Заместитель 2-3

22 июня 2009 года Буэнос-Айрес В номере Конрада за столом сидели трое мужчин с суровыми лицами. Верон читал им доставленный этим утром пестреющий штампами документ. — Хотя «declaración indagatoria»* переводится, как «заявление, сделанное не под присягой», это на самом деле означает, что прокурор уже рассматривает вас в качестве подозреваемого. Очень вероятно, что во время опроса вам предъявят обвинение, мой герцог, — объяснил Верон Конраду. — Но в этом есть положительная сторона: тем самым они дают нам возможность изучить дело и подготовиться. Мы, наконец, в игре. — Меня в чем-то обвиняют? — изумился Конрад. — Пока что не знаю. Моя команда начнет читать материалы прокурорского расследования. Есть хорошая новость — мое заявление об отводе первоначального судьи удовлетворили: он был хорошим приятелем Мартинеса Эстрады, и я сослался на возможное предубеждение, так как в 1992 году они с Мартинесом были партнерами. Так что теперь нам назначили в судьи серьезную женщину, с солидным опытом работы в судебной системе. Мария Елена Посадас была блестящей студенткой, а потом успешно преподавала на моей кафедре. Она — справедливая женщина. Но сначала вы должны рассказать всё мне. В нашем деле сюрпризы очень нежелательны. По какой причине прокурор мог бы вас обвинить? Были ли проблемы между вами и мистером де Лилем? — У нас были осложнения. Что-то вроде паузы в отношениях. — Как это? — Гунтрам жил в своей квартире в Цюрихе и приехал сюда на свадьбу, отдохнуть и привести мысли в порядок. — Это недостаточное основание для обвинения и для выходки Мартинеса Эстрады. Мы все слышали его, — с сомнением сказал Верон. — У нас в Аргентине, чтобы предъявить обвинение, прокурор должен иметь на руках существенные и ясные доказательства для обоснования обвинения, а не пару ссор между партнерами. Думаю, что в Европе то же самое. — Гунтрам запросил запретительный приказ против меня, но апелляционный суд отменил его несколько дней назад, — признался Конрад. — Запретительный приказ против вас? На каком основании? — Домашнее насилие. Но в суд не было представлено ни единого тому доказательства, поэтому прошение было отклонено, — вмешался Фердинанд. — Юристы Гунтрама сделали это без его разрешения. Мальчику всего-то нужен был совет по покупке недвижимости, а они заморочили ему голову. Мы думаем, что они устроили все это, чтобы потом договориться вне суда за очень приличную сумму. — Первое правило защиты — это абсолютное доверие между адвокатом и клиентом, сэр, — в сотый раз в своей жизни повторил Верон. — Вы можете лгать своему исповеднику, но только не адвокату, который защищает вас в уголовном процессе. — Гунтрам и я разошлись в 2005 году, но прошлым летом решили дать друг другу второй шанс. Мой образ жизни для него слишком утомителен, и ему требовалось на некоторое время пожить отдельно, чтобы успокоиться и прийти в себя. Такие стрессы — не для его больного сердца. Мы договорились, что он купит квартиру в Цюрихе. Мартинес Эстрада обвинил меня в физической жестокости против Гунтрама, основываясь на обвинениях, представленных в Цюрихе, а также на некоторых документах и письмах, которые он получил от Гунтрама. — Это все? — Несколько дней назад мы поругались — я разозлился, получив уведомление о запретительном приказе. Это самоубийство! У меня очень большое состояние, и ему, как члену моей семьи, нужна круглосуточная охрана семь дней в неделю! Посмотрите, что случилось, когда он отпустил четырех телохранителей за два дня до нападения! — Конрад, все это было хорошо спланировано; четыре человека не повлияли бы на исход, — мягко заметил Фердинанд. — Он сам отстранил этих людей? — спросил Верон, что-то записывая в блокноте. — Он попросил их взять отпуск на выходные, так как собирался лететь в понедельник в Брюссель. — В Брюссель? — Там живет его юрист, — объяснил Фердинанд. — Якобы он прислал Гунтраму билет, но мы не уверены, так ли это. Полиция должна знать. — Вдобавок юрист Гунтрама заявил, что мы взломали его компьютер. Это неправда! Судебные эксперты тщательно исследовали его, и там ничего не было, — сказал Конрад. — Мне понадобятся копии всех этих документов, и их нужно до пятницы официально перевести на испанский. У нас одна неделя, чтобы подготовить линию вашей защиты. — Моей защиты?! — Забудьте о «Правах Миранды»**. Это не «Закон и порядок». Вы знаете, когда вы пойдете на слушание, но не знаете, вернетесь ли обратно. Подозреваю, что версия «ограбление с жестокостью» не выдержала критики, и теперь они ищут козла отпущения, а не реального преступника. Что может быть лучше, чем богатый швейцарец, убивший своего любовника, его охрану и слуг? Это будет эффектно смотреться на первых полосах газет, — Верон сердито постучал своей тростью по полу. — Если в деле замешан Мартинес Эстрада, просто не будет, — пробормотал он. * * * 1 июля 2009 года Ла Плата — Буэнос-Айрес Вторая встреча Конрада фон Линторффа с аргентинской судебной системой была не менее напряженной, чем первая, но на этот раз он был готов встретиться с любой неожиданностью. «Никогда в жизни я еще не попадал в такую ситуацию. Иметь дело с русскими в тысячу раз проще», — думал он, пока машина ехала в Ла Плату. Он взглянул на сидящего рядом Горана, и волна ярости, исходящая от серба, заставила Конрада отвернуться. На этот раз у них получилось припарковаться у входа, но Конрад вылез из машины прежде, чем телохранитель успел открыть ему дверь. Он едва взглянул на людей, глазеющих на огромный Мерседес, и уверенно вошел в здание, очень похожее на то, в котором он побывал две недели назад. Верон и двое сотрудников его юридической фирмы уже ждали Конрада и почтительно поздоровались с ним. Два полисмена, стоящие у входа и готовые защищать ресепшн ценой собственной жизни, ошеломленно глядели на явно очень богатого человека, с собственными телохранителями, более подтянутыми и грозными. Полисмены обменялись взглядами, и старший сделал знак своему подчиненному. Тот подошел к лифту и рявкнул на людей, чтобы встали в ряд и освободили пространство для VIP-персоны. Сотрудникам Верона было неудобно перед начальником охраны суда — тому явно не понравилось, что здесь есть кто-то круче него. Недовольные посетители начали громко протестовать, но один из полисменов рявкнул: — Поднимайтесь по лестнице. Лифт для официальных лиц и инвалидов. — Всё в порядке, — величественно сказал Конрад своим людям. — Мы можем пойти пешком. А вы, доктор Верон, поезжайте на лифте, встретимся наверху, — добавил он и пошел на лестницу; Горан и двое телохранителей поспешили за ним. Когда они поднялись на четвертый этаж, Верон с одним из своих помощников уже ждал их, а второй его сотрудник нашел и защищал небольшое свободное место, где можно было стоять, не опасаясь, что тебя снесет лавина юристов, полисменов, служащих и арестованных, двигающихся по коридору непрерывным потоком. У Конрада взбунтовался желудок, когда он увидел, что менее чем в двух метрах от него двое полицейских держат молодого человека, пристегнутого наручниками к сидению, в ожидании вызова судьи. Юноша походил на мелкого воришку, причем неудачливого — об этом говорила его бедная и грязная одежда — и, вероятно, наркомана, судя по его изможденному виду и нервному тику. "Кто-то забыл отобрать у него дозу», — с отвращением подумал Конрад и снова повернулся к Верону. — Когда вы войдете, прокурор задаст вам вопросы. Отвечая, вы должны смотреть только на него — даже на переводчика нельзя. Я имею право присутствовать и прервать опрос, если у вас спросят что-либо не относящееся к делу, но мне не полагается каким-либо образом вас направлять. — Мне нельзя смотреть на переводчика? А секретарю в глаза? — сердито поинтересовался Конрад. — Таков порядок, сэр, — вздохнул адвокат. — Не беспокойтесь, мистер Херрендорф — опытный переводчик. — Хорошо, — ответил Конрад и посмотрел на смущенного переводчика, нервничающего в присутствии Junker (3), выглядевшего в точности так, как описывала их его бабушка. — Вы немец? — Второе поколение, mein Herzog. Я учил немецкий в университете. — Хорошо. Из каких мест ваша семья? — Из Саара, — ответил переводчик, радуясь, что произношение у его клиента чистое, как у жителя Ганновера. «Говорит, как Альберт Ганноверский****. От него прямо мурашки по коже». — Ясно, — закончил Конрад разговор и стал раздраженно наблюдать за толпой в узком коридоре. Молодая женщина в джинсах и старом свитере рывком открыла одну из стеклянных дверей и крикнула в никуда: «Линторфф!» Прислонившись к косяку, она лихорадочно листала папку и слегка посторонилась, когда к ней приблизился Конрад. — Только вы и ваш адвокат, — пробормотала она, не поднимая глаз от страниц. — Я — его переводчик. Свидетель не говорит по-испански. Вообще, — быстро сказал Херрендорф. — Ладно, но там будет тесно. — Где доктор де ла Пас? — свистящим шепотом спросил Верон. — Его сейчас нет, но к двенадцати он вернется. Он велел мне начать с формальных вопросов. Новый парнишка плохо ладит с пишущей машинкой, — пожала женщина плечами, не обращая внимания на ошарашенного Конрада, который ничего не понял из их быстрого неразборчивого испанского. — Входите и покажите ваш паспорт секретарю, — повторила она по-английски для тупого иностранца, который не знает самого простого. «Он что, ждет, когда ему постелют красный ковер»? В общем-то просторной комнате громоздились стопки папок, и свободного места оставалось только для стола и пяти стульев. Чахлые растения на подоконниках уже давно потеряли надежду облагородить воздух в помещении, и Конрад обрадовался, что сейчас зима, а не лето. За старой пишущей машинкой сидел юноша и, отхлебывая кофе из пластикового стаканчика, перематывал ленту. — Доброе утро, — поздоровался он по-английски. — Пожалуйста, садитесь и дайте мне ваш паспорт. Нервничая в присутствии того самого известного доктора Верона, многократно упомянутого в учебниках, юноша посмотрел на него и сказал по-испански: — Доктор Верон, не могли бы вы сесть сзади? Свидетелю не полагается видеть ваше лицо. — Что мы делаем с переводчиком? — мягко спросил адвокат, занимая свое место. — С переводчиком? Я должен попросить у судьи переводчика? — испуганно промямлил юноша: такого в его процессуальном справочнике не было. — Нет, у нас есть переводчик. Вам только нужно проверить его квалификацию и внести сведения о нем в протокол. Просто несколько слов перед тем, как вы начнете записывать свидетельские показания герцога. — Герцога? Это нужно записывать? В Аргентине с 1813 года нет титулов и привилегий, — выдал он, как хорошо заученный урок. — Да, герцог, но не беспокойтесь об этом. Я покажу вам, как это делается. Мистер Херрендорф, ваше удостоверение личности и квалификационный документ, пожалуйста, — приветливо сказал Верон и, поднявшись со стула, подошел к юноше, который достал несколько листов бумаги и перекладывал между ними копирку из другого дела. Старый адвокат терпеливо дождался, пока практикант, нервничая больше, чем на госэкзамене, дрожащими руками заправит бумагу в пишущую машинку, и начал диктовать ему вводную часть протокола. Конрад поверить не мог, что практикант может быть таким неловким и бестолковым. Он облегченно вздохнул, когда вернулась помощница прокурора с кофе в руке и села напротив него. — Что вы делаете? — прикрикнула она на Верона. — Объясняю практиканту процедуру. Вам следовало бы предупредить его заранее. Это необычное дело. — Вы не имеете права это делать! Может быть, вы еще и судить будете? — Нет, время, когда я обучал судей, как вершить правосудие, осталось в прошлом, — возразил адвокат, недовольный неуважением к его безупречной карьере. — Сядьте там, и я не хочу, чтобы вы руководили свидетелем, — сказала она и послала убийственный взгляд бедному секретарю, уже предчувствующему скандал, который разразится, когда иностранец уйдет. Он допечатал номера документов и преданно посмотрел на нее. Она заставила Конрада присягнуть, и он, наполовину оглушенный стрекотом старой пишущей машинки, с энтузиазмом атакованной практикантом, стремящимся выглядеть профессионально, удивился тому, что, хотя они и не в судебном заседании, он должен давать клятву. — Чем вы зарабатываете на жизнь? — невозмутимо спросила женщина. — Я — президент и собственник «Линторфф Приватбанка». — Какие отношения связывали вас с владельцем дома? — Я живу с Гунтрамом де Лилем уже много лет. — Вы его поддерживали финансово? — Нет. У мистера де Лиля есть собственные средства. Я платил только за его обучение и лечение. — Зачем он приехал в Аргентину? — Он говорил, что собирается на свадьбу. Мистер Мариано Бронштейн — его бывший одноклассник. — Каков характер ваших отношений с мистером де Лилем? — Романтический. Мы были парой. Этого достаточно? — Гомосексуалисты? — презрительно спросила она, не скрывая отвращения. — Именно так, — едко ответил он, внутри все начинало закипать. — Таким образом, вы утверждаете, что двадцатипятилетний молодой человек был вашим любовником и приехал сюда один. — Конрад безучастно смотрел на нее, ожидая вопроса. — Он решил разнообразить жизнь? — Я не понимаю вопроса, мадам, — стиснув зубы, ответил Конрад — А что тут понимать? Молодой человек двадцать пяти лет, имеющий в своем распоряжении дом стоимостью в несколько миллионов, приезжает с симпатичным шведом, — она подняла бровь, проверяя, подействовала ли ее издевка на Конрада, но он холодно смотрел на нее. — Мистер Хольгерсен гораздо моложе вас, и, по словам одного из приходящих слуг, все своё время проводил с де Лилем. Они до поздней ночи оставались вдвоем в гостиной. — Насколько мне известно, мистер Хольгерсен собирался жениться на местной девушке. Гунтрам пригласил ее в гости на тот самый понедельник. Она — кузина одного из его лучших друзей. — Одно не исключает другого. То есть вы отрицаете, что параллельно с вами у мистера де Лиля была связь с мистером Хольгерсеном? — Разумеется, отрицаю. Это были профессиональные отношения. — Тогда почему мистер Хольгерсен спал в соседней комнате? Почему он летел первым классом, если он — слуга? — Мистер Хольгерсен не слуга, мадам. — Одна из горничных говорит, что вы постоянно ругались с мистером де Лилем по телефону. — Мы… В комнату вошел мужчина лет тридцати и с самоуверенным видом сказал: — Спасибо, Диана, с этого момента продолжу я. Она вышла из комнаты, а практикант за пишущей машинкой еще больше занервничал. — Я — прокурор, Карлос де ла Пас, и я продолжу опрос, — коротко представился он и принялся читать записи секретаря. Затем сел на свое место за столом и оценивающе оглядел Конрада, нисколько не сомневаясь, что этот самоуверенный педик скоро у него запоет совсем по-другому. Старый извращенец отправится на нары, а сам он получит место в списке кандидатов на следующих выборах. «Начни мягко, а потом ударь. У него взрывной характер. Смешай имя мальчика с дерьмом, и Линторфф взорвется, — советовал ему Лучано Мартинес Эстрада. — Сегодня ночью ублюдок уже должен спать в тюрьме, Карлос. В твоих руках процесс века: этот человек — хладнокровный убийца. Только представь себе, как отреагирует пресса: миллиардер убивает и режет на кусочки своего юного любовника с больным сердцем и заодно его новое увлечение. Ты будешь выглядеть бесстрашным человеком, который не побоялся противостоять могущественным людям. Линторфф должен заплатить за всё, что сделал с Гунтрамом. Он просто хотел вернуть свои деньги!" — Мистер Линторфф, вы признали, что вы — гей. — Да, гей. В Аргентине это преступление? — резко сказал Конрад, которому уже надоело терпеть грязные намеки. — Сколько стоило поместье? — Около миллиона долларов. Я точно не помню. — А его реконструкция? — Не знаю. Я не собираю чеки, сэр. — Около пятисот тысяч долларов? — Как я уже сказал, я не знаю. — Таким образом, вы отдали Гунтраму де Лилю дом стоимостью почти два миллиона долларов после одного года знакомства? — Это был подарок. Да. — Вы поддерживали его все эти годы, платили за образование, еду, одежду, врачей и все остальное. Правильно? — Я помогал ему материально в прошлом, но сейчас он сам себя обеспечивает. Он — известный художник. — Де Лиль недавно купил квартиру в Цюрихе стоимостью 1,5 миллиона евро. Вы дали ему эти деньги? — Нет, это его собственные деньги. — Художники так много зарабатывают? — Эти деньги оставил ему его отец. Около 2,6 миллионов евро. Я точно не знаю, сколько там было. — У него есть счета в ваших банках? — Я не могу раскрыть такую информацию без ордера швейцарского суда, — автоматически ответил Конрад. — Ясно. Скажите мне, вы его любили? — Я его очень люблю, — ответил Конрад, раздраженный употреблением прошедшего времени. — Вы жили вместе на тот момент? — Нет, он был в Аргентине, а я в Цюрихе. — Перед тем, как он прилетел сюда, — раздраженно исправился прокурор. — Он жил в своей квартире, а я оставался там ночевать со своими детьми. У нас были устойчивые отношения, третьи лица не участвовали, если вы это хотите сказать. — Возможно, вы не знали или же знали и приняли меры. Конрад промолчал. Он услышал, как Верон встал и что-то коротко сказал по-испански перед тем, как выйти из комнаты. — Суд выдал запретительный ордер против вас из-за домашнего насилия, а в компьютере мистера де Лиля имеются записи о побоях. Нет никого третьего? А что насчет Марчелло Мончениго? Прокуратура Милана очень интересуется этим делом. — Да, у меня был эпизод с бывшим любовником, Марчелло Мончениго, но Гунтрам простил меня, и я не понимаю, как это связано с фактом, что вы до сих пор не сформулировали четко, в чем меня обвиняете. — У вас есть судимости, мистер Линторфф? — Нет. — Вы принимаете наркотики? — Нет. — Вы — жестокий человек? — Нет. — Почему тогда в деле фигурирует запретительный приказ против вас, который Гунтрам де Лиль запросил за пять дней до того, как был убит? — Мои поздравления, сэр, это первый раз, когда ваша контора говорит мне, что там произошло, — саркастически сказал Конрад. — Я буду очень признателен, если вы отдадите мне тело, чтобы я мог похоронить его в нашем склепе в Цюрихе. — Не надо со мной играть в эти игры! — Нет, это вы играете со мной, и мне надоела эта бессмысленная трата времени. Если вам известно об этом приказе, тогда сначала выполните все процессуальные правила, а потом поговорим! Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы. — Я могу отправить вас в такое место, где хорошо думается. — По какому обвинению? — Сговор на убийство. — Вы не имеете права допрашивать меня, пока моего адвоката нет в комнате. Я требую государственного защитника. Должно быть проинформировано Посольство Швейцарии, и дело полагается передать в Федеральный суд, так как я — иностранный гражданин, — очень спокойно сказал Конрад, но секретарь поежился от его тона. Дверь открылась, и в комнату вошла невысокая женщина, лет за шестьдесят, в хорошем костюме, с ниткой жемчуга на шее. — Почему вы допрашиваете этого человека? — спросила она. — Мы устанавливаем ряд фактов, Ваша честь, — сказал прокурор, проклиная свое невезение — еще немного, и он отправил бы заносчивого швейцарца в тюрьму. — Да, я уже вижу, что это мало похоже на сбор свидетельских показаний. Вы уведомили Консула Швейцарии по правилам статьи 36 Венской Конвенции? Даже один такой промах может развалить всё дело! Вы обвиняете свидетеля и называете это declaración indagatoria? У вас еще убитые не найдены! Или мне нужно напомнить вам, что сначала надо идентифицировать тела? — У меня имеются очевидные доказательства вины этого человека, Ваша честь. — Мне ваши доказательства не кажутся очевидными и конкретными. Я наблюдала за вашей работой с тех пор, как получила это дело, и мне не нравятся ваши методы. — Я здесь прокурор! — А я судья. Я поговорю с этим человеком у себя в кабинете, а вы отстраняетесь, пока не выучите процессуальные правила. Вы хотя бы уведомили официального защитника? Почему здесь нет адвоката? Вы обеспечили ему судебного переводчика? Я серьезно подумываю о том, чтобы заменить вас. Ваша неосмотрительность может загубить даже самое очевидное дело, — закончила она свою тираду, ни разу не повысив голоса. — Мы с вами поговорим позже, доктор де ла Пас, так как вы у нас недавно и не знаете моих требований. Конрад и переводчик послушно последовали за судьей, снова пройдя через людный коридор, где дружески разговаривали Горан и Верон. Судья вошла в отдельный лифт, сделав приглашающий знак Конраду, и молча нажала кнопку седьмого этажа. Седьмой этаж был практически пуст, поскольку тут располагались кабинеты судей. «Назад, к цивилизации», — с некоторым облегчением подумал Конрад, но настороженность еще не отпустила его — эта женщина могла быть гораздо опаснее, чем вспыльчивый прокурор. Он посмотрел на устланный ковром коридор и оглядел кабинет, традиционно обшитый деревом, похожий на многие другие юридические офисы, которые он видел в своей жизни. — Я бы хотела побеседовать приватно, сэр, — сказала она на прекрасном английском. — Без свидетелей, чтобы мы могли говорить откровенно. Конрад молча смотрел на нее, обдумывая предложение. — Я предпочитаю, чтобы меня представлял мой адвокат, Ваша честь. — Я приношу извинения за то, как с вами обходились последние недели. Как жаль, что вы оказались втянуты во все это. Однако осталось еще несколько неясных моментов, которые я хотела бы прояснить с вами наедине. «Отлично, она хочет взятку. Ну что ж, это даже проще». — Хорошо, мадам. Как скажете. Мистер Херрендорф, спасибо за вашу помощь, — сказал Конрад и занял предложенный стул. Судья села напротив. — Могу я угостить вас кофе? Наше гостеприимство не настолько ужасно, как вам могло показаться, — приветливо сказала она, но Конрад вежливо отказался, подозревая, что она — матерая хищница вроде его матери. — Все, что попадает сейчас на мой стол, исходит от полиции и прокурора, ответственного за расследование; государственным обвинителем будет другой человек. Я сейчас действую в качестве Jueza de Garantías (5), и могу только подтвердить то, что нарушений в ходе следствия не было, и соблюдены минимальные процедуры. Я получила это дело всего две недели назад, прочла все пятнадцать томов, по пятьсот страниц каждый, и оно до сих пор кажется мутным. Даже почитав его, невозможно прийти к какому-либо заключению. Не хотите объяснить мне, почему? — Мне неизвестны тонкости судебной системы Аргентины. Этот вызов в суд стал для меня полной неожиданностью, поскольку я — одна из пострадавших сторон. — Мистер Линторфф, у нас есть два варианта действий. Один — юридический, другой — разумный. В первом случае мы начнем юридическую битву, которая только затянет расследование и истощит ваши умственные и эмоциональные силы. Либо, что мне кажется более приемлемым, мы поговорим без протокола, и вы объясните мне, почему все — от Министерства Юстиции до некоторых членов Апелляционного суда кричат, что это вы ответственны за то, что случилось седьмого июня. О, я забыла упомянуть Администрацию Президента, — сухо сказала она. — Условия такого разговора? — Мы говорим один на один, без адвокатов, и мы говорим друг другу правду. Это будет частная беседа. — В самом деле? Без протокола? — Никакого протокола, сэр. — Хорошо, можете продолжать, Ваша честь. — Мария Елена. Это неофициальный разговор. — Конрад, если вам угодно. — Очень хорошо. Каков характер ваших отношений с жертвами? — Хайндрик Хольгерсен Валленберг — внук одного из моих бизнес-партнеров, он работал на меня с 1999 года, сначала как личный телохранитель, а позже — в отделе стратегического планирования «Линторфф Приватбанка». Сорен Ларсен — один из телохранителей Гунтрама де Лиля, он работал под началом мистера Хольгерсена с 2007 года. Он — хороший специалист. — Как велика ваша компания, сэр? — Я владею частным банком и двумя хедж-фондами стоимостью 800 миллиардов долларов. Есть также аффилированные компании: страховые, промышленные и несколько сельскохозяйственных в Аргентине. Мое личное состояние оценивается в несколько миллиардов. — Сколько именно? Я не налоговый инспектор. — Сейчас — около тридцати миллиардов евро (6). — А все ещё твердят о финансовом кризисе! — фыркнула она и поднялась из-за стола, чтобы налить два стакана воды. Один она поставила перед Конрадом и с улыбкой сказала: — Утром я добавила туда свежий пентотал (т.н. «сыворотка правды» — прим. пер.) — Рад, что вы — не банкир, — усмехнулся Конрад. — Я люблю Гунтрама де Лиля с декабря 2001 года. Мы живем вместе с тех пор, как встретились, он воспитывает моих сыновей. Они любят его больше, чем меня. Если бы закон позволял, я бы женился на нем в первый же день, — он решил попробовать говорить откровенно и проверить ее реакцию. — Покажите мне ваш мобильный телефон, — неожиданно потребовала судья. — Простите? — Хочу узнать, какие акции стоит покупать на будущее и посмотреть на ваши фотографии. Телефон может многое сказать о своем хозяине, — с мягкой улыбкой объяснила она. — Женщины полагаются на впечатления, сэр, в отличие от мужчин. Так проще и быстрее. — Только фотографии, пароль: «Гунтрам». Горячие акции — за дополнительную плату, — Конрад протянул ей Блэкберри, прикинув свои шансы. «У меня здесь только фотографии моего Котенка и мальчишек. Что она может увидеть?» — Что это за штука? — спросила Мария Елена, рассматривая незнакомое устройство. — Шифрующий мобильный телефон. Теоретически вы не можете перехватить и записать информацию, — пояснил он и, включив мобильник, показал ей, как он перемещается по меню, дошел до папки «Фото» и открыл ее. — Работает, как Windows, — добавил он и откинулся на спинку стула. Ее дружелюбное выражение лица исчезло, и появился тяжелый взгляд следователя. Она внимательно рассматривала изображения Конрада с Гунтрамом и Гунтрама с детьми за несколько лет. Потом остановилась на тех фотографиях, что были сделаны в Фульде, и поинтересовалась датой съемки. — Эти сделаны на каникулах на юге Германии. Мы ездили туда на неделю. — Отель не похож на те, где обычно останавливаются такие люди, как вы, — заметила она, и Конрад подумал, что она довольно проницательна. — Мой бывший служащий праздновал там свадьбу своей дочери, и мы приехали на несколько дней раньше. Гунтрам не любит дорогих роскошных отелей, он чувствует себя там неуютно. Предпочитает обстановку попроще. — И вы поехали туда? — заинтересованно спросила она. — Да, ему надо было отдохнуть. У него сердечная недостаточность, и ситуация достаточно серьезная, — голос Конрада дрогнул. — У нас до этого были проблемы в отношениях, и мы поехали туда, чтобы все наладить. — Похоже, что это сработало, — сказала она, с такой тщательностью изучая фотографии, что Конрад слегка занервничал. — Он выглядит счастливым с вами. А эти? — Это — последнее Рождество, Мюнхен. Мы повезли туда детей, чтобы показать им рождественский рынок. — Ваши мелкие, похоже, те еще проказники. И не отрицайте — у меня самой пятеро детей. — Отрицать это значило бы солгать правосудию, — улыбнулся Конрад. — Если бы не Гунтрам, у меня бы их не было. Только благодаря его поддержке я решился завести детей. — Да, я вижу, он один с ними занимается, — фыркнула она, переходя к следующей серии снимков. — А эти? — Пасхальное воскресенье. Я обычно устраиваю праздничный обед для банковских служащих. Мой старший пока не знает, как правильно пользоваться камерой, — объяснил Конрад частичное отсутствие голов у людей на фотографиях. — Последнее фото от пятого мая, — сказала она, показывая Конраду изображение гостиной Гунтрама, где они сидят рядом и обнимают друг друга. — По мне, похоже на утро. Вы ночевали там? — Это квартира Гунтрама в Цюрихе. Карл, младший, стащил телефон и сделал эту фотографию. И хорошо, что стащил — это последний снимок Гунтрама, который у меня есть, — пробормотал он. — Да, я ночевал там, дети спали в своей комнате. Между нами все было хорошо. — Но месяцем позже он запросил запретительный приказ против вас. — Да, но неделей позже приказ отозвали. Я все еще не знаю, почему Гунтрам это сделал. Он разозлился на меня за то, что я отменил его бронирование в каком-то клоповнике и из соображений безопасности отправил в его собственный дом. Я подарил ему этот дом, чтобы у него было, где остановиться, всякий раз, когда ему захочется вернуться в Аргентину. Я всегда боялся, что он пострадает из-за меня. Так и случилось. — Мы до сих пор точно не знаем, что именно произошло с ним и тремя другими исчезнувшими лицами. Нужна хорошая экспертиза, и она займет шесть месяцев. — Я знаю, — подавленно прошептал Конрад. — Я надеюсь, что частное исследование в Германии даст результаты быстрее. — Да, профессор Верон говорил мне об этом, но как я сказала ему этим утром, вы ничего не найдете. Когда я ездила туда для осмотра места преступления, все уже было вымыто и выглядело первозданным. Вы это не могли сделать, так что я поинтересовалась, от кого исходит распоряжение всё вычистить, и оказалось, что по каким-то необъяснимым причинам Главный инспектор полиции отдал такой приказ. Выбросили даже мебель и постельное белье. — Это же доказательства! — в отчаянии воскликнул Конрад. — Разумеется. По словам нашего уважаемого окружного прокурора, это была «прискорбная и злополучная случайность». Так вот, с этого момента я возвращаю поместье в ваше распоряжение, Конрад. Можете отправить туда своих людей, но только вы ничего не добьетесь. У меня тридцатилетний опыт, и я никогда не видела так тщательно подчищенное место преступления, — сочувственно сказала она. — Всё словно по каким-то необъяснимым причинам срежессированно против вас, и никто не удосужился расследовать возможность похищения, хотя это первое, что приходит в голову. — Мы ждали звонка, но его не было, — признался Конрад. — Я все еще надеюсь, что потребуют выкуп. У Хольгерсена тоже было хорошее материальное положение. — Если денег не просят, и предпринято так много усилий для затруднения опознания тел, значит, тут что-то еще. С вашими деньгами выкуп — очевидный ответ, но раз его никто не требует, значит, остается личная месть. Но обычно всё происходит иначе. Это не первое преступление Cosa Nostra на моей памяти, и всегда проводился какой-нибудь ритуал. У Гунтрама были враги? — Нет, его все любили. Он не имел отношения к моему бизнесу. Он — художник. — Как художник смог позволить себе купить квартиру в таком дорогом районе Цюриха? — Он заплатил за нее 1,3 миллиона евро, это недешево, — нервно сказал Конрад. — Но эта квартира, по моим сведениям, стоит около трех миллионов, Конрад. — 2,7 миллиона. Я покрыл разницу, поскольку Гунтрам купил ее у Главы безопасности «Линтофф Приватбанка» Горана Павичевича. Гунтрам хотел иметь свое жилье, и я не возражал. Но поскольку он слишком горд, чтобы принять деньги от меня, я тайно заплатил мистеру Павичевичу. Моя тетя помогала Гунтраму обставить квартиру, Тита фон Ольштын подарила ему фарфор. — Тита фон Ольштын? (7) Та самая богатая знаменитость? Впечатляет. Мне стоит опросить всех ваших друзей, а потом похвастаться своей подружке, с кем я пила чай, — с улыбкой сказала она, чтобы разрядить обстановку — этот человек говорил искренно и не пытался ввести ее в заблуждение. — Если вы заплатили за квартиру и можете это доказать… — Здесь переведенные сертифицированным переводчиком документы. Горан Павичевич сейчас ждет меня в коридоре, вы можете с ним поговорить, если хотите, — Конрад достал папку из портфеля, и она начала внимательно изучать бумаги, больше не обращая на Конрада внимания. — Могу заключить из этого, что вы не препятствовали ему в приобретении собственного жилья, — сказала она, закончив читать. — Конечно, нет. Ужин на двадцать персон может утомить кого угодно. Гунтраму нужно было пространство для творчества, и наши отношения после покупки квартиры улучшились. — Теперь предоставим слово швейцарской юстиции. У вас с собой есть копии обоих судебных решений по запретительному приказу против вас? — Да, конечно, — сказал он и выложил на стол еще две папки. — Перевод в конце, — добавил он, но она, к его удивлению, стала читать исходный текст на немецком. Конрад пытался не показать, что нервничает, и смотрел в большое окно. На него безжалостно нахлынули воспоминания о счастливейших временах с Гунтрамом. Через некоторое время она прекратила читать и взглянула на погруженного в мысли Конрада: — Вы когда-нибудь били его? — Да, дважды в начале, но ни разу после того, как он серьезно заболел. Я не горжусь этим, и он простил меня, — дрогнув, ответил он, глядя ей в глаза. — Я верю вам, Конрад. Здесь нет никаких прямых доказательств против вас, и я удивлена, что первый запрос был удовлетворен без освидетельствования мистера де Лиля. — Гунтрам злился на меня из-за вмешательства в его жизнь, но я лишь хотел защитить его. Он не имеет представления о том, каков на самом деле мир, мадам. Он уверен, что все люди благородны и добры, но это не так. Всё это организовали его юристы, пока он был в Аргентине. Почему он сам не обратился к властям? Почему он перевел деньги, которые я дал ему на детей, на депозит суда? Он несколько раз говорил мне, чтобы я их забрал, но я не сделал этого, надеясь, что он одумается. — Где сейчас эти семьсот миллионов? — Судья Хартманн несколько дней назад вернул деньги мне, — ошеломленно сказал Конрад. — По словам нашего прокурора, деньги все еще на счете мистера де Лиля, и вы хотели вернуть их назад самым «быстрым» образом. — Нет! Я бы никогда не тронул моего Котенка из-за этого! — воскликнул Конрад и покраснел, когда она с иронической улыбкой посмотрела на него. — Извините, это его прозвище, — пристыжено пробормотал он. — Просить неофициальную выписку с его счета будет чересчур? — Она есть, но это действительно неофициально, потому что мне не полагается давать ее вам без его письменного разрешения. Швейцарские законы о банковской тайне, — сказал он с грустной улыбкой. — Как могли начать процедуру получения запретительного приказа против вас, если мистер де Лиль находился в это время в Аргентине? — Он выписал своему юристу, Мишелю Лакруа, доверенность с широкими полномочиями, и тот нанял юриста, который подал иск против меня. Я просто не понимаю этого его поступка. Это не тот Гунтрам, которого я знаю. — Я тоже не понимаю. Любой мало-мальски вменяемый человек держал бы деньги у себя, особенно если юридически имеет на это право. По закону вы можете забрать их, только если он даст такое распоряжение, и у вас будут соответствующие документы. — Любой, но не мой Гунтрам. За восемь лет совместной жизни он ни разу не взял у меня ни цента. Я платил за университет и врачей, но он всегда отдавал мне то, что заработал, чтобы компенсировать мои расходы. Он не потратил ничего из своего содержания за два года обучения. Я не взял у него эти деньги. Вы можете прочитать письма, которые он посылал моему персональному секретарю. — Понимаю. И это подтверждает мои первоначальные впечатления. У вас есть проблемы с местными? — Нет, у моих компаний нет никаких нерешенных вопросов с правительством или любыми местными компаниями. Мы работаем в основном в Бразилии. Мы не участвовали в забастовке фермеров и поставляли скот властям, чтобы облегчить положение. Я не понимаю, почему Лучано Мартинес Эстрада так настроен против меня. Мы никогда до этого не контактировали. Надо сказать, он был довольно небрежным опекуном. Представьте себе, мать Гунтрама умерла от сердечной болезни, и, тем не менее, Мартинес Эстрада не придавал никакого значения неоднократным сообщениям школьного врача о том, что мальчика необходимо показать специалисту! Это возмутительно! Он спокойно оставлял ребенка в компании уголовников! — Я не могу вам дать никакого ответа в данный момент. Может быть, действительно, логично было бы вам заняться частным расследованием, поскольку полиция беспомощна. Честно говоря, я не уверена, дойдет ли когда-нибудь это дело до суда. В прессе оно практически не упоминается, а семьи жертв по каким-то причинам не хотят обращаться в суд. Такое жуткое преступление негативно сказалось бы на имидже властей, поэтому они не заинтересованы в выяснении истины. — Мы заплатили солидную компенсацию семьям погибших, это семизначные суммы в долларах. Я тоже не хочу никакой публичности. Всё, чего я хочу, это чтобы нам разрешили провести свое собственное расследование. — С этого дня дом — ваш. Я поговорю с прокурором, и он больше не причинит вам беспокойства. Мы должны подождать результатов экспертизы, это займет некоторое время. А пока что возвращайтесь в Швейцарию, к детям. Вы приехали сюда почти месяц назад, и они, должно быть, скучают по отцу. Здесь вы больше ничего не сможете сделать. — А если позвонит похититель? Полиция и не подумала предложить нам техническую поддержку на этот случай. — Откровенно говоря, Конрад, я очень сомневаюсь. — Но вы сами сказали… — Да, в первые дни можно было рассматривать версию с похищением, но не сейчас. Если мистер де Лиль был настолько болен, он не протянул бы так долго в плену, — сказала она с искренней болью в глазах. — Скорее всего, он уже мертв, и его тело никогда не будет найдено. Вам нужно начать привыкать к этой мысли. — Я не смирюсь с этим, пока не дождусь его самого, или пока его тело не будет покоиться в нашем склепе. Почему никто не проверил тот самолет? — Мне передали это дело только две недели назад, и все следы либо остыли, либо уничтожены. Если бы не профессор Верон, даже этот разговор никогда бы не состоялся. Оставьте ему документы, которые сейчас показали мне, и возвращайтесь домой. Я приложу все усилия, чтобы контролировать расследование, но большая часть доказательств уже уничтожена. — Спасибо, Ваша честь, — тихо проговорил Конрад. — Что мне сказать детям? — он зажмурился. — Правду я им сказать не могу. — Скажите им, что какие-то люди забрали Гунтрама, и вы молитесь о его возвращении. Скажите им, что делаете все возможное, чтобы найти его, и скажите, что любите их. Ничего другого вы сделать не можете. Вы несомненно его очень любили, не так ли? — Больше, чем собственных детей, — разбитым голосом сказал Конрад. — Когда у него был первый сердечный приступ, он неделю лежал в коме. Я молил Бога, чтобы Он оставил мне его, и был благодарен Ему, как никогда прежде. Сейчас Гунтрам не со мной, и я в ярости и в отчаянии. Я не знаю, что делать. Первый раз в жизни я не знаю, что делать. — За долгие годы я видела много людей в похожей ситуации — и богатых, и бедных. Некоторые проходят через это, другим везет меньше. У вас есть двое замечательных сыновей, которые ждут вас дома. Сосредоточьтесь на них. Они — ваша причина жить и бороться, — Мария Елена пожала ему руку. — Я потеряла племянника в 1981 году во время военной хунты. Он до сих пор числится пропавшим без вести, и каждый раз, когда находят неизвестные кости, моя сестра сходит с ума от горя, думая, что наконец нашла его тело. Сейчас она уже состарилась, и у нее несколько внуков от других сыновей, но она так и не отпустила его. Боль, которую вы чувствуете, никогда не исчезнет, но вы должны быть сильным и превозмочь ее. — Вы не представляете, как пуста была моя жизнь, пока в ней не появился Гунтрам. Я растратил сорок четыре года, подчиняясь приказам и зарабатывая деньги для других людей. И сейчас кто-то смеет намекать, что я заказал его убийство! Я целовал землю, по которой он ходил! Без него я ничто, — с отчаянием сказал Конрад, с трудом подавив рвущееся наружу рыдание, и пробормотал: — Простите, что обременяю вас своими проблемами. — Желаю, чтобы у вас все стало хорошо, Конрад. «Бедняга, у него так много денег и власти, а он плачет, как последний бродяга, которых я немало повидала здесь». — Спасибо за совет и за то, что уделили мне время, — глубоко вдохнув, сказал Конрад. — Я вам очень обязан. — Вы ничем мне не обязаны, я просто делаю свою работу. Всё это, должно быть, очень тяжело для вас и таких людей, как вы. Сейчас в Конгрессе рассматривается законопроект об однополых браках, и я надеюсь, что в один прекрасный день его примут. Вы должны иметь возможность вступать в брак, с кем хотите. — Спасибо, — смущенно проговорил Конрад. Он пожал ей руку, и ее ответная добрая улыбка стала приятной неожиданностью после кривых ухмылок и неискренних шуток. Мария Елена проводила его до выхода. Когда они вышли в коридор, он увидел Горана, который сразу же впился глазами в судью, пристально ее изучая. Конрад поцеловал ей руку, и его Summus Marescalus заметно расслабился. Мария Елена, очарованная милой старомодностью Конрада, только улыбнулась ему и вернулась в свой кабинет. — Что это было, мой Грифон? — мягко поинтересовался Горан, понимая намек: эта женщина неприкосновенна, и ее надо защищать любой ценой. — Настоящая леди, мой друг. Редкой породы, — проговорил Конрад, погруженный в свои мысли. — Пойдем, пора возвращаться в отель. У нас много дел впереди. Нам отдали дом. --------------------- Примечания переводчика *(1) Declaración indagatoria — «дача показаний». (2) Цитата: Вызов на «declaración indagatoria» производится, когда судья имеет достаточные основания подозревать, что лицо совершило правонарушение. Дознание происходит на первой стадии уголовного процесса и называется Instrucción [предварительное судебное расследование]. В этом слушании принимают участие судья, секретарь, государственный обвинитель [т.е. прокурор], подозреваемый и его защитник [адвокат]. Основанием для вызова в суд для дачи показаний является информация, которая представлена в судебное дело прокурором, которому Национальной Конституцией [Аргентины] вменено в обязанность расследовать возможные правонарушения, либо истцом [частным обвинителем] — необязательная фигура в уголовном процессе. Первое, что делается на этом слушании — доводятся до сведения подозреваемого факты, в которых он подозревается, и его спрашивают, будет ли он давать показания или нет. Смысл этого слушания — дать возможность подозреваемому защищаться против уголовного расследования. Судья предлагает ему пояснить факты и указать доказательства, которые подозреваемый сочтет необходимыми. Он может предпочесть не давать показания или сделать свое заявление, которое будет записано дословно, насколько это возможно. Конец цитаты. (информация с аргентинского сайта http://www.lanacion.com.ar/1698661-todo-lo-que-hay-que-saber-sobre-un-llamado-a-indagatoria ) (**) «Права Миранды»\ «Правило Миранды»: «Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права?» (формулировка в США). (3) Junker — дворянин-землевладелец в Германии. (****) Возможно, имеется в виду принц Альберт, супруг (консорт) королевы Виктории. (5) Juez de Garantías \ Jueza de Garantías — cудья-гарант (исп.) Единоличный судья, чья основная роль заключается в сохранении уважения и гарантий прав обвиняемого и законности процесса расследования. (6) Это значит, что Конрад плетется где-то в начале второго десятка миллиардеров мира и даже не первый в Европе. Бедняга! (7) У переводчика имеется подозрение, что прототипом Титы фон Ольштын стала Кармен «Тита» Тиссен (Carmen "Tita" Thyssen ), в прошлом — «мисс Испания», вдова немецкого барона Ганса Генриха Тиссена-Борнемисы, известного коллекционера. После его смерти она получила в наследство его коллекцию предметов искусства, которая экспонируется в Мадриде, в музее Тиссена-Борнемисы.