев способен цитировать Горация, когда режет тебя на кусочки. Даже Обломов старается держаться от него подальше! Тем не менее Гунтрам принес цветы на могилу Репина, написал портрет любовницы Арсеньева и их ребенка, провел две ночи у него дома, вернулся на поезде в Москву и вылетел оттуда в Цюрих. Он вернулся на четыре дня позже, как и обещал Конраду, свежий как роза, не подозревая, какой переполох устроил. Обломов чуть не нажил язву, пока Конрад запугивал его, что устроит войну, если хоть один волосок упадет с головы Гунтрама. Арсеньев мог бы убить мальчика просто для того, чтобы посмотреть, как Конрад выпустит кишки Обломову! И что же сказал нам Гунтрам, когда мы объяснили ему ситуацию? — Нелепость. Борис — джентльмен. А вот об Обломове этого не скажешь — он известный предатель. Чтобы не придушить Гунтрама, Конрад, шваркнув дверью, выскочил из комнаты и оставил нас с Гораном ругаться на мальчишку. Пять минут спустя он вернулся, чтобы проорать: — Если ты такой безответственный идиот, ты не заслуживаешь того, чтобы пускать к тебе домой моих детей! В своей квартире ты их больше не увидишь! Либо ты возвращаешься и исполняешь свой долг, либо ты уходишь в отставку! Я не стану подвергать опасности моих детей из-за твоего идиотизма! — Конрад, — воскликнул Гунтрам, но тот снова хлопнул дверью. — Гунтрам, на этот раз он серьезно, мой друг. Возвращайся домой. Я тебя отвезу, — сказал я упрямцу. — Нет, Фердинанд, я сам отвезу Гунтрама в замок, — сказал Горан. — Не беспокойтесь, джентльмены. Я доберусь до дома пешком. Вы слышали вашего герцога. Я не люблю шантаж. Должен ли я заявить об отставке тебе, Фердинанд? — Всё не так просто, Гунтрам. Ты должен подождать до следующего заседания Совета, и тогда я объявлю, что ты слагаешь полномочия Наставника, и кто-то другой заменит тебя, — я, как мог, постарался представить этот процесс очень сложным. Гунтрам ненавидит бюрократию, и это, возможно, шанс заставить его одуматься. — Очень хорошо, Фердинанд. Вот печатка. Верни ее Грифону, — и он вложил мне перстень в ладонь. — Хорошего дня, джентльмены. Горан, мне кое-что нужно с тобой обсудить наедине. Пожалуйста, сообщи мне, когда можно будет с тобой встретиться. — Гунтрам, он не имел в виду ничего такого! — крикнул я. — Его намерения меня не волнуют, Фердинанд. Мне надоели угрозы и насилие. Он не поинтересовался, почему я это сделал, он вообще не озаботился меня выслушать. Ордену нужен кто-то более опытный, чем я, тот, кто лучше знает правила. Я не Фридрих Элзэссер. — Ты не можешь просто взять и уйти! — Я думаю о том, чтобы на несколько месяцев вернуться в Аргентину, а потом, возможно, остаться там совсем. Я перепишу недвижимость на детей, как только что-нибудь куплю. — Братишка, герцог просто погорячился. Дай ему успокоиться, возвращайся в замок и поговори с ним. Он перенервничал и сорвался. Он простит тебя. — Дело в том, Горан, что это я не хочу его прощать, — сказал Гунтрам своим особым тоном, который живо напомнил мне старого виконта, и это звучало жутковато. Он вышел из комнаты, и я сделал самое логичное, что можно было сделать в этой ситуации, — отправил Горана его успокаивать. — Можешь с ним поговорить? Если он извинится и будет нормально себя вести, Конрад его простит. Он просто злится из-за того, что Гунтрам навещал Репина. — Бесполезно. Герцог потоптался по его гордости, и Гунтрам так просто его не простит. На этот раз наш Грифон сжег все свои корабли. ----------------------- * Вандея — имеется в виду «контрреволюционное» восстание в Вандее во времена Первой французской республики. ** Отрывок из «Поэмы о старом моряке» Сэмюэла Кольриджа в переводе Николая Гумилева. *** Сангина — материал для рисования, изготовляемый преимущественно в виде палочек из каолина и оксидов железа. Цветовая гамма сангины колеблется от коричневого до близкого к красному (Википедия).