Заместитель 2-3

18 июня 2009 года Прошло четыре или пять дней заточения, и Гунтрам уже был на грани нервного срыва. Внешне он казался печальным, но собранным, а внутри кипел убийственный гнев на своих тюремщиков и на себя за то, что был настолько глуп, что поверил в ложь Репина. Разочарование росло с каждым днем. Хотя его не запирали в комнате и позволяли ходить по дому, во внутренний двор, в столовую и в маленькую мастерскую, где, как предполагалось, он будет рисовать, за ним постоянно следовал Масаев и следил за тем, чтобы он «хорошо себя вел» и не забывал про таблетки. Гунтрам не сомневался, что его постоянная сонливость не имела ничего общего с сердечной недостаточностью — причиной наверняка были лекарства, но врач обвинял во всём влажную жаркую погоду. Он не имел представления, где находится. Даже на каком континенте. Не мог определить названия растений, окружавших дом, или разноцветных птиц, которых видел из окна. Река никакой информации о месте нахождения не давала, а слуги разговаривали исключительно по-русски. Дом охраняли несколько вооруженных людей, но дремучие джунгли сами по себе уже выглядели устрашающе. Гунтрам заметил, что в лес ведет узкая глинистая дорога, но чтобы добыть машину, ему бы пришлось одолеть нескольких русских громил. Константин поначалу вел себя очень цивилизованно, пытаясь вовлечь его в разговоры об искусстве или о его последнем проекте с Коко (как он узнал об этом?) или о зарисовках растений, которые Гунтрам делал, чтобы хотя бы на время избавиться от надзора Масаева. Каждый раз что-то мертвело в нем, когда Константин осторожно гладил его или пытался обнять. Гунтрам не скрывал отвращения и презрения, но, казалось, Репина это вообще не волновало, и он продолжал в том же духе. Когда он первый раз попытался сорвать поцелуй, Гунтрам оттолкнул его, и Репин потерял терпение, едва не сломав ему пальцы на левой руке, согнув их в отместку. Остаток дня Гунтрам провел запертым в спальне, с рукой, обложенной льдом. Масаев заявил, что лучше бы Гунтраму извиниться, иначе за его проступок поплатится пленный швед. Гунтрам не поверил ему, пока его грубыми пинками не заставили спуститься в подвал, о существовании которого он до этого не подозревал. В помещении с искусственным светом на полу лежал грязный и избитый Сорен Ларсен. — Это ерунда по сравнению с тем, что мы можем с ним сделать, дитя, — шепнул Масаев Гунтраму на ухо, пока тот в ужасе смотрел на скорчившееся тело. — В следующий раз, прежде чем выкинуть фокус, хорошенько подумай. Гунтрам тем же вечером извинился перед Константином и позволил ему поцеловать себя в щеку, умирая от отвращения и стараясь сдержать слезы гнева. «Конрад запугивал меня и насиловал, но такого он никогда не делал». С того вечера Константин стал приходить спать в его комнату и как-то раз заявил, что раз Гунтрам уже «менее дикий», то может переехать к нему в спальню. Гунтраму было хорошо известно, что от секса с ним Репина удерживает только рекомендация врача дать ему двухнедельную передышку. Гунтрам боялся того, что будет, когда отсрочка закончится. Ему отчаянно хотелось сбежать, но он не представлял, как это сделать. * * * Судный день настал через десять дней после того, как Гунтрам попал в этот дом. Пришел врач, под наблюдением Масаева осмотрел Гунтрама и объявил, что состояние здоровья пациента вполне удовлетворительное. — Физические нагрузки допустимы, но не чаще одного раза в два-три дня. Вы можете начать гулять с ним вокруг дома, пока еще не очень жарко. У Гунтрама упало сердце, когда врач ушел и Масаев сказал ему: — Мистер Курагин очень обрадуется новостям. Встряхнись, тебе нравилось это в Париже, и босс был очень доволен тобой. Стыдливость и раскованность одновременно — очень дурманящее сочетание. — Я не смогу. — Я попрошу доктора дать тебе что-то, чтобы расслабиться. Прежние мальчишки всегда что-нибудь принимали и хорошо проводили время. Ничего страшного в этом нет. — Ничего страшного нет в наркотиках? В изнасиловании? Что это было? Рогипнол*, чтобы потом нихуя не помнить?! — заорал Гунтрам. — Тебе выбирать, Гунтрам. Это все равно произойдет, как бы ты ни сопротивлялся. Я же предлагаю тебе наилучший вариант. Похоже, ты воспитанный парень, и потерять такой качественный экземпляр будет жалко. — Я не игрушка! — Теперь — игрушка. Уясни это до того, как пострадаешь сам или пострадают люди, которые тебе дороги. * * * Чувствовать себя пойманным животным было невыносимо. «Лучше пуля в голову, чем это ожидание». Не отпуская карандаша и блокнота, где он зарисовывал странный цветок, Гунтрам взглянул на Масаева, занятого русской книжкой. «Он отвлекся, вокруг никого нет. Гориллы утром уехали вместе с Константином. Масаев — старик, он вряд ли быстро бегает и не полезет за мной в джунгли. Если я пойду вдоль реки, то смогу найти людей». Он еще раз окинул взглядом сад, пятидесятиметровую лужайку и какие-то кусты, за которыми резко начинался лес. Пересекавшая их тропинка была достаточно широкой, чтобы мог проехать внедорожник, и, похоже, территория больше никак не охранялась. Гунтрам встал и проверил, смотрит ли на него русский, но Масаев погрузился в свое чтение. Отложив блокнот в сторону, Гунтрам потянулся, обошел вокруг стола и налив себе лимонада, притворился, что пьет. — Не знаете, что это за цветок? — спросил он. — Я не силён в ботанике. Но лучше не ешь его. — Чувство юмора — не самая сильная ваша сторона, — усмехнулся Гунтрам. — В мире не так уж много смешного, мальчик. Ты что-нибудь сделал сегодня? Мистеру Курагину хотелось бы видеть прогресс. — Уж простите, что мне для творчества нужно вдохновение и свобода! — Это был совет, дитя, — Масаев пожал плечами и вернулся к книге, изображая скуку. «Кое-кто уже готов получить урок. Но лучше сейчас, чем потом». Гунтрам налил себе другой стакан лимонада и нервно улыбнулся, поднося его к губам. «Только не старый трюк с разбитым стаканом — он же может порезаться», — подумал Масаев и поднял голову от книги. Гунтрам плеснул холодной жидкостью ему в глаза и побежал по открытому пространству к джунглям. «Не оригинально, но, тем не менее, эффективно», — не тронувшись с места, подумал Масаев. Он следил, как гибкая фигура движется по направлению к лесу, а потом падает на землю, скорчившись от боли. Положив книгу на металлический стол, Масаев со вздохом встал, немного расстроенный тем, что придется испачкать ботинки и грязь наверняка попадет на пиджак. Он подошел к лежащему ничком, стонущему от боли Гунтраму и бесстрастно взглянул на него, словно хладнокровный охотник на жертву. — Капканы незаменимы, когда имеешь дело с щенками, — усмехнулся он. — Доктору придется наложить тебе несколько швов. Радуйся, что этот маленький, а не медвежий. И не говори, что мы не предупреждали тебя, что в лесу опасно. — Вы чудовища! — Старая русская традиция, — ухмыльнулся Масаев. — Мы пользовались такими в Алжире, но от них пришлось отказаться, потому что местные вели себя, как животные — отрезали себе ногу, чтобы их не поймали. Мы с Обломовым раньше, бывало, охотились с капканами на медведей в Восточной Европе. Он с легкостью освободил Гунтрама, задыхавшегося от боли, но пытавшегося это скрыть. Масаев взглянул на окровавленную правую ногу и хотел поднять штанину, чтобы осмотреть лодыжку, но Гунтрам оттолкнул его, избегая его прикосновений. От молниеносного удара Масаева Гунтрам снова повалился на землю и в ужасе уставился на своего тюремщика. Конрад его никогда в жизни так не бил. Челюсть полыхала болью, и он не мог открыть рот. — Веди себя хорошо, или это покажется тебе слабой пощечиной, — рявкнул Масаев. — Нам надо привести в порядок ногу до возвращения мистера Курагина. Эти старые зубцы могли занести инфекцию. Он поговорит с тобой и решит, каким будет наказание. — Вы звери! — крикнул Гунтрам. — Тебя предупреждали, мальчик. Надеюсь, ты усвоил урок. Не пытайся выкинуть еще какую-нибудь глупость, потому что в следующий раз будет больней. * * * 27 июня 2009 года — Ну как, сработало? — спросил Константин Масаева, встречающего его у главного входа. Он вышел из внедорожника, один из его людей понес вещи в дом. — Как по нотам. Не прошло и часа после вашего отъезда, как он попытался сбежать. Ничего не сломал, но доктору пришлось наложить швы. Он говорит, что мальчик сможет вытерпеть боль без лекарств. Хотя несколько недель ему будет трудно ходить. «Хорошо. Это вернет его с небес на землю. Линторфф избаловал и испортил его. Гунтрам должен уяснить свое место как можно скорее; эта независимость и бунтарство раздражает. Ничего этого не было бы, если бы я забрал его сразу, как только увидел», — раздраженно думал Константин, ругая себя за то, что был так мягок с Гунтрамом. — Держи его как можно дольше без болеутоляющих, но его сердце не должно пострадать, это ясно? — Константин вошел в фойе и отдал дворецкому свой плащ. — Хорошо, сэр. Что насчет другого? — Сейчас в этом нет необходимости; это только испугает его и он отгородится от нас. Мне придется заново завоевывать его доверие и привязанность. Пыточный сеанс его телохранителя — слишком сильное средство для такого незначительного проступка. Подождем с этим до крупной провинности. По длинному коридору Константин прошел к комнате Гунтрама и набрал код на двери. Гунтрам с крепко перебинтованной ногой сидел на постели, по полуприкрытым векам было понятно, что ему больно. Репин обошел кровать и сел рядом с ним. Он заметил, какое усилие пришлось приложить Гунтраму, чтобы не отдернуться, когда он протянул руку, собираясь коснуться его лба. «Реакция лучше, чем я ожидал. Похоже, он быстро учится». Константин поиграл с мягкими волосами, не став проявлять власть, которую, как он знал, он имеет над Гунтрамом. — Слышал, утром с тобой произошел несчастный случай, ангел, — мягко сказал Константин, проводя костяшками пальцев по гладкой щеке. — Я попал в одну из твоих ловушек, — Гунтрам предпочел сказать правду. Он знал, что обречен, и сейчас подошло время «наказания». Конрад говорил, что Константин был очень жестоким противником, и сейчас Гунтрам ему верил. — Бежать таким образом очень безрассудно, милый. Считай, тебе повезло, что это был простой капкан. Один из моих снайперов мог выстрелить тебе в ногу, и это было бы гораздо больнее. — Почему ты так со мной поступаешь? Я никогда не делал тебе больно. — Нет, ты лучшее в моей жизни, и неудивительно, что я хочу, чтобы ты у меня был. Почему ты сбежал? Ты, правда, думал, что сможешь пройти пешком шестьдесят километров по джунглям, скрываясь от моих людей и охотников? Без пищи, воды и лекарств? — Я хочу домой, — прошептал Гунтрам. — Это всё? Ты уже дома. Кто-нибудь из моих людей плохо обошелся с тобой, ангел? — Нет. — Я думаю, за всем этим стоит что-то другое. Что-то, имеющее отношение к нам двоим. — Нет, — снова солгал Гунтрам. — Правда? И твой сумасшедший побег не имеет ничего общего с тем, что мы собираемся возобновить наши интимные отношения? — небрежно спросил Константин. Гунтрам побледнел и съежился, прижимаясь спиной к спинке кровати. — Почему тебя это так пугает? Могу я напомнить, что в Париже это ты предложил заняться сексом и на следующее утро был вполне мною доволен? Тебе, словно породистому коту, нравилось нежиться в моих объятьях. Поэтому Линторфф называл тебя котенком? Гунтрам с полнейшим ужасом взглянул на своего тюремщика. Откуда он знает? Читал его дневник? Или у него есть шпион в замке? — Это было давно, — он пожал плечами. — Всего год назад. Боишься, что я сделаю тебе больно? Боишься, что могу изнасиловать, как Линторфф? Я не животное и не дикарь! Врач сказал, что тебе уже можно, и я уверен, что очень скоро завоюю твое сердце. Ты спал со мной несколько раз, и разве я делал что-нибудь против твоей воли? — Нет. Но здесь я пленник! — Ты — мой гость, и я защищаю тебя от Линторффа, ангел. Все могло сложиться иначе, и мы бы были очень счастливы, но он вмешался и настроил тебя против меня. Он почти убил тебя, когда изнасиловал и, больного, увез из Аргентины. Он убил всю твою семью, включая отца, постоянно лгал тебе, но ты до сих пор его любишь. А я всего лишь забрал тебя с собой, освободил из тюрьмы, которую он построил тебе, и всё же ты боишься меня, боишься до такой степени, что готов сбежать, рискуя жизнью. Гунтрам смотрел на покрывало и молчал, пока Константин изучал его реакцию. Он крепко ухватил Гунтрама за подбородок и ласково провел губами по его губам — тем, что уже две недели сводили его с ума. Гунтрам ощутимо напрягся, но держал себя в руках, и Константин, отпустив его подбородок, углубил поцелуй, вцепился в Гунтрама и, пользуясь преимуществом в весе, повалил на подушки. К горлу подступила тошнота, но Гунтрам попытался расслабиться, не сомневаясь, что Константин способен причинить ему боль еще большую, чем в прошлый раз, когда чуть не сломал ему пальцы. Он позволил Репину исследовать свой рот, но сжал губы, когда тот более требовательно надавил на них. Огромное облегчение затопило его, когда он почувствовал, что Константин отстраняется. Репин был доволен результатом. Покладистый характер Гунтрама вернулся, сопротивление в конце концов было сломлено. Мальчик всегда отличался благоразумием, это Константин помнил по Лондону, и тогда Гунтрам казался ему самым очаровательным существом, которое он встречал в своей жизни: стеснительным, послушным, красивым классической красотой, умным и наивным в одно и то же время, талантливым — как Константин не мог и мечтать — и добрым. Он погладил Гунтрама по щеке и заметил, как расширились от боли зрачки. «Анестезия проходит. Еще три часа, и ты будешь более чем готов сдаться». — Нога болит? — Нет, всё в порядке. Доктор сказал, что даст мне болеутоляющее позже, когда анестезия закончится, — соврал Гунтрам, не желая признавать свою слабость. — Очень хорошо, милый. У меня есть для тебя сюрприз. Как думаешь, сможешь ты дойти до моей студии? — Доктор сказал, чтобы я некоторое время не напрягал ногу — пока раны не закроются, — Гунтрам был уверен, что боль от ходьбы окончательно сделает его беспомощным. — Ты можешь опереться на меня, — угрожающе предложил Константин, и Гунтрам понял, что снова испытывает его терпение. — Да, если не возражаешь, — ответил он, ненавидя то, что его заставили просить помощи, понимая, как сильно он зависит от доброй воли Константина. Он сел на край постели, обхватил его за шею и подавил вскрик, когда стал подниматься. Ему пришлось смириться с тем, что Константин обнял его за талию и прижал к себе, чтобы поддержать. Переход в гостиную стал для него настоящей пыткой, не только из-за боли, но и из-за ощущения на своем животе горячей руки, чей жар проникал через ткань рубашки. На диване цвета слоновой кости стояла большая коробка, перевязанная лентой. Испугавшись, что это какая-нибудь штука для секса, Гунтрам в панике взглянул на Константина. — Давай, открой ее. Это для тебя, — мягко уговаривал его Константин, помогая сесть. Трясущимися руками Гунтрам снял ленту, снял крышку и увидел, что в коробке крепко спит маленький котенок. Гунтрам удивленно посмотрел на Константина и аккуратно взял животное в руки. Коричнево-белый зверек открыл зеленые глаза и лениво посмотрел на Гунтрама, потом мяукнул и, устроившись поудобнее, замурчал. — Это сибирская кошка, классический рисунчатый «коричневый макрель», самец, четыре месяца. Они взрослеют медленно, но очень выносливые и ведут себя как собаки. Чудесные создания. Умные, не вызывают аллергии и приходят на зов. Думаю, что он устал от путешествия. Это тебе, для компании. Гунтрам машинально погладил кота, пытаясь переварить новости. «Как Константин сумел достать животное? Где? Если ему четыре месяца, значит, Константин и это тоже давно планировал, до того, как выкрал меня». Его взгляд скользил по густой шерсти, и он обратил внимание на черные кончики ушей и «носочки» на лапах и им под стать длинный пушистый хвост, тоже черный на конце. — Он очень красивый, спасибо. — В отличие от собак, у кошек самцы дружелюбнее самок. У моей матери был такой, очень милый, веселый и везде бегал за ней. Они любят играть. — Откуда он? — Из Америки, прибыл с утренним самолетом. Я ездил его забирать. Все прививки ему сделаны. — Шерсть очень приятная на ощупь, но не слишком ли густая для этого климата? — спросил Гунтрам, почувствовав, что может получить от Константина больше информации. — Я не собираюсь оставаться с мартышками навсегда. Это временно. Когда ты придешь в себя, мы уедем в другое место. Услышав это, Гунтрам внутренне возликовал: возможно, если он будет «вести себя хорошо», надзор ослабнет, и он сможет сбежать. — Коту не будет здесь жарко? — Поверь, кошка всегда найдет лучшее место в доме, — ухмыльнулся Константин и подошел к Гунтраму, чтобы погладить котенка. * * * Все еще с котенком на руках, Гунтрам смотрел, как Масаев ставит стеганую корзинку для того, чтобы животное могло спать в его комнате. Боль в ноге сводила с ума, и он старался скрыть это, но уже больше не мог терпеть. — Как вы думаете, могу я что-нибудь принять от боли? — Я спрошу у врача, Гунтрам, но ты его слышал: ничего нельзя сутки после того, как пройдет анестезия. Опасно перегружать твой организм лекарствами. Попробуй почитать или порисовать, — ответил Масаев и забрал у него кота, чтобы посадить его в корзинку. Гунтрам только кивнул и начал снимать одежду, собираясь лечь. Отказавшись от помощи, чтобы избежать прикосновений Масаева, он похромал в ванную и, привалившись к стене, почистил зубы. Совершенно изможденный, рухнул на постель. Сил не осталось даже на то, чтобы отодвинуться, когда Масаев поднял одеяла и толкнул его под них со словами «Ты очень бледен», а затем погладил по голове. Оставшись один, Гунтрам посмотрел на сонного кота и понял, что Масаев ничего не собирается ему давать. «Это он наказывает меня за попытку сбежать. Он не будет бить или кричать на меня, но заставит дорого заплатить за любой проступок. Я не должен конфликтовать с ними, если хочу снова увидеть своих детей». Ногу словно раз за разом резали, и Гунтрам закусил губу, чтобы не кричать. Он повернулся, выискивая удобное положение, потому что не сомневался — эта ночь будет долгой. * * * Константин взглянул на будильник на прикроватной тумбочке: было два ночи. «Он оказался более выносливым, чем я предполагал. Хорошо. Другие бы начали стонать от боли еще несколько часов назад. Упрямый до невозможности. Должно быть, это ему передалось с отцовской стороны». Он поднялся с постели и подошел к двери, разделявшей их комнаты. Когда он ее открыл, то обнаружил, что Гунтрам облокотился на подушку и пытается рисовать спящего кота. — Не можешь заснуть? — Мне очень больно. Пожалуйста, могу я чего-нибудь принять? — дрожащим голосом взмолился Гунтрам. — Я не уверен, заслужил ли ты это. — Пожалуйста, Константин. Мне жаль, что я так сделал. — Тебе жаль, что тебя поймали, и только, — насмешливо ухмыльнулся тот. — Я пытаюсь быть великодушным с тобой, не трогаю твоего человека, хотя это преступление должно было стоить ему жизни. У Гунтрама внутри всё похолодело, он с ужасом уставился на Константина. — Я больше не буду пытаться сбежать, — солгал он. — Конечно, ты попытаешься снова, а я снова тебя поймаю. Ты очень плохой лжец, Гунтрам. — Хоть немного пожалей меня! — Пожалеть? Почему я должен тебя жалеть? Я от тебя не дождался ничего, кроме презрения. Я рисковал ради тебя всем, что имею, отказался от власти, и что же — ты все еще бунтуешь. — Константин… — Я до сих пор не понимаю, что надо сделать, чтобы снова завоевать тебя. Ты был очень счастлив со мной в Париже, но потом снова побежал к Линторффу. — Я хотел сделать тебе прощальный подарок, и всё! Я никогда не любил тебя, и ты это знаешь. — Знаю, но всё меняется, Гунтрам. Не существует ничего неизменного. Мы люди, а не камни. Дай мне что-то, действительно идущее от сердца, и я сделаю всё, чтобы ты был со мной счастлив. — Я начну снова рисовать, если хочешь. — Нет, что-нибудь получше. Как насчет настоящего поцелуя? Хочу не тот равнодушный, какими ты обычно отделываешься, а настоящий. Гунтрам нерешительно посмотрел на него, ненавидя себя за то, что он так слаб, что не может терпеть боль от швов. — Позволь мне сделать первый шаг навстречу, ангел, — добавил Константин и достал белую таблетку из пижамного кармана.— Это просто парацетамол, он может уменьшить боль. Возьми. В отчаянии, уже не думая о последствиях, Гунтрам проглотил таблетку. — Он начнет действовать минут через сорок — час. — Спасибо, — прошептал Гунтрам и взял стакан воды у Константина. — Я не хотел оказаться здесь, пожалуйста, пойми. — Я позволил тебе уйти в Лондоне и потерял тебя. Больше я не повторю этой ошибки. — Константин, я никогда не желал тебе зла. — Знаю. Я виню только Линторффа. Внешне я изменился, но я всё еще тот человек, который любил тебя больше всего на свете. — Пожалуйста, Константин! — Поцелуй меня. По-настоящему. Дай мне вспомнить, как это было. Это малая цена за то, что ты просишь. Гунтрам неуверенно обнял Константина за шею и прижал к себе, думая, что если он его поцелует, то тот поймет, что между ними ничего нет, и отпустит домой. Это сработало один раз и даже дважды, в Лондоне и в Париже. Стараясь не замечать пульсирующей боли в ноге, он смущенно поцеловал его, слегка приоткрыв рот. Но Константин, пользуясь моментом, с жаром впился ему в губы, толкнул на постель и навалился на желанное тело, стараясь не задеть раненную ногу. Шокированный реакцией Константина, Гунтрам оборвал поцелуй, понадеявшись, что Константин будет разочарован, но слова: «Ты так же дурманишь, как всегда, мой ангел», показали ему, как он ошибался. — Отдайся мне, и утром все будет иначе. Гунтрам почувствовал, что пальцы Репина возятся с его пуговицами и одеждой, но боль притупила его сознание, и у него не осталось сил, чтобы оттолкнуть его. «Сделаешь так, и он заставит Ларсена заплатить, пока ты тут ноешь», — сказал ему внутренний голос. — Только не делай мне больно, Константин, — он признал свое поражение и закрыл глаза, когда почувствовал, как влажный язык играет с его сосками, надеясь возбудить его. «Представь, что ты у врача», — повторил он себе несколько раз, но всё равно не мог забыть, кто сейчас прикасается к нему. Он зажмурился и постарался расслабиться, пока Константин исследовал его грудь и шею. — Ты не очень-то воодушевлен, — заметил Константин, расстроенный тем, что Гунтрам не реагирует на его усилия. — Мне очень больно. — Ладно, тогда подождем следующего раза, — сказал Константин, собираясь встать с постели. «Насиловать его не имеет смысла». — Пожалуйста, не уходи, останься! Я постараюсь, чтобы тебе понравилось, — поспешно сказал Гунтрам, не сомневаясь в том, что сделает Репин, если не получит своего удовольствия. — Это просто боль. Но я хочу, правда! — Посмотрю, есть ли у меня что-нибудь для тебя,— видя, что Гунтрам сдался, Константин решил сделать ему послабление. «Отныне он больше не сможет изображать несчастную жертву похищения — он сам попросил меня». Вернувшись к себе в комнату, Константин достал пузырек и приготовил инъекцию, взял спирт и бинт. — Это димерол**, должен подействовать через десять минут. Ложись, я сделаю укол, — сказал он, возвращаясь к Гунтраму. — Он не повредит моему сердцу? — Нет, это маленькая доза. — Константин протер живот Гунтрама спиртом, умело ввел вещество и сразу же накрыл иглу колпачком. — Пойдем в мою кровать, тебе будет удобнее, я хочу присмотреть за тобой. Гунтрам кивнул и снова надел рубашку, но от боли не смог подняться с постели. — Обопрись на меня, ангел. Я тебя отведу. Едва оказавшись в гораздо более просторной спальне Константина, Гунтрам упал на шелковые подушки. Он почувствовал себя немного лучше, но его стало клонить в сон. Он не сопротивлялся, когда с него полностью сняли пижаму и прижались к нему обнаженным телом. Поцелуи стали настойчивее, и он закрыл глаза, смиряясь с ними. — Я хочу видеть твой взгляд, — рявкнул Константин, в его тоне совершенно явственно слышался гнев, и Гунтрам, распахнув глаза, быстро поцеловал его в ответ, чтобы успокоить. Почувствовав, что Гунтрам становится более податливым, Константин достал лубрикант и смазал его внутри. От прикосновения Гунтрам вздрогнул, однако сил на сопротивление уже не осталось. Он внутренне приготовился к боли, но проникновение прошло легче, чем он думал. Чтобы избавиться от неприятных ощущений, он стал отвечать на движения Константина, и когда тот достал его простату, Гунтрам застонал от нежеланного удовольствия. Дождавшись наконец ответной реакции, Константин нарастил темп, зная, что долго не продержится, — Гунтрам оказался в точности таким, как он помнил с прошлого раза: ощущение гладкой кожи под собой было восхитительным. Когда он задел нужное место, то увидел, что Гунтрам машинально обхватил ногами его бедра и выгнул шею от удовольствия. Сосредоточившись на своих движениях внутри, Константин лизнул его в ухо — он помнил, что Гунтрам это любит, и тот, потерявшись в тумане вожделения пополам с наркотиком, поцеловал его в ответ, впервые по-настоящему. Константин наслаждался поцелуем и позволил Гунтраму, избавившемуся наконец от мучительной боли, проявить инициативу и поцеловать его второй и даже в третий раз. Не в состоянии больше сдерживаться, он излился внутри своего ангела и почувствовал, что Гунтрам тоже кончает под ним в полном изнеможении. Константин на несколько секунд прижал его к себе. Воздух из легких Гунтрама выходил рваными толчками, щекотавшими ему грудь. Гунтрам был совершенно вымотан, и всё, чего он хотел, это спать. Константин погладил его, ласково бормоча, как восхитителен он был и как он его любит. Когда он понял, что Гунтрам заснул, он отодвинулся и проверил его пульс. С некоторым усилием он смог уложить его поудобнее в постели. Подавив смешок, Константин присоединился к своему любовнику и обнял его за талию, чтобы стеречь свою добычу. «Теперь он мой. Приручить его — дело времени, и только». * * * Держа в одной руке поднос с завтраком, Михаил Масаев набрал пароль к двери Гунтрама. Он вошел в комнату и обнаружил, что она пуста. Быстрый осмотр показал, что в ванной мальчика нет, а окна закрыты. Кота тоже нигде не было видно. Приоткрытая дверь в смежную комнату вызвала улыбку на его губах. «Босс не потерял своей хватки. Значит, мы не застрянем в этом Богом забытом месте надолго». --------------------------------------------------- Примечания переводчика *Рогипнол (Флунитразепам) — снотворный, седативный препарат. Употребление препарата в комбинации с алкоголем и/или опиатами может привести к провалам в памяти. Благодаря этому эффекту Рогипнол снискал себе славу «наркотика изнасилования»/ Подвергшись воздействию препарата, жертвы изнасилования и других противоправных актов, как правило, не могут вспомнить деталей произошедшего. Бум злоупотребления препаратом в противоправных целях пришёлся на 1990-е годы — белые и безвкусные таблетки было сложно обнаружить в составе алкогольных напитков (Википедия). **Димерол (Петидин) — сильный наркотический анальгетик. Считается более безопасным по сравнению с морфином и имеет меньший риск привыкания. В России запрещен (Википедия).