Заместитель 2-3

12 июня 2009 года Проснувшись в большой спальне, которую ему отвели в этом доме, Гунтрам обнаружил, что рядом лежит Константин, и с трудом подавил желание выпрыгнуть из постели. «Как он может так?! Ведь он совсем недавно отказался от всего, даже от своих детей! Он точно ненормальный! Как и говорил Конрад!» — Хорошо спалось, ангел? — спросил Константин, и Гунтрам испуганно уставился на него. Он лежал на своей стороне постели, подперев голову рукой; даже в пижаме он выглядел гораздо опаснее Конрада. — Тебе понравилась твоя комната? — Очень хорошая, спасибо, — автоматически ответил Гунтрам. Константин рассмеялся: — Это то, что я в тебе люблю. При любых обстоятельствах тебе не изменяют хорошие манеры. — Александр, отпусти меня, пожалуйста. — Ты останешься здесь. — Что, собираешься держать дуло у моего виска, пока не скажу: «Я люблю тебя»? — Нет, на мой вкус, это было бы слишком грубо и вульгарно. Я давно уже отказался от такой практики со своими партнерами. Прежняя жизнь осталась позади. Больше никакого нелегального бизнеса, причиняющего страдания человеческим существам, — всё, как ты хотел. — Ты не можешь держать меня неизвестно где против моей воли! — Гунтрам, ты сам захочешь остаться, когда я расскажу тебе несколько фактов, которые Линторфф опять забыл объяснить. После завтрака, милый, а потом Масаев покажет тебе окрестности дома. * * * Оказалось, что в вопросах соблюдения этикета этот русский, Масаев, еще строже, чем Фридрих. Не успел Гунтрам оглянуться, как его уже через полупустой коридор отвели в другое помещение, что-то вроде зимнего сада, где стоял накрытый на двоих небольшой стол. Сев, он заметил две газеты на английском и уже собирался схватить их, но взгляд Масаева заставил его замереть. Через несколько минут в сад пришел Константин. — Жаль, что тут нет круассанов, которые тебе так нравились в Париже. Я их тоже любил, когда был ребенком. «Дарджилинг» подойдет, или предпочитаешь что-то другое? — Подойдет, спасибо. Могу я взять газету? — Это привилегия, Гунтрам, и ее надо заслужить. Кстати, это старые. Месячной давности. — Я не собираюсь продаваться за газету. — Продаваться? — рассмеялся Константин. — Гунтрам, да даже захоти ты, у тебя бы всё равно не получилось. Скорее всего, ты велел бы своему клиенту идти домой, к жене и детям, прежде чем у вас дошло бы до дела! — Не такой уж я и паинька! — вспыхнул Гунтрам. — Конечно, нет, — фыркнул Константин, силясь не рассмеяться. — Ты едва не врезал мне книгой, когда я первый раз заговорил с тобой в Буэнос-Айресе. Прости, но не могу представить тебя прогуливающимся по улице в поисках клиентов. Пока вчерашний слуга ставил перед ним чашку с фруктами и йогурт, Гунтрам молчал, стараясь не замечать, что Константин, чуть наклонившись, внимательно его рассматривает. — Как жаль, что Линторфф так легко забрал тебя. Как только он запустил в тебя свои когти, приблизиться к тебе стало совершенно невозможно. Даже в Буэнос-Айресе тебя все время сопровождало от трех до пяти человек. — Конрад всегда старался защитить меня от людей вроде тебя. — Людей вроде меня? Как думаешь, почему твой дядя Роже так хотел c тобой поговорить? За свою дерзость в итоге он заплатил собственной жизнью. — Что ты имеешь в виду? — взволнованно спросил Гунтрам. — Декабрь 2004 года, Мадрид, туннель, идущий сквозь гору. Автокатастрофа; маленькая пуля в шины или управляемый взрыв, и на скорости 130 километров в час у тебя мало шансов против бетонной стены. Думаю, бывшую жену Линторффа настигла схожая судьба. Дай-ка подумать… Помнишь, Гунтрам? — В тоннеле Сен-Готард, но водитель, ее менеджер, был так пьян, что не заметил грузовик. — Пьян или оглушен? Трудно точно утверждать, особенно если коронер хочет уйти домой пораньше. Павичевич не потерял своей сноровки с годами, однако, учитывая то, что она обвинила тебя в педофилии, я ожидал, что он разделается с ней более медленным и болезненным способом, но, видать, Линторфф предпочел быстрый и дешевый развод. — Конрад не имеет отношения к ее смерти! Она носила его ребенка! Он очень переживал! — Ох, Гунтрам, ты безнадежен. Снова купился на его крокодильи слезы, — насмешливо вздохнул Константин. — Она вообще не была беременна. Почитай отчет о вскрытии. Ничего там не было. Никакого мелкого Линторффа. Стефания собиралась объявить, что беременна, чтобы остановить развод, но Линторфф подкупил редактора, и история не вышла в печать. Через две недели после этого ее пышно похоронили. Разве не выставил он ее в ту же минуту, как обнаружил, что ты ушел из дома? Ни один мужчина не выгонит беременную женщину, особенно такой старомодный, как Линторфф. Но теперь это уже неважно. — Он говорил, что очень расстроен из-за малыша, — прошептал Гунтрам. — Почему ты так сильно хочешь ребенка? — с неподдельным интересом спросил Константин. — Это не твое дело. — Думаю, моё. Ты согласился вернуться в постель убийцы и извращенца из-за этих маленьких ублюдков, к которым не имеешь никакого отношения. Почему? — Я не могу иметь детей, — сказал Гунтрам. — Я всегда хотел семью, но своей у меня не будет. — Ясно. — Ничего тебе не ясно! После сердечного приступа в 2002 году мое состояние продолжает ухудшаться. Сердечная недостаточность в связи с гипертрофической кардиомиопатией. Я должен был умереть на этом операционном столе, но как-то выжил. Положение с каждым годом становится всё хуже, независимо от того, насколько я осторожен. Мой врач уже сказал, что пора думать о кардиостимуляторе и пересадке сердца через несколько лет! Я не увижу, как мои дети пойдут в университет! Как ты думаешь, могу ли я позволить, чтобы мой ребенок пережил всё это?! — Гунтрам почти кричал. — Понимаю. — Когда я увидел этих малышей, я сразу принял их как своих, потому что они были единственным шансом прожить нормальную жизнь, а не жизнь калеки! Меня не волнует, если придется на коленях приползти к Конраду, чтобы он позволил их увидеть! — Ты сильно скучаешь по своему отцу? — Причем здесь это? — Ответь на вопрос. — Я каждый день думаю о нем. Он просто ушел, и я не смог с ним попрощаться. Через десять дней он умер, и никто ничего мне не сказал, пока всё не закончилось. Он был моим единственным другом и единственным человеком, который меня любил, пока в моей жизни не появился Конрад. Сейчас, когда я знаю его мотивы, я понимаю, как сильно он меня любил, но уже никогда не смогу сказать ему, что тоже его люблю, — признался Гунтрам, по его щекам текли слезы. Он неловко смахнул их тыльной стороной руки и всхлипнул, пытаясь справиться с собой, но ничего не вышло, и тогда он спрятал лицо в ладони и уже открыто заплакал. Константин поднялся со стула, сел рядом с Гунтрамом на корточки и отвел его руки от лица, которое так любил. Он совсем не удивился, когда тот обнял его за шею и уткнулся лицом в плечо. Константин медленно поглаживал его по волосам и бормотал слова утешения, но Гунтрам, поглощенный своим отчаянием, не слышал его. — Прости, мне нужно лучше держать себя в руках, — пробормотал он, смущенный своей слабостью. — Всё в порядке, у тебя никогда не было возможности оплакать его, ангел. Линторфф украл у тебя то единственное, что ты любил в этом мире. — Нет, это не так! Мой отец был болен раком! Он не хотел, чтобы я был с Конрадом, но Конрад не имеет отношения к его смерти! — Как человек с 5,5 граммами алкоголя в крови может подойти к окну, открыть его и прыгнуть? — Что? — Прочти отчет о вскрытии. А, нет, ты не можешь, оригиналы были уничтожены в 1995 году. Мне пришлось купить копии, чтобы узнать это. У Лакруа тоже есть копия. Вот, держи. Фотографии я изъял, они слишком жуткие, — сказал Константин, вкладывая белый конверт в руки помертвевшего Гунтрама. — Конрад никогда не давал мне его читать, — прошептал Гунтрам, открывая конверт. Там лежало несколько старых фотокопий на французском. — Кто их сделал? — Инспектор, отвечавший за расследование. Он считал, что это убийство, но начальство заставило его закрыть дело. Мне удалось поговорить с ним незадолго до его смерти в 2006 году. Тоже автокатастрофа. — Конрад не сделал бы такого! — Разве твой отец был настолько болен, когда ты его видел в последний раз? Люди на последней стадии рака весят 40 килограммов и не разъезжают по миру, их мучает ужасная боль. А ты говорил, что видел его в Буэнос-Айресе и разговаривал с ним за несколько дней до смерти. — Утром он сводил меня в зоопарк, а потом я слышал, как он кричал на кого-то по телефону. Я рисовал и даже не заметил, когда он ушел. Мне сказала няня, Ангелика. Больше я её никогда не видел. В школе она меня не навещала. — Она переехала в Мехико и осталась там. Думаю, она до сих пор жива, замужем, и у нее двое детей. Можешь спросить у Лакруа, он знает, что с ней стало. Думаю, что он купил ей билет, чтобы она исчезла, и Линторфф не смог бы через нее выйти на тебя. Забавно, сколько усилий, и все равно случилось то, что случилось. — Зачем ему это? — Он был близко знаком с твоим отцом, во всяком случае, так он мне сказал. Он также давно знает твоего аргентинского юриста. — Николя говорил, что Лакруа не знал моего отца! — Да, и этот Николя забыл сказать тебе, что у него 36-я степень в масонской ложе, и он — Великий магистр одного из ее отделений. Вся эта мистическая дребедень — не моё, но для Линторффа и его «приятелей» это имеет огромное значение. Лакруа в одной компании с масонами, и между ними и Орденом уже давно идет война. Я не поддерживаю ни одну из сторон. Смешно — масон с именем Лакруа («La croix» — крест, фр). Ирония мироздания. У природы странное чувство юмора, тебе так не кажется, Гунтрам? — Я не совсем улавливаю, что ты хочешь сказать, — потерянно отвечал Гунтрам. Внутренний голос вопил: «Мишель не может быть одним из них!» — Ты просто пешка в этой игре, Гунтрам. Но теперь я забрал тебя и буду о тебе заботиться, а они пусть рвут друг друга на части. И люди еще жалуются на мои методы! Кстати, Лакруа прислал тебе еще кое-что. Оно у меня в кабинете. — Конрад не убивал моего отца! — крикнул Гунтрам, сердце зачастило. — Неужели? Да, возможно, он не делал это своими руками, но точно послал кого-то. Даже русские не способны самостоятельно перемещаться с 5,5 граммов алкоголя в крови. Уж поверь мне, я химик. С пятью граммами тебя настигает смерть от двигательного паралича, а с тремя большая вероятность впасть в кому. Я слышал о людях, которые все еще дышали после семи граммов, но в случае с твоим отцом эта вероятность стремится к нулю. — Нет, это не так. Мой отец предложил свою жизнь в качестве выкупа! — Кто в здравом уме выпрыгнет из окна? — Он был очень болен! — заорал Гунтрам. — Ты видел его в прекрасном состоянии. У него не было ничего из того, что написано в его медицинской карте! Рак поджелудочной железы убивает человека за год, без вариантов! Болезнь очень агрессивна, и симптомы не проявляются, пока не станет слишком поздно. Если Линторфф убил остальных де Лилей, почему он должен был пощадить твоего отца? — Не Конрад, это сделали другие! Он в это время лежал в больнице! — Линторфф помешан на собственной безопасности. Пуля в плечо? Это царапина! Вряд ли он такой неженка! Старый Павичевич пострадал сильнее. Легенда гласит, что Линторфф самолично обезглавил выживших наемников! Если ему и пришлось лечь в больницу, то это от боли в плече после экзекуции! Гюстров тогда принадлежал ГДР, и нам пришлось за ним подчищать! Генерал, который отвечал за эту операцию, Волводянов, дружил с моим отцом. Твоему деду стоило подождать, пока Линторфф вернется во Франкфурт, и устраивать свой мятеж там, чтобы избавить нас от хлопот. Вполне понятно, почему Линторфф так тяжело всё это воспринял, Гунтрам. — Нет, цу Лёвенштайн сказал мне, что это его рук дело, — дрожащим голосом проговорил Гунтрам, и Константин внимательно посмотрел на него, оценивая, произвели ли его слова нужное впечатление. — Отчасти да, но в Ордене даже муха не пролетит без разрешения Линторффа. Гунтрам прикрыл глаза, чтобы мир вокруг него прекратил вращаться, и скривился: в груди больно сдавило. Как сквозь вату он услышал, как Константин что-то кричит по-русски, и в комнату вбежал человек. Он бросился к Гунтраму, проверил пульс и послушал сердце, а потом без колебаний затолкал таблетку ему в рот. Гунтрам открыл глаза и осоловело взглянул на незнакомца, борясь с болью, сжимающей его грудь. — Все хорошо, это просто приступ стенокардии. Он пройдет через десять минут. Попытайся расслабиться. Таблетку держи под языком и медленно рассасывай. Меньше чем через минуту боль должна уменьшиться. Предположив, что это врач, Гунтрам подчинился. Через несколько минут он почувствовал себя намного лучше. — У тебя в прошлом году был сильный миокардиальный стенокардический приступ? — В июне. Откуда вы знаете? — Просто сверился с записями доктора Радитова. При таких приступах лучше использовать что-то вроде нитроглицерина. Он действует быстрее и меньше риск тахикардии. Для твоего возраста у тебя очень изношенное сердце. Выпиваешь или ешь слишком много мяса? — Что? Я не пью, а мясо ем раз в неделю. По воскресеньям! — отвечал Гунтрам, пытаясь перетерпеть остаточную боль и недоверчиво глядя на невысокого доктора. — Тогда, должно быть, стресс. Я собираюсь добавить очень мягкий седатив к бета-блокатору и верапамилу, который прописал тебе. Что-то, что поможет тебе заснуть и расслабиться. — Я не понимаю вас, — сказал Гунтрам, все еще тяжело дыша. — Можем ли мы оставить это на потом, доктор? — мягко вмешался Константин, и врач поспешно вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. — Думаю, все это чересчур для тебя, ангел, почему бы тебе немного не отдохнуть? Наверное, ты в шоке от услышанного. — Конрад этого не делал, — сказал Гунтрам и закрыл глаза, страдая от собственной лжи. — Ты всегда знал, что это не так, Гунтрам, не отрицай. Прощать или не прощать — твое дело, но упорствовать в своей слепоте — это очень опасная жизненная позиция. Лакруа доверился мне, чтобы я держал тебя подальше от Линторффа. — Почему? — Он был очень близко знаком с твоей семьей, и особенно с твоей матерью, и чтобы подтвердить это, он кое-что дал мне; вещь, которая принадлежала тебе, — Константин вытащил Гунтрама из кресла и крепко обнял его за талию. Испугавшись того, что может сделать Константин, Гунтрам задеревенел, но Константин отпустил его и, ласково улыбаясь, осторожно погладил по щеке: — Не бойся меня, ангел. Я тот самый человек, что был с тобой в Париже; тот самый, что был твоим другом, когда другие отвернулись от тебя. Приношу извинения, если мои действия были слишком стремительными, но другого способа забрать тебя не было. — Пожалуйста, Константин, умоляю, отпусти меня домой. — Тебе будет со мной хорошо, так что забудь свою прошлую жизнь, потому что у тебя началась новая. * * * Гунтрам послушно пошел за Константином в его студию. Когда выяснилось, что незаметная дверь в его собственной спальне ведет в комнаты Константина, он испытал неприятное чувство. В современно оформленном кабинете стоял письменный стол с креслами; на стенах висело несколько картин, среди которых был и портрет Софьи. На стеклянном столике Гунтрам увидел ноутбук, и у него вспыхнула надежда: там должен быть выход в Интернет. Но Константин сразу убил его надежду: — Не стоит беспокоиться, Гунтрам, он запаролен, а твой русский пока не очень хорош. Если ты хочешь вести записи, мы можем дать тебе маленький нетбук. Гунтрам предпочел не реагировать на насмешку Константина; он смотрел в окно на частично высохшее русло реки и густые заросли джунглей за ней. Подойдя к окну ближе, он заметил, что стена дома идет по границе высокой скалы. — Настоящий кошмар для любого инженера. Фундамент уходит на 3,8 метра ниже уровня реки. Летом, когда начинаются дожди, вода заполняет две трети русла. — Это ты построил дом? — Я участвовал в проекте. Не забывай, что я изучал гражданское строительство и химию и специализировался на шахтах и нефти. Если тебе понадобится что-нибудь вырыть, обращайся. — А дизайн дома тоже твой? — Частично мой; застройщик занимался мелкими деталями и надзирал за ходом работ. Было достаточно сложно завезти сюда стройматериалы и рабочих. Дом имеет форму гексагона, внутри дворик — легко обогреть, легко охладить, легко защитить. Пчелы очень умные существа, Гунтрам: шестигранник — идеальная форма. Муравьи тоже прекрасные строители, но их постройки, на мой вкус, слегка мрачноваты. Можешь потом осмотреть его, если хочешь. — Спасибо, Александр. Константин подошел к столу, где лежала длинная белая коробка, и вручил ее Гунтраму. — Это тебе прислал Лакруа. Сказал, что это твое. Он отдал мне ее вскоре после Парижа. Трясущимися руками Гунтрам снял широкую красную ленту с коробки и поднял крышку. У него перехватило дыхание, когда он увидел внутри большого темно-коричневого игрушечного медведя, прикрытого папиросной бумагой. Пораженный, он с величайшей осторожностью вынул его, чтобы убедиться, действительно ли это его старый медвежонок, тот, которого подарил отец, когда ему было два года. — Жак, — прошептал он и вывернул красный галстучек на шее медведя, чтобы проверить, осталось ли до сих пор там его имя, написанное чернилами отцом для того, чтобы Гунтрам не потерял его в парке. Да, «Гунтрам» все еще было там, хотя чернила немного выцвели. — Откуда он взялся? Я отдал Жака младшей дочери моего юриста, и она его потеряла. — Нет, не потеряла — твой юрист забрал его и отослал Лакруа. Он подумал, что оригинальный медведь от «Штайф»* 1905 года слишком хорош для нее. — Почему Чано это сделал? — поглаживая мягкий ворс, пробормотал Гунтрам, больше себе, чем Константину. — Потому что он работал на Лакруа, если я правильно понял. Я не уверен. Мы с ним говорили, после того как он пришел ко мне в 2003 году. Он сказал, что был очень близко знаком с твоим отцом и сделал всё, что мог, чтобы защитить тебя от Ордена, но в то же время он сохранял дистанцию между вами, чтобы держать этих фанатиков подальше от тебя. Он совершенно не ожидал, что ты повстречаешься с Линторффом и станешь с ним жить. В 2002 году, в пасхальное воскресенье, твое членство в Ордене было официально подтверждено, а в 2003 году тебя назначили Консортом. Подозреваю, что ты — единственный, кто не знал об обстоятельствах смерти твоего отца, потому что всему Совету это было известно и большинство старых членов помнят твоего деда. — Почему Лакруа так заинтересован во мне? Он пытался помочь мне, но я не мог бросить детей. — Не знаю. Можешь спросить у него, когда увидишь. — Он приедет сюда? — Возможно, не знаю. Сейчас, когда ты в безопасности, он займется Линторффом. Раньше он боялся, что если начнет активные действия, то Линторфф отыграется на тебе, поэтому обратился ко мне. Он назначил меня твоей нянькой на данный момент, потому что он знает, что я буду защищать тебя до последнего, если кто-нибудь из людей Линторффа приблизится к тебе. — Конрад никогда не тронет меня! — Он заказал убийство твоего дяди, который якобы был его величайшей любовью. — Мой дядя первый попытался его убить! — Лакруа рассказывает совсем другую историю, и это будет не первый раз, когда твой драгоценный Конрад солгал тебе, Гунтрам. — Да откуда ему знать об этом? — Он был тесно связан с твоим отцом, Гунтрам. Очень тесно, но я не уверен на сто процентов. У меня есть подозрения, но ничего конкретного. Оказалось, что жизнь Мишеля Лакруа прослеживается только с 1989 года. До этого о нем ничего не известно. У него много образовательных сертификатов, и он превосходный юрист, но никто не помнит его ни со школы, ни с университета. Лакруа — призрак, как я сейчас. Он всегда говорил о тебе с большой любовью, и за твои фотографии в твою бытность студентом в Буэнос-Айресе он дал мне совет, который стоит несколько миллионов. Я заплатил за многие из его услуг картинами, которые ты дарил мне, или теми, что я покупал на дурацких благотворительных аукционах. Предполагаю, что вы с ним родственники, но не уверен. Спроси у него самого. — Этого не может быть, — пробормотал Гунтрам, вцепившись в медведя. От слабости в ногах ему пришлось сесть, он наклонился над столом и понюхал игрушку. Гунтрам не забыл запах духов своего отца; он растерянно взял медведя в руки, поднес еще ближе к лицу и глубоко вдохнул. Плюш был чистым и сухим и да, он действительно пах яблочными духами. — Такая вероятность существует, и это было бы самым логичным объяснением. Я знаю наверняка, что отец никогда не сможет бросить своих детей. Для своих я сделал всё, что мог, и теперь у них будет больше шансов в жизни, чем если бы я был жив. Я знаю, что они оплакивают меня, и я буду скучать по ним всю оставшуюся жизнь, но зато им не надо будет каждое утро бояться, что их машину взорвут, — сказал Констанин, усаживаясь рядом с Гунтрамом и гладя его по голове. — Сходство заметное, но у тебя голубые глаза, а у него зеленые. Лакруа седой, так что я не знаю, какой цвет волос у него был раньше, но готов поспорить, что темный. — Мой папа жив? — прошептал Гунтрам. — Возможно, его смерть — это только способ обмануть Орден. Но, может быть, твой отец действительно мертв, и этот Лакруа просто его кузен со стороны де Лилей, которому удалось сбежать во время пожара. Возможно, он просто близкий друг твоего отца. Или масон, желающий поджарить Линторффа живьем. Не знаю. Я просто забрал тебя, когда представилась такая возможность. Это война, и ни одну из сторон ты не заботишь. Ты просто пешка. — Неправда! Конрад меня любит! — Так сильно любит, что ты сбежал от него? И не первый раз. — Это не твое дело! — Сейчас ты снова свободен. Ты был моим, а он украл тебя у меня. Я не желаю больше это обсуждать, Гунтрам. Это бессмысленно. Ты можешь принять свое новое положение и счастливо прожить со мной жизнь или можешь упрямиться, и последствия для людей, о которых ты так беспокоишься, будут… тяжелыми. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем избавиться от этих маленьких ублюдков, которых ты так любишь. — Ты не сможешь к ним приблизиться! — крикнул Гунтрам, взбешенный угрозой. — Ты так думаешь? Тогда посмотри на это. Константин достал папку из шкафчика, закрытого на электронный ключ и пароль. Гунтрам открыл ее, и в груди похолодело: он увидел фотографии себя с мальчиками, сделанные в зоопарке во Франкфурте, в Мюнхене, у входа в школу и во многих других местах. — Как говорится, если можно сфотографировать, значит, можно и застрелить. Конечно, стоить это будет дорого, но я достаточно богат, чтобы не отказывать себе в удовольствиях. — Ты не посмеешь. — Можем заключить пари, но ты точно готов к его исходу? — Нет, — прошептал Гунтрам, звучно захлопнув папку. — Прекрасно. Тогда мы поняли друг друга. * * * 18 июня 2009 года, Буэнос-Айрес Через неделю после приезда в Буэнос-Айрес Конрад и его люди еще больше возненавидели эту страну. Ничего не делалось, медлительные или просто непрофессиональные полицейские теряли доказательства и бестолково бегали по месту преступления. Несколько местных политиков хотели нанести визит Конраду, но вместо него с ними разговаривали Майер и Ланюс. Конрад не мог общаться с местными и не знал, что делать дальше. Никто не попросил выкуп за Гунтрама, и случившееся едва упомянули в прессе: «очередное ограбление, повлекшее смерть прислуги». Никого из людей герцога не называли и не упоминали. Прокурор и следователи считали, что это было ограбление, которое пошло не так из-за «укуренных» преступников. Кто еще мог быть настолько ненормальным, чтобы уничтожить пять или шесть трупов в измельчителе, предварительно заморозив их? Все знают, как жестоки бывают юные бандиты под наркотическим опьянением, и это вполне обычно для них — взять дом приступом, забрать всё, что получится, и застрелить хозяев, если они пытаются сопротивляться, или просто для развлечения. Полиция не смогла объяснить, как эти «юные бандиты» смогли так аккуратно вывести из строя охранную систему стоимостью несколько сот тысяч долларов и с каких это пор в их распоряжении есть самолеты. «Возможно, просто старый след. За день до этого шел дождь, и ничего нельзя утверждать наверняка», — заявил главный следователь Горану. Узнав новости, к ним приходили одноклассники Гунтрама, с ними говорил Фердинанд. Он сказал, что у них нет никаких вестей о Гунтраме, и попросил молиться за него. Отец Мариано Бронштейна, один из крупнейших банкиров в стране, приходил несколько раз, прежде чем Конрад согласился встретиться с ним. Единственное, что он узнал, — это то, что его котенок был весел на свадебном приеме, но ушел рано, потому что устал. Банкир отдал Конраду записи с камер наблюдения в ресторане, которые он утаил от следователей. «Эти люди ни на что не годятся и только испортят их. Отдайте их настоящим экспертам. Возможно, что-нибудь найдете». — Мистер Бронштейн, полиция всегда так работает? — Это полиция провинции Буэнос-Айрес — одна из самых коррумпированных и некомпетентных в мире, и я не преувеличиваю, сэр. Они отрабатывают свою смену, а потом выходят на «охоту», иногда не снимая формы. Могу вам сказать, что одного из моих сотрудников как-то раз вытеснила с шоссе частная машина, и его обстреляли из винтовки. Он остановился, и двое мужчин избили его и ограбили машину. Когда он пришел в полицейский участок заявить о преступлении, дежурным оказался один из тех двоих, что на него напали. Он поскорее ушел оттуда, чтобы они не явились к нему домой и не убили его семью, инсценировав «неудачное ограбление». Будьте уверены, ничего они вам не скажут. Нутром чую, тут замешана политика. — Понимаю. — Кто это сделал и почему, еще предстоит узнать, но будьте осторожны, потому что вы — следующий. Вот смотрите: несколько недель назад трое производителей фармацевтической продукции были похищены и застрелены в голову. Что же случилось? Они продавали эфедрин мексиканским картелям и в то же время поддерживали президентскую кампанию. Возможно, у них были проблемы с наркобаронами или же с политиками. Я не знаю, но это не первый раз, когда политика превращается в кровавый бизнес. Это всего лишь мои предположения, но достаточно ли денег вы выделили на избирательную кампанию? Или, возможно, вы отказали им в кредите? — Мистер Бронштейн, вы когда-нибудь видели опекуна Гунтрама? Этого юриста, Мартинеса Эстраду? — спросил Конрад, проигнорировав вопрос. — Мельком. Только на дне рождения сына. Он сейчас очень могущественный человек. Прямой доступ к окружению президента, если понимаете, о чем я. Он один из судей Верховного суда провинции, и у него обширные связи среди политиков. Очень темное прошлое, обвинялся в участии в боевых операциях герильи и похищении людей. Мне он никогда не нравился, но Гунтрам был к нему привязан, и, похоже, ему с ним было хорошо. — У отца Гунтрама имелись значительные суммы на депозитах, но Гунтраму досталось чуть меньше 300 000 долларов, которых хватило лишь заплатить за школу. Позже он получил остаток наследства в размере двух или трех миллионов евро. Но это только десятая часть состояния его отца, судя по его налоговой декларации. Мог этот Мартинес Эстрада присвоить часть его денег? — Не знаю. Никому неизвестно, что произошло с деньгами монтонерос**, которые они получили в качестве огромного выкупа в семидесятых. Около 300 миллионов долларов, спрятанных на Кубе и в Мексике. Мартинес Эстрада тоже был в этом замешан. Но доказать ничего нельзя. — Почему? — По политическим причинам. Те люди, которые были организаторами похищений, в девяностых стали главами службы безопасности своих жертв. Не люблю людей такого сорта. — Большое спасибо за совет, мистер Бронштейн. — Мы с вами конкуренты, но не враги, мой герцог. Если я что-нибудь услышу, то дам вам знать. У нас хорошие источники в разведке, и они говорят, что в районе Тройной границы*** повысилась активность. "Моссад" этим очень обеспокоен. История вашей семьи хорошо известна, и ваш отец поддерживал несколько израильских поселений. — Мы сотрудничали в прошлом, сэр, и все еще можем делать это по уже известным каналам, — с тяжелым сердцем ответил Конрад. — Спасибо, я передам ваше сообщение. Не доверяйте никому в правительстве, потому что многие из них поддерживают иранцев и палестинцев. — Спасибо за совет, сэр. — Пожалуйста, сообщите мне, если что-то узнаете о Гунтраме. Моя жена любила его как сына, и она бы взяла его к нам, если бы не его стремление к независимости. Я никогда не видел, чтобы ребенком так пренебрегали, как Гунтрамом. Его опекун всегда искал, на кого бы переложить заботу о нем, но мальчик никогда не жаловался. Гунтрам был рад любому, кто скажет ему доброе слово. По моему скромному мнению коллекционера, у мальчика был большой талант художника. — Мистер Бронштейн, я буду благодарен за любую информацию, которую смогут дать ваши люди. Мы пытались узнать обо всех воздушных суднах, которые в этот день пересекали границу, но это оказалось невозможно, — сказал Конрад, коротко поразмыслив, хочет ли он превращать поиски в политическую игру. «Хотя это и так уже политическая игра», — с горечью подумал он. — Наши люди свяжутся с вашими и передадут всё, что у них есть. Когда Бронштейн ушел, Конрад, мучимый болью, в который раз безуспешно попытался разобраться в ситуации. Опекун Гунтрама сотрудничал с масонами, и они совершенно точно использовали его против Ордена. Но почему и как? Их «случайная» встреча в Париже была подстроена. В чем заключалась их первоначальная цель? Убить его в постели? Его котенок и мухи не обидит; кроме того, Гунтрам по-настоящему влюбился в него. Потом он попытался уйти от Конрада, и это доказывает, что он не был частью какой-то схемы. Планировали ли масоны заставить Гунтрама шпионить за ним? Но он никогда не проявлял никакого интереса к его делам и был самым ненаблюдательным человеком на свете. И совершенно никудышным лжецом — он не мог выдержать нечистой совести и десяти минут. Могла ли за всем этим стоять его собственная мать, разозленная тем, что ее муж попал в тюрьму? Могла ли она таким образом отомстить ему? «Я должен ударить их в самое больное место — деньги», — подумал Конрад. «Бунт колумбийцев» был всего лишь способом начать войну с Орденом». ------------------------- Примечания переводчика * Штайф (Steiff) — знаменитая немецкая фирма, производящая мягкие игрушки. Основана в конце XIX века швеёй Маргаретой Штайф; именно она придумала массово делать мягкие игрушки из плюша. У Конрада в детстве был почти такой же медведь, он достался ему от Фридриха Эльзэссера, а Фридриху — от старших сестер (рассказ «Венский вальс» из сборника «О доброте и сострадании жаб и лягушек»). Некоторые экземпляры сейчас стоят очень дорого. **Монтоне́рос — аргентинская левоперонистская городская партизанская организация (Википедия). *** Тройная граница (Triple Frontier — англ.) — пограничный регион в Южной Америке, в месте слияния двух рек, Игуасу и Параны, где встречаются границы трех стран: Аргентины, Парагвая и Бразилии.