Заместитель 2-3

21 июня 2009 года, Буэнос-Айрес «Ненавижу эту страну. Если б я мог, то стер бы ее с лица земли», — вздохнул Конрад. Сосредоточиться на важных документах, которые положил перед ним Фердинанд, никак не получалось. — Когда опять придет этот юрист, Ланюс? — спросил он, бросив папку на стол. Они с Фердинандом вместе работали в номере Конрада. — В восемь вечера — если он в это время не будет душить Мартинеса. Они с Ланюсом ненавидят друг друга. Не понимаю, почему этот человек бойкотирует любое наше действие. Он же Гунтраму почти как приемный отец и должен бы больше других желать выяснить правду! — с отчаянием сказал Фердинанд. — Думаешь? А я все больше и больше верю подозрениям Ланюса. Он единственный, кто сделал всё возможное, чтобы добыть в полиции сведения; он использовал свои связи у пограничников, чтобы получить записи о самолетах, вылетевших в ту ночь. — Тем не менее результатов пока нет. Никого из местных преступники к своему делу не привлекали. Горан и Хименес подкупили почти всех в разведке, и всё равно у нас до сих пор ничего нет. Никто ничего не знает. Интересно, почему Ланюс так заинтересован в расследовании? — Он знает Гунтрама с двухтысячного года: они учились в одной и той же школе, и Гунтрам жил по соседству с другом Ланюса. Подозреваю, что наш юрист влюбился в Гунтрама, но у него никогда не было шансов на взаимность, и, похоже, у него до сих пор это не прошло. Хороший человек, но невезучий. — Да ладно, не может быть, чтобы каждый встречный сразу западал на Гунтрама! — недоверчиво фыркнул Фердинанд. — Я вот нет! — Соседом Гунтрама был тот парикмахер, — Конрад выразительно поднял бровь. — Ясно. Бедняга, — пробормотал Фердинанд и вернулся к своим бумагам. — Завтра у нас встреча с Мартинесом Эстрадой. — Поэтому я и хотел переговорить с Ланюсом прежде, чем мы решим, делать ли его участником нашего расследования. * * * 22 июня 2009 года Ла Плата — Буэнос-Айрес «Это какой-то кафкианский абсурд», — думал Фердинанд, стараясь не смотреть в глаза разгневанному Конраду. В Апелляционный суд Буэнос-Айреса они приехали вовремя, в 10.00 утра, но из-за демонстрации безработных в поддержку семей осужденных преступников, требующих пересмотра наказания, им пришлось припарковаться в некотором отдалении от суда. «Комми» (презрит. — коммунисты) начали бросать камни в «мерседес», а один даже попытался отковырять шильдик с капота машины, словно это было совершенно обычным делом. Верон и Ланюс выглядели смущенными и расстроенными, но Конрад ничего не сказал. Он вылез из машины и быстро пошел к зданию, телохранители и Фердинанд припустили за ним. Вход в суд был перекрыт полицией, но Ланюс предъявил свое удостоверение, и им позволили пройти. Вслед неслась ругань. — Что тут происходит? — недовольно спросил Конрад. — У демонстрантов родственники в тюрьме, которые уже долго ждут судебного разбирательства, или их приговор никак не вступит в силу из-за проволочек с подписанием. Некоторые сидят в камерах предварительного заключения по шесть-семь лет, — объяснил Верон. — Наша судебная система в полном коллапсе. В прямом смысле этого слова. Будьте осторожны, когда войдете в коридор, не заденьте стопки бумаг. Они высятся до самого потолка. — Разве судебные документы не должны храниться где-нибудь в другом месте? — спросил Фердинанд. — В компьютере, вы хотели сказать? — засмеялся Верон. — Не-е-ет. Мы любим бумагу, да и джунгли Амазонки совсем рядом. Раздосадованный потерей двадцати минут на парковке, Конрад уверенно двинулся вперед, но у единственного работающего лифта уже стояла толпа — человек тридцать юристов. — Где кабинет? — рявкнул он. — Судьи сидят на седьмом этаже, сэр, — сказал Ланюс, снимая пальто. — После третьего этажа лестница становится свободней, — с сочувствием добавил Верон. Развернувшись на каблуках, Конрад стал подниматься по ветхой лестнице, удивляясь, как сильно стерт камень ступенек. «По крайней мере, тут соблюдается некий порядок: наверх идут справа, спускаются слева», — думал он, стараясь не столкнуться с людьми, нагруженными толстыми пачками разноцветных документов. Верон не соврал — после третьего этажа народу поубавилось, и до седьмого этажа Конрад добрался быстрее. Верхние этажи отличались от нижних только тем, что горы бумаг тут были аккуратнее, а часть даже разложена по коробкам. Верон с Ланюсом догнали Конрада, и они все вместе подошли к деревянному столу, за которым сидела преклонных лет женщина, читающая журнал. — У нас назначена встреча с достопочтенным (1) доктором Мартинесом Эстрадой. Я доктор Ланюс, а это доктор Верон, — представился Педро по-испански. — Я передам его секретарше. Судья сейчас на встрече, — сказала она и кому-то позвонила. — Она будет здесь через десять минут. Напряженное ожидание было прервано приходом секретарши Мартинеса. На невнятном испанском она пригласила их пройти с ней и отвела в свой кабинет, довольно запущенный, с потертыми креслами и обшарпанным столом. Двое телохранителей герцога встали у дверей, грозно глядя на нее. Конрад сначала предложил сесть Верону, а потом сел рядом с ним, радуясь, что хотя бы здесь нет кип бумаг. Фердинанд и Ланюс остались стоять. «Когда тут в последний раз чинили потолок? А там, кажется, сломана батарея! Боже мой, это электрическая пишущая машинка?! Я думал, они остались только в музеях! — удивлялся Фердинанд. — Понятно, что эти люди никогда не смогут провести нормальный анализ ДНК!» Откуда-то послышался раскатистый звук матричного принтера. Немцы неверяще переглянулись, и в этот момент в кабинет вошла та старая леди, что сидела у входа, и устремилась к Конраду, который при виде нее поднялся из кресла. Не сказав и слова, она прижала герцога к пышной груди и разрыдалась у него на плече, что-то приговаривая по-испански. Конрад ошарашено взглянул на Верона, и тот объяснил, что это бывшая секретарша Мартинеса Эстрады, сейчас она на пенсии, но еще подрабатывает, и что она очень сожалеет о том, что случилось с Гунтрамом. — Ты его бойфренд, швейцарец! Мой бедный мальчик, — переводил смущенный Верон. — Гунтрам был такой хороший паренек, добрый! Я знала его с восьми лет! Бедный мальчик, сначала его мать, потом его отец. — Вы хорошо его знали? — спросил Конрад с помощью Верона. — Да. Когда доктор Мартинес Эстрада был судьей, по пятницам, во второй половине дня Гунтрама забирали из школы и привозили в суд, в мой кабинет. Гунтрам сидел со мной и рисовал, тихий, как мышонок. Иногда ему приходилось ждать до десяти или одиннадцати, пока судья не закончит все дела, но он никогда не жаловался и ничего не просил и был очень благодарен, когда я предлагала ему печенье или шоколадку. — Ребенок сидел здесь? — шокировано переспросил Фердинанд. — Нет, не здесь — в Уголовном суде. Если сравнивать с отелями, то это здание — как «Ритц», а уголовный суд — это хостел, — со смешком объяснил Верон. — Иногда он разговаривал с уголовниками, ждущими допроса, пока юристы спорили в кабинете. Гунтрам ко всем относился очень дружелюбно, и люди сразу чувствовали к нему симпатию, — переводил он скороговорку женщины. — Вы оставляли ребенка с уголовниками?! — Конрада чуть не хватил удар. — В суде они хорошо себя вели, и на них были наручники! Да и приводили к нам только мелких воришек, фальшивомонетчиков и вымогателей. Никаких убийц, насильников, а тем более драгдиллеров! — воскликнула она, обиженная предположением, что они плохо следили за мальчиком. — Гунтрам учил здесь уроки, а когда он стал старше, то предпочитал оставаться на выходные в школе и приходил сюда раз в месяц, а то и реже. Позже он уезжал на выходные к судье, — мечтательно сказала она. — Какая жалость! Немцы обменялись взглядами, секретарша сунула ей в руки какую-то папку, и в комнате установилась гнетущая тишина. Ланюс и Верон отошли в сторону, чтобы поговорить по мобильному. Конрад и Фердинанд молча сидели рядом и не смотрели друг на друга. Через несколько минут в приемную стремительно вошел человек в джинсах и кожаной куртке и что-то громко сказал секретарше по-испански. Она махнула рукой, приглашая его войти в кабинет судьи. Конрад послал ей ледяной взгляд, но она скривилась и продолжила работать, игнорируя людей в приемной. Через некоторое время у нее на столе зазвонил телефон, она сняла трубку и что-то ответила, коротко и тихо. — Вы должны извинить доктора Мартинеса Эстраду, но он занят и не может встретиться с вами сегодня. Позвоните завтра, и мы назначим новое время, — невозмутимо сказала она, и Конрад вскочил, разъяренный тем, что его (его, которого, бывало, президенты стран молили о встрече!) так грубо выпроваживают. Он прошел к двери и распахнул ее, услышав, как недовольно закричала секретарша, удерживаемая его телохранителями. В кабинете, за добротным столом в стиле ридженси, сидел мужчина лет шестидесяти. — Как вы смеете! — воскликнул он. Его собеседник раздраженно посмотрел на Конрада. — Я вызову охрану, чтобы вас вывели! — Я жду вас уже сорок три минуты, с меня хватит. Мы поговорим сейчас, — прорычал Конрад. — Оставьте нас, — приказал он второму мужчине. — Да вы хоть знаете, кто я?! — закричал тот. — Вон! — рявкнул Конрад. — Я представляю главный профсоюз! — Понятно — очередной Хоффа (2), хотя сомневаюсь, что вы знаете, кто это такой, — холодно бросил ему Конрад. — Хосе, пожалуйста. Мы продолжим позже, — мягко сказал Мартинес Эстрада, и мужчина, бросив злобный взгляд на наглого иностранца, вышел из комнаты. Мартинес посмотрел на Конрада: — Садитесь. Я слушаю. — Почему вы препятствуете нашим попыткам провести частное расследование? — Я защищаю интересы Гунтрама. И пока что всё указывает в вашем направлении. Я буду счастлив, когда вы наконец сядете в тюрьму. Вы должны поплатиться за всю ту боль, которую годами причиняли ему. Он ехал сюда один, но вы подослали к нему охрану, отменили его первоначальное размещение, и теперь он мертв — после того, как сказал вам, что собирается подать на вас в суд за плохое обращение. Что, предпочли самый дешевый способ вернуть семьсот миллионов, которые разместили у него на счете? Убирайтесь отсюда, или я позову охрану! — Я никогда не делал Гунтраму ничего плохого! — Неужели? У меня есть его письма и записи разговоров, где он признается, что вы жестоко обращались с ним в течение семи лет. Я говорил с Лефевром: мальчик устал от вас. Он хотел порвать с вами, и вы его убили! — Какая чушь! — Вы звонили ему несколько раз, и он каждый раз говорил, что хочет уйти от вас! Вы убили его, чтобы вернуть деньги! — Это ложь! — Идите нахуй! — заорал Лучано. — Вы извращенец! Пока вы не появились в его жизни, он был нормальным мальчиком! С тех пор, как вы встретились, он подвергался всем возможным унижениям с вашей стороны! За эти годы его здоровье серьезно ухудшилось! Вы подвергли его жизнь опасности, когда забрали из этой страны! Из-за вас на него напали! Но я собираюсь положить всему этому конец, и ни один модный юрист не сможет спасти вас от аргентинской тюрьмы, где вы просидите до конца вашей жизни! — У вас нет доказательств! — Я их получу, не волнуйтесь! Проваливайте отсюда! Это вы приказали его убить! — Я никогда ничего подобного не делал. И где его тело? Есть какие-нибудь зацепки? — Разделано вместе с телами остальных бедняг! Собрать и опознать его займет время, но когда я это сделаю, я покончу с тобой, Линторфф! У нас есть документы, которые Гунтрам подписал перед отъездом в Аргентину. Николя засвидетельствует, что несколько раз ты угрожал Гунтраму и напал на него прошлым летом, после чего ему потребовалось лечение. А в две тысячи шестом ты пытался его задушить! — Вы несете чушь! — Твой случай не будет первым! Еще один богач, который считает, что может делать все, что хочет! Гунтрам заслуживал лучшей жизни! А ты заказал его убийство! Конраду захотелось крикнуть, что Гунтрама забрали масоны, но его мозг сработал быстрее сердца. Он молча застыл, как утес посреди беснующегося моря. «Если он записывал личные разговоры с Гунтрамом, он может записать и этот. Лучше не реагировать». — Если вы так собираетесь расследовать убийство, тогда нам не о чем больше говорить. Мои юристы обратятся к судье, назначенному на это дело. Хорошего дня, сэр, — по-королевски спокойно сказал он и вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь, словно она была стеклянной. — Пригласите старую секретаршу и ее мужа поужинать со мной, — шепнул Конрад ждавшему его снаружи бледному Педро Ланюсу, который слышал, как Мартинес Эстрада обвинил его клиента в заказном убийстве. — Хорошо, мой герцог. * * * Лучано Мартинес Эстрада был чрезвычайно зол. Записывать разговор оказалось бесполезно. Линторффу нечего было инкриминировать. А ведь немец едва не набросился на него, но в последнюю минуту сдержался. «Похоже, этот человек будет покрепче, чем какой-нибудь мажор, готовый расплакаться перед судьей или окружным прокурором. Мне нужно постараться загнать его в угол». Он набрал номер Мишеля Лакруа, чтобы спросить, можно ли переходить к следующему этапу. * * * Почувствовав вибрацию мобильного телефона в кармане, Лакруа извинился перед клиентами и покинул переговорную. Вернувшись в свой кабинет, он набрал номер друга. — Здравствуй, Чано. Всё хорошо? — Я бы так не сказал. Линторфф не попался на удочку. Никогда прежде не видел столь хладнокровного человека. Мишель нервно откинулся на спинку кресла, обдумывая следующий шаг: — Я ожидал, что шок от обвинений в убийстве заставит его растеряться и сболтнуть лишнего, но нет, это не тот случай. — Растеряться?! Линторфф смотрел мне в глаза и нагло утверждал, что не тронул и волоска на голове Гунтрама. Ничего, я отдам его на растерзание окружному прокурору — они уже собрали достаточно улик, чтобы предъявить ему обвинение. Дневник твоего сына очень подробно и ярко всё описывает; окружной прокурор не мог поверить в то, что прочитал. Они сейчас переводят документы, которые получили от Николя, в том числе и запретительный приказ против Линторффа. — Теперь он предупрежден. Сомневаюсь, что окружной прокурор, судья или даже сам Святой Петр могут заставить его нервничать, — медленно проговорил Мишель, понимая, что обстоятельства складываются для них неблагоприятно. — Мы должны переходить к плану Б. С этого дня мы прекращаем всякое общение между собой и всё уничтожаем — как договаривались. — Мы не можем! — Нет, мы можем, Чано. Всё закончено, и я не хочу, чтобы ты был вовлечен в то, что будет дальше. Теперь это исключительно игра Николя. Беги, мой друг. Бери жену и дочь, и уезжайте из страны как можно быстрее. — Я никуда не поеду! Я судья, у меня связи в правительстве! — Чано, я тебя предупредил. Беги, прежде чем до тебя доберутся люди Линторффа, — сказал Мишель, но его собеседник уже повесил трубку. Лакруа в ярости ударил кулаком по столу, проклиная своего друга за недальновидность. «Всегда одно и то же! Можно подумать, Линторфф испугается двух канцелярских крыс! Идиот! — он резко дернул ящик за ручку и достал оттуда бутылку коньяка. — Я должен позаботиться о Сибилл. Она может пострадать, когда Линторфф возьмется за Николя и Ложу. Нужно нанести удар прежде, чем он начнет убивать без разбору. Настало время Репину выполнить свою часть работы. Единственный человек, кто может заставить Линторффа занервничать, это он. Он жесток, но никто другой не спасет моего мальчика от Линторффа. Что бы там ни думал Гунтрам, Линторфф никогда бы его не отпустил. Он бы давил на него, пока не склонил бы к своей воле. По крайней мере, Репин позволит Гунтраму завести собственных детей. Может, мой сын и не любит его, но они были друзьями, и это неплохое начало для отношений. У меня никогда не было столько денег или связей, как у Репина. Он сможет защитить моего мальчика от Линторффа, и я уверен, что он бескорыстно любит Гунтрама. Ребенок — вот всё, что нужно Гунтраму для счастья. Может быть, однажды мы снова будем семьей». * ** 23 июня 2009 года, Буэнос-Айрес Стоя перед зеркалом, Конрад поправил синий галстук. «Я не буду носить черное. Он жив, я это знаю. Я должен найти его. — Он оглядел свое отражение и вздохнул, когда увидел глубокие морщины на лбу и темные круги под воспаленными красными глазами. — С моим котенком я чувствовал себя полным энергии и на десять лет моложе, а теперь выгляжу на свой возраст. Но мне надо быть сильным, чтобы вернуть его. Он нужен Клаусу и Карлу». Конрад надел пиджак, вышел из спальни и отправился в гостиную своего номера, где Горан читал документы. — Новости есть? — спросил Конрад вставшего при его появлении серба. — Ничего, но кое-кто наконец понял смысл сообщения и захотел сотрудничать. — Чудесно. Ударь по ним посильней — пусть они молят о прощении. Условия им известны: я хочу обратно Гунтрама и не стану ни о чем с ними договариваться, пока он не будет здесь, с нами. — Хорошо, мой Грифон. — Это у тебя досье Лакруа? — Да, но он чист. Эксцентричный юрист, но не имеет никаких связей с масонами. Не состоит и не состоял ни в одной ложе. С отличием окончил университет в Лувене (3). Его место работы, «Вольфензон и партнеры», имеет хорошую репутацию. В 1995 году он выкупил эту фирму и расширил ее, открыв офисы в Брюсселе, Женеве и Париже и наняв около ста пятидесяти человек. Его персональное состояние — порядка шестидесяти — семидесяти миллионов евро, и он ежегодно жертвует три миллиона в «Каритас» (4). — В «Каритас»? — изумленно переспросил Конрад. — Примерно 36 % своего дохода после уплаты налогов. Он преданный католик и два раза в месяц посещает мессу в Ашаффенбурге, где у него есть вилла. — Почему именно там? — Он немец по линии деда. Если верить записям, обычная семья, средний класс. — Но что тебя смущает? — Его охрана. Слишком мощная для юриста. Много выяснить о людях, работающих на него, мне не удалось. Большинство из них — беженцы из Сомали, Конго и Египта. До того как они появились в Европе, о них нет информации. — У тебя есть его фотография? — Да, разумеется. Он живет очень уединенно. Каждый день работает, у него нет живых родственников и друзей среди коллег. Партнеры по фирме говорят, что человек он очень сдержанный, даже отстраненный, никогда не посещает приемов и никаких мероприятий, которые не связаны с работой. Очень умные люди всегда странные. Конрад взглянул на фото аристократичного седого мужчины с серьезным лицом и вернул ее Горану, потеряв к Лакруа интерес. — Так ты думаешь, он чист? — Я бы так сказал, но еще покопаюсь в этом деле. — Оставь его в покое, если он такой ревностный католик. Даже наши ассоциаты не жертвуют столько Церкви, сколько он. Возможно, его интерес к Гунтраму подлинный, — задумчиво сказал Конрад, всё еще испытывая смутную тревогу, причину которой не понимал. «Странно, что масоны работают с католиком… Но они любят держаться в тени и поручать грязную работу другим. Всегда норовят ударить в спину». — Кто эта женщина, которая сегодня придет сюда ужинать? — спросил Горан. — Старая секретарша Мартинеса Эстрады. Хочу посмотреть, не сможем ли мы вытянуть из нее что-нибудь полезное. Ланюс будет переводить. Предпочитаю, чтобы мы поужинали здесь, я сейчас не в настроении ходить по ресторанам. Горан кивнул. Конрад сел на диван и погрузился в воспоминания о Гунтраме. Осторожный стук в дверь сообщил им о появлении дворецкого и трех гостей. Старая леди светилась от счастья — ее пригласили в роскошное место, до этого такие она видела лишь по телевизору. За собой она тащила мужа, пожилого человека в обычном костюме, не сочетавшемся с рубашкой и галстуком. Заметно было, что он чувствует себя в такой обстановке неуютно. — Мой герцог, могу ли я представить вам мистера и миссис де ла Фуэнте? (5) — сказал Ланюс, и женщина бросилась к Конраду, чтобы его еще раз поцеловать, позабавив Горана таким нарушением этикета. Когда Конрад смог высвободиться из бурных объятий женщины, он поцеловал ей руку и обменялся рукопожатием с ее мужем. Тот обратился к нему «ваша светлость», но Конрад попросил звать его по имени. — Прошу вас, это неформальная встреча. Надеюсь, вы не возражаете, если мы поужинаем здесь. Мне сейчас тяжело быть на людях. — Да, конечно, — ответили супруги, и женщина взяла на себя поддержание разговора: — Я никогда здесь не была. Это сьют? — Да, мадам. Я останусь здесь еще на несколько недель, пока тела не идентифицируют. Пожалуйста, пройдемте в столовую, — Конрад предложил ей руку. — Я нашла несколько оставшихся у меня старых школьных фотографий Гунтрама. Возможно, вы захотите их взять себе. Он был таким красивым ребенком, — тараторила она, а Педро переводил. — И учился хорошо. Карлос, отдай Конраду фотографии, — велела она мужу, и тот достал из пиджака небольшой конверт из плотной бумаги и смущенно предложил его герцогу. — Мадам, это бесценный подарок. Очень вам обязан, — ошарашенно сказал Конрад. — Я добавила туда несколько его детских рисунков. Очень симпатичные, я их храню. Он рисовал и потом? Знаю, что он собирался изучать экономику, — спросила она, когда они вошли в столовую и Конрад подвел ее к стулу справа от него, оставив левый для Педро, чтобы тому было удобнее переводить. — Он с отличием окончил экономический факультет Цюрихского университета, — сообщил ей Конрад. — И больше никогда не рисовал? — огорчилась она. — Рисование — единственное, что он любил по-настоящему. — Гунтрам сделал очень хорошую карьеру в качестве художника. Его работы покупали известные частные коллекционеры. Он даже написал два портрета для Ватикана, и один из них находится в постоянной коллекции ватиканского музея, — вмешался Горан. — Также он опубликовал две книги для детей, и они имели успех. — Я и понятия не имела! — воскликнула она. — Гунтрам всегда очень серьезно относился к тому, что делал, добросовестно учился и был приветливым мальчиком. Официанты накрыли на стол первое блюдо и покинули комнату, закрыв за собой дверь. — Никогда не думала, что в номере отеля может быть столовая комната, — восхищенно сказала она. — Это очень удобно, когда нужно провести встречу, — дружелюбно пояснил Конрад. — Рестораны слишком шумные, там нормально не поговоришь. — Доктор Мартинес Эстрада сказал, что вы его бойфренд, это правда? — напрямик спросила она. — Это серьезно? — Мы живем вместе с 2002 года, и у нас двое сыновей, Клаус и Карл. Им по пять лет, — он достал телефон из кармана и нашел фотографии. — Это Гунтрам с Клаусом и Карлом в саду, снято прошлым летом. А здесь мы в Мюнхене на прошлое Рождество. — Очень красивые дети, но они похожи на вас, не на него. — Да, спасибо. Гунтрам очень их любит, — Конрад нервно сглотнул. «Такими темпами мы ничего не узнаем», — подумал Горан и сказал: — Любопытно, откуда у вас фотографии Гунтрама, миссис де ла Фуэнте? — Этот замок рядом с вашим домом, Конрад? — спросила она, внимательно разглядывая фотографию. — Красивый парк, — добавила она, игнорируя вопрос Горана. Герцог сделал Горану незаметный знак, чтобы он не торопил женщину, и Горан недовольно поморщился. Ему были ненавистны все эти придворные церемонии. — Да, это в предместье Цюриха. Мальчики очень любят этот лес, — вежливо сказал ей Конрад. — Я много времени посвящаю работе, а дети остаются с Гунтрамом. Иногда они сводят его с ума, но он управляется с ними гораздо лучше меня. Она рассмеялась и вернулась к еде. Когда с первым блюдом было покончено, она сказала: — Я никогда не видела такого грустного (у него на то были все причины) и светлого мальчика. Ребенок-индиго, без сомнения, — сказала она. — Один из первых в новом тысячелетии. «Что она несет?! Понахваталась этой современной ереси?!» — Горан уставился на женщину темными глазами, сжав вилку. — Вы, должно быть, не знакомы с этим понятием. Так называют детей с паранормальными способностями. Они — следующая ступень в эволюции человечества. Такие дети более чутки, чем обычные дети, и предрасположены к творчеству. Их миссия — вывести человечество на новый уровень сознания. Горан онемел. Это ж надо — цитировать масонскую пропаганду прямо им в лицо! «Что дальше? Господь — инопланетянин, желающий превратить людей в богов?» — Почему индиго? — вежливо спросил Конрад, понимая, что это будет долгая, но легкая игра. — Индиго — это цвет их ауры. Они эмпаты, любознательны, обладают сильной волей и независимым характером. Очень часто друзья и семья считают их странными. Такие дети четко знают, кто они такие и в чем их цель, они с раннего детства склонны к духовности. В обычных школах дети-индиго плохо приживаются, поскольку не признают авторитетов. Будучи умнее своих учителей, они не восприимчивы к дисциплине, основанной на манипуляциях, им незнакомо чувство страха или вины. Таков был и Гунтрам. Кричать на него бесполезно — он захлопывал раковину, как моллюск, игнорируя вас, но если ему все объяснить, он становился милым и послушным. — Это прямо про него, — поощряющее заметил Конрад и позвонил дворецкому. — Спорить с ним очень тяжело, и он иногда упрям, как осел. — Нет-нет, люди индиго очень добрые и спокойные. Просто они не терпят никакой власти над собой. Они превратят этот мир в другой — без войн, загрязнения и дрянной еды. «Да, у этих индиго будет много работенки, — ядовито подумал Горан. — Ну а сейчас она скажет, что только избранные будут жить при «Новом Мировом Порядке». Как они ухитрились так промыть мозги массам, что люди поверили в подобную чушь?! — он сосредоточился на своем шатобриане, набив рот мясом, чтобы успокоиться и не вонзить нож в несчастную картошку. Конрад видел, что его Summus Marescalus теряет терпение, и молился, чтобы он не взорвался. «Не сейчас, Горан, не сейчас. Всё это результат сотни лет пропаганды, и мы будем с этим бороться. Мы уже начали». — Люди-индиго — чистые существа и способны видеть сквозь пелену иллюзий, которыми мы живем. Они видят вашу внутреннюю суть и презирают социальные условности и установления. Их пока мало, но в будущем родится больше. Вы сказали, что Гунтрам посвятил себя книге для детей. Так он показывает им путь. — Почему именно сейчас? — Сейчас происходит смена времен. Земля умирает, но Высшие существа, движимые любовью и добротой, спасут нас. Вы слышали, что недавно нашли ребенка, который родился ВИЧ-инфицированным, но его организм смог самостоятельно излечиться? Его ДНК отличается от нашей — как у пришельца. «Великолепно, вечер разговоров в духе "Совершенно секретно"», — думал Педро. — Простите меня, мадам, но в беднейших и самых инфицированных районах Африки есть проститутки, которые не подхватили эту болезнь, — сказал он. — Всё дело просто в определенном генетическом коде, который сводит вирус на нет. — Ну, не знаю, вы просто спросили меня о детях индиго, и я рассказала все, что знаю, — немного нервно сказала женщина. — Помню, как-то к нам привели человека, обвиняемого в вооруженном ограблении, — у него и до этого было несколько судимостей — и он ждал в приемной, такой агрессивный, что полисмену пришлось приковать его к батарее. Было очень поздно, и, когда пришел Гунтрам, судья еще не вынес решения. Преступник замолчал в ту секунду, когда мальчик вошел в комнату и сел на скамью. Гунтраму тогда было не больше девяти, и он нисколько не испугался, а напротив, улыбнулся и сказал ему: «Не беспокойтесь. Если вы по-настоящему раскаиваетесь в том, что сделали, Бог простит вас». Я была поражена. Мы все застыли от изумления. Один из полисменов увел Гунтрама, и грабитель начал плакать и сознался в нескольких серьезных преступлениях, включая убийство подельника. Он до сих пор в тюрьме, стал евангелистским пастором, и у него больше не было проблем с законом, — сказала она онемевшим мужчинам. — Вы же знаете Гунтрама, в его присутствии люди стараются быть лучше. Конрад решил воспользоваться паузой. — Вы сказали, что отдали мне оставшиеся фотографии… — О, вы не думайте, это хорошие фотографии! — поспешно сказала она. — Каждый месяц мне приходилось собирать досье — школьные оценки Гунтрама, его рисунки, фотографии и другие материалы, которые мне передавали из школы. Я отправляла их в Париж, тамошнему юристу Гунтрама. Некоторые снимки я откладывала — дубликаты, не очень удачные, но все они прекрасного качества. Я не стала бы отдавать вам что-то плохое. — У меня создалось впечатление, что опекуном Гунтрама был Мартинес Эстрада. — Да, он был его официальным опекуном, но деньги контролировал тот французский юрист, друг его покойного отца. Должно быть, он был очень богат, потому что в разгар кризиса 1991 года доктор Мартинес запросил у него $40 000, чтобы заплатить за школьный год вперед, в связи с гиперинфляцией, и тот прислал деньги с банковским клерком из Уругвая. Наличными! Я никогда в своей жизни не видела столько денег живьем! Мне пришлось отвозить их в школу, и я ужасно перенервничала! — Как звали того юриста? — спросил Конрад. — Не помню. Это было больше десяти лет назад. Письма отсылались на адрес почтового ящика. — Не Мишель Лакруа? Он управлял деньгами отца Гунтрама, — спросил Горан. — Нет, как-то иначе, — уверенно сказала она. — Фамилию не помню, но точно другая. Эта не вызывает никаких ассоциаций. Вы должны доверять моей памяти — когда-то я могла ориентироваться в двух сотнях дел одновременно. — Его звали Лефевр — как того священника-консерватора (6), — подсказал ее муж, открывший рот второй раз за вечер. — А имя такое… типичное французское. — Жюльен Лефевр? — спросил Конрад, чтобы их проверить. — Да, точно, Карлос, Лефевр! Только не Жюльен, а Николя! — радостно воскликнула она. * * * — Ну что ты думаешь обо всем этом, Горан? — Конрад с глубоким интересом рассматривал блики в бокале с коньяком, поворачивая его против света. Темные глаза Горана неотрывно смотрели на Грифона, а коньяк оставался нетронутым. — Всё было подстроено, и они всё это время использовали Гунтрама. Никогда не позволяйте своему орудию знать, что оно — орудие, и оно не будет испытывать сомнений, — мрачно сказал он. — Проклятые трусы, они должны сами делать грязную работу! А они как обычно спрятались за спиной доброго католика — Лакруа. — Нам стоит побеседовать с мистером Лефевром, как думаешь? — Это будет означать войну. Он занимает высокое место в их иерархии. — Война уже идет, Горан. До сих пор мы наказывали орудия, теперь пришла очередь наказать ту руку, которая их направляла. — Я уничтожу орудия, мой Грифон, а вы отсеките руку. -------------- Примечания переводчика (1) «Honourable» — формальное обращение к судьям в некоторых странах. В РФ принято называть судью «Ваша честь». (2) Джеймс Риддли «Джимми» Хоффа 14 февраля 1913 — не ранее 30 июля 1975; точная дата смерти неизвестна, предположительно конец июля-начало августа 1975 года; официально признан умершим 30 июля 1982 года) — американский профсоюзный лидер, исчезнувший при загадочных обстоятельствах (Википедия). «Джимми Хоффа – олицетворение всего, что ассоциируется со словами "профсоюзный босс". Его взлет и падение – классическая история self-made man, человека, который сделал себя сам, пробился из низов общества благодаря упорству, энергии и таланту, а затем погряз в пучине коррупции и политиканства» Владимир Абаринов (с) . (3) Католический университет Лувена (Лёвена) — старинный бельгийский университет, основан в XV веке, имеется юридический факультет (Википедия). (4) Ка́ритас (лат. caritas — милосердие, жертвенная любовь) — название 154 национальных католических благотворительных организаций, действующих в 198 странах и регионах мира и объединённых в международную конфедерацию «Caritas Internationalis» (Википедия). (5) de la Fuente — в испанских фамилиях приставка «de» не означает дворянское происхождение, в отличие от французского «de» и немецкого «von» («фон»). «La fuente» — родник, фонтан, источник. (6) Марсе́ль-Франсуа́ Лефе́вр (1905—1991) — католический архиепископ. Критически отнесся к некоторым решениям Второго Ватиканского собора и последующим реформам в Католической Церкви и стал одним из лидеров консервативных католиков-традиционалистов (Википедия).