Заместитель 2-3

Примечание переводчика: Поскольку в английском, строго говоря, нет обращения на «вы» к одному лицу, а вопрос вежливого обращения к вышестоящему решается прибавлением «сэр» или «мадам\мэм», то мне пришлось выкручиваться с Фридрихом, который при посторонних обращается к герцогу «мой герцог», «сэр» или даже «сир», а наедине может назвать его «мой мальчик» или «мое дитя» и отругать. Поэтому у меня он обращается к Конраду то на «вы», то на «ты», в зависимости от ситуации. Кстати, на эту тему между Конрадом и Фридрихом когда-то давно состоялся разговор (следующий рассказ «Мрачный рубеж»). 18 июля 2009 года Цюрих Осторожный стук в дверь напомнил Конраду о времени. Он снова уставился на деревянные балки, гадая, сколько раз вот так смотрел в потолок. Другая сторона постели пустовала, и он знал, что так оно и останется. Он не находил в себе никакого желания вставать; единственное, чего Конраду сейчас хотелось — это чтобы его оставили наедине с болью. Он не успел оплакать свою потерю, и сегодня ему придется делать это на глазах сотни людей, приглашенных на церемонию. Все они — друзья Гунтрама, но видеть их было тяжело. Каждый из них напоминал какой-нибудь момент из их с Гунтрамом прошлого. Всякий раз, когда Конрад сталкивался в банке с Михаэлем Делером, он вспоминал, как тот на деньги поспорил с Фердинандом, что «герцог не стал бы заводить дома мягкую игрушку; у парня, скорее всего, есть характер; он похож на мелкого голубоглазого барсучка». В присутствии Фердинанда в памяти всплывало, как его лучший друг присягнул Гунтраму на верность или то, как засияли глаза Фердинанда, когда Гунтрам показал ему портрет Сесилии. В дверь постучали второй раз, громче, и пришлось возвращаться к действительности. — Иду, Фридрих. Через минуту, — крикнул он и встал с постели, чтобы приготовиться к самому долгому дню своей жизни. * * * — Доброе утро, мой герцог, — коротко поприветствовал его Дитер, торопливо заканчивая накрывать завтрак для Конрада, рассеянно просматривающего газеты. — Я подумал, что это Фридрих, — пробормотал тот. — Господин Элзэссер сегодня неважно себя чувствует. Он придет только на церемонию, — пояснил дворецкий, и Конрад заметил его покрасневшие глаза, отчего почувствовал себя неловко. — Дети встали? — спросил он, пытаясь избавиться от неприятного чувства. — С ними мисс Майерс, сир. — Хорошо. Самочувствие Фридриха беспокоило Конрада. «Он стареет, и Гунтрам был ему как сын. Больше, чем я когда-либо. Для него это словно хоронить собственного ребенка. Нужно сказать Дитеру, чтобы взял на себя все его обязанности, пока старику не станет лучше. И попрошу Фридриха больше времени проводить с Клаусом и Карлом». Складывая газету, он взглянул на свой завтрак, и к горлу подкатила тошнота. «Апельсиновое варенье с кусочками. Это он любил такое, а не я» — Конрад налил себе черный кофе и развернул Financial Times. Попытался читать, но смысл слов ускользал от него. «Никто больше не разрисовывает по утрам мою газету», — он глубоко вздохнул, чтобы задушить подступающие слезы. «Никто больше не бросает сангину на моем столе». «Никто больше не целует на ночь моих мальчиков и не читает им сказки. А я не могу. Я просто не могу больше это делать». Он оставил кофе недопитым и встал, собираясь надеть черный галстук, но задумался. «Мой Гунтрам где-то есть. Я не поверю в то, что он мертв, пока у меня не будет твердых доказательств. Я не вдовец, нет». Он вернул черный галстук на место и взял вместо него синий. «Это для мальчиков. Мы должны им дать какую-то определенность, чтобы они могли начать сначала. Похороны, которые не похороны, и могилу, которая никогда не будет выкопана». Конрад поправил петлю галстука и оглядел себя в зеркале, проверяя, что все в порядке и на своем месте. «Гунтрам ненавидел галстуки и «банкирский вид». Это было чудом, если удавалось запихнуть его в костюм». Губы Конрада тронула улыбка, когда он вспомнил Нотр-Дам и сидящего на скамье юношу в джинсах, поношенном коричневом свитере и трекинговых кроссовках, словно их хозяин собрался в джунгли Амазонки. Свет, проходящий сквозь витражи собора, мягко омывал его, и он выглядел юным, чистым и открытым миру. «Он никогда, ни на секунду, не был похож на Роже. Он был уникальным. Он отдал мне всё, что имел, ничего не прося взамен. Он изо всех сил пытался приспособиться к моему миру, но чайку не удержишь в золотой клетке. Он был моим сокровищем, но я его подвел всеми возможными способами». Конрад вздохнул, собрался с духом и пошел в детскую. Уже в коридоре он услыхал завывания Клауса, отказывающегося одеваться, и успокаивающий голос няни, пытающейся его утихомирить. В дверях в Конрада врезался наполовину одетый в брюки и рубашку его младший сын, сбежавший от няни. — Что за шум, Карл? — спросил Конрад и наклонился к ребенку. — Я не пойду! — крикнул тот и ударил отца в грудь. — Гунтрам не умер! — Карл, это не похороны. Это только месса, чтобы помолиться за его счастливое возвращение. — Ты всё врешь! Месса бывает по воскресеньям, и только для нас! А сейчас пришли все его друзья, как тогда, когда умер дедушка Клаудии! Мы там были! — Да, милый, это правда — когда князь умер, мы все пришли, чтобы проститься с ним, но сейчас всё не так. Друзья Гунтрама собираются, чтобы вместе попросить помощи у Бога. Я первый хочу увидеть, как Гунтрам в один прекрасный день войдет сюда, чтобы остаться с нами, — с горечью сказал Конрад, прижав своего мальчика к груди. — Мне нужна твоя помощь, чтобы уговорить Клауса спуститься. Гунтраму понравилось бы, что твой брат принял участие в церемонии. — Почему ты не заберешь его обратно? — заныл Карл. — Поезжай туда и привези его! Нельзя оставлять его одного с плохими людьми! Конрад онемел и мог только со смесью стыда и печали смотреть на сына. — Я сделал всё, что мог, но подвел его и вас, Карл. Мы будем искать его, пока не найдем, и именно поэтому нам нужна помощь Господа. Я не смогу сделать это один. У меня не хватит сил, — признался он срывающимся голосом. — Мне очень жаль, что он уехал из-за меня, и я никогда не прощу себе, что ругался с ним. — Верни его, папа! — заплакал Карл, зарывшись лицом в пиджак отца. Конрад обнял своего ребенка, отчаянно жалея, что не умеет говорить так мягко и успокаивающе, как Гунтрам. «Я никудышный родитель, — с сожалением признал он и стиснул голову сына, гладя светлые волосы и не зная, что еще можно тут сделать. — Никто не учил меня, как вести себя в таких ситуациях. Я воин, а не священник или целитель». Он взял на руки плачущего мальчика, чтобы вернуть его в детскую, говоря: — Не плачь, Карл, мы, Линторффы, не плачем. В комнате обстановка была не лучше: Клаус расшвырял всю одежду и громко отказывался одеваться, не давая няне прикоснуться к себе. — Клаус, довольно! — строго сказал Конрад, и его старший сын взглянул на него с настоящей ненавистью. — Ты! Это всё ты виноват! Никогда тебя не прощу! — с вызовом крикнул он. — Одевайся и слушайся старших! — прорычал Конрад. — Я повторять не буду. Вспомни, кто ты! Ты — Линторфф, а не девчонка-плакса! Испуганный тоном отца, Клаус притих. Он никогда не слышал, чтобы папа так разговаривал, поэтому молча глазел на отца, по лицу текли слезы. — Одевайтесь сейчас же. Я хочу, чтобы вы оба спустились и выполнили долг Линторффов. Ваше поведение позорит Гунтрама. Такому он вас не учил, — Конрад повернулся к шокированной няне: — Миссис Майерс, подготовьте их через тридцать минут. — Да, ваша светлость, — заикаясь, тихо сказала женщина. После того как герцог вышел из комнаты, она прочистила горло, присела на корточки рядом с всё еще дрожащим Клаусом и обняла его. — Все хорошо, детка. Почему бы тебе не надеть полосатый галстук, который купил Гунтрам? Он в точности такой же, как у него самого, — с сочувствием сказала она. — Папа сказал, что не может вернуть Гунтрама, — тихо сообщил Карл брату, — но Бог может, так что мы должны попросить его это сделать. — Вот это правильно, мой милый, — ласково сказала ему няня Каролина. — Мы должны молиться и верить, что наши мольбы будут услышаны. Давай, я помогу тебе надеть пиджак и галстук. — Я хочу такие же, как у Клауса, — сказал Карл, его глаза блестели от слез. — Да, конечно, мой дорогой, — заверила она его. — Я не буду молиться Богу. Если он забрал у нас Гунтрама, он плохой, — твердо заявил Клаус. — Гунтрам не умер, значит, он не на небе. А здесь Богу делать нечего. И я Линторфф, а не маленькая девчонка. — Ты прав, — кивнул Карл брату. — Те люди — плохие, и мы накажем их, когда станем большими, как папа. Он сказал, что у него не вышло, а у нас — получится. Мы — Линторффы, а не малыши или девчонки. — Мы — грифоны, Карл. Как папа и Гунтрам говорили нам в Вене. Орел и лев вместе. Няня неверяще смотрела на мальчиков. «Похоже, теперь они знают, что значит быть мужчиной. Они больше не дети». * * * С большим трудом и прибегнув к плохо завуалированным угрозам, Конрад добился, чтобы дети с вытянувшимися лицами стояли рядом с ним у входа в часовню. Однако приветствовать гостей они отказались. Отец Бруно хотел с ними поздороваться, но близнецы отвернулись от него. Желая избежать конфронтации, священник предпочел не заострять на этом внимание и вошел внутрь. Предупреждающие взгляды Конрада оказались бесполезны — братья надулись и игнорировали его. Когда он уже всерьез подумывал отослать их обратно к няне, ко входу подошел незнакомый мужчина, и при виде его лица у Конрада замерло сердце. — Эберхард! — завопил Клаус и, вырвавшись, бросился к мужчине. Тот улыбнулся мальчику, напомнив Конраду Гунтрама, и нагнулся, чтобы обнять его. Обычно сдержанный Карл разулыбался, подбежал к незнакомцу и чмокнул его в щеку. Мужчина взял детей за руки и, подойдя к Конраду, представился Эберхардом Гуттенберг-Заксеном, извинившись от имени своего деда. — Барон плохо себя чувствует и глубоко огорчен, что не может присутствовать, мой герцог, — от его высокого голоса, так похожего на голос Гунтрама, у Конрада по спине прошел озноб. — Мы не хотим идти, — пожаловался Клаус Эберхарду, и прежде чем Конрад успел его заткнуть, молодой человек спросил почему, и братья ответили, что не хотят быть на похоронах. — Это не похороны, Клаус, — мягко сказал Эберхард, погладив его по макушке. — Это месса, мы будем молить Бога о том, чтобы он помог нам вернуть Гунтрама. Вы тоже должны пойти на службу и помолиться за его благополучное возвращение. — Это правда? — спросил Карл. — На похоронах люди плачут и очень грустят, но сейчас не так. Мы должны сосредоточиться и все вместе помолиться, веря, что он вернется, — объяснил им Эберхард, и оба мальчика чудесным образом перестали дуться. — Если ваш отец позволит, можете сесть со мной сзади. — Да, конечно, — коротко сказал Конрад. Он смотрел, как Эберхард берет детей за руки и входит в часовню; следом за ними молчаливо двинулся Мирко. * * * К удивлению Конрада, во время обеда Эберхард сел за дальний стол с мальчиками и их няней. На церемонию позвали примерно восемьдесят человек, и Конрад четко распорядился, что только очень близкие друзья и члены его семьи могут остаться на обед, поэтому сейчас здесь, в саду, сидело около сорока человек. Слушая банальности патера Бруно, Конрад с большим трудом сохранял бесстрастное выражение лица, ему остро требовалось погоревать в одиночестве. «По сути, из присутствующих только Эберхард Гуттенберг-Заксен имеет отношение к Гунтраму», — мрачно подумал Конрад и твердо решил выяснить, откуда Клаус и Карл знают этого молодого человека и почему так к нему расположены. Он получил такую возможность, когда Эберхард с детьми, в компании няни и вездесущего Мирко, вернулся с прогулки в лесу и подошел к накрытому для послеобеденного кофе столу. Конрад направился к ним и, еще раз поздоровавшись, отослал детей на кухню со словами: «У Жан-Жака кое-что есть для вас». — Кажется, в Вюрцбурге мы не встречались, — заметил Конрад. — Да, не встречались. Я тогда ездил на экскурсию в Мюнхен со свои классом, и мы вернулись очень поздно. — Вы знакомы с Гунтрамом? — О да. Мы познакомились два месяца назад, когда он переехал в новую квартиру. Мы как-то сразу подружились. Он очень приятный и глубоко чувствующий человек. Всё это время мы переписывались и работали над книгой — мой текст, его рисунки. — Не знал, что он готовит новую книгу. Вы пишете для детей? — О, что вы... Я не такой смелый, как Гунтрам. Дети — самые суровые критики. Если книга им не понравится, они просто запустят ею вам в голову. Нет, я отдал Гунтраму два моих сборника поэзии, и он начал работать над ними. Мне очень понравились его иллюстрации, и мы стали обмениваться материалом; он показал работу своему издателю, и она сказала, что это может подойти для взрослых, поскольку у Гунтрама есть и взрослая аудитория. Нет, это совсем не для детей. — Гунтрам обычно работал для взрослой публики, а детские книги — это просто хобби. — Да, но они необыкновенные. Те, что есть в нашей школьной библиотеке, уже истрепались — их часто берут читать. — Когда вы познакомились с моими детьми? — Когда первый раз приезжал в Цюрих. Они остались у Гунтрама на квартире, и я играл с ними, пока он разговаривал с Сибилл фон Липпе. В тот день она пригласила меня на открытие одного из своих магазинов: моя мать организует для нее такие мероприятия, — просто объяснил он, и Конрад более внимательно посмотрел на него, но никакой неискренности на добродушном лице Эберхарда не заметил. — Глядя на вас, кажется, что вы — его брат, — пробормотал он. — Да, то же самое сказал дедушка. Сибилл очень забавляло наше сходство, а ведь мы всего лишь дальние родственники. Его отец был двоюродным братом моего отца. Всегда путаюсь в степенях родства. Нас, Гуттенбергов, вообще много. — Я помню Жерома и Герхарда со времен каникул на Зюльте. Они были немного старше меня. — Отец превосходно отзывался об отце Гунтрама. Он говорил, что это был очень добрый и великодушный человек и что его сын такой же. — Вы с Сибилл — хорошие друзья? — с фальшивым добродушием спросил Конрад. Услышав это предположение, молодой человек, похоже, удивился. — Друзья? Да, в общем-то, нет. Моя мама работает на нее, и Сибилл хорошо знает моего деда. Она любезно пригласила меня в Цюрих, чтобы я мог познакомиться с Гунтрамом. Она успешная деловая женщина, а я — школьный учитель. Есть какие-нибудь новости о?.. — Всё еще ничего. — Моя семья будет вам очень признательна, если вы станете держать нас в курсе. Если мы можем что-либо сделать, пожалуйста, только скажите. Ведь Гунтрам — один из нас. — Хорошо. Спасибо, — взволнованно сказал Конрад. — Вы нравитесь моим детям. — Они очень энергичные и любознательные. Для меня удивительно, что Гунтрам, с его больным сердцем, мог всё время их чем-то занимать, и они хорошо себя вели. У них превосходные манеры, сэр. «У моих мальчишек?! Останься до отбоя и увидишь, какие у них манеры», — подумал Конрад, но вслух сказал: — Гунтрам с большой ответственностью относится к их воспитанию, и они уважают его. — Да, это видно. Всегда заметно, когда родители уделяют много внимания воспитанию своих детей. Ох, простите, они же — ваши. — И Гунтрама. Мы завели их вместе. — Я знаю. Гунтрам всегда отзывался о вас хорошо, хотя испытывал некоторый стресс, и я могу понять почему. — Он хорошо обо мне отзывался? — Да, конечно. У меня сложилось впечатление, что он глубоко любит вас, но ему не нравится ваше окружение. У него свободолюбивый характер. — Да, именно так. Извините, пожалуйста, — коротко сказал Конрад и сбежал в дом. Больше, чем когда-либо, ему сейчас требовалось побыть одному, и он, практически бегом преодолев лестницу, влетел в свою спальню, закрыл дверь и сполз на пол, больше не в состоянии сдерживаться. «Он любил меня, а я не дал ему возможности рассказать, почему он отправился в Россию. Если бы я просто дал ему объясниться, он бы не уехал в Аргентину и был бы сейчас здесь, со мной». Конрад глубоко вдохнул, пытаясь подавить слезы, но ничего не вышло. Его первый всхлип был похож на крик животного, и он зажал рот рукой, чтобы заглушить звук. «Я хотел, чтобы он был со мной до последнего вздоха, но всё испортил. Почему я позволил своей гордыне управлять собой? Гунтрам никогда не пытался бросить мне вызов или унизить меня! Кто знает, что у него было на душе, когда он поехал туда!» Он заплакал открыто, заново переживая ужасный месяц в Буэнос-Айресе. Мысль о том, что его любимый никогда не вернется к нему, крепла и ела душу. «Лучше бы меня застрелили — это было бы милосерднее. Но Господь наказывает меня за всю ту боль, которую я причинил в своей жизни». «Боже, но за что ты наказал его? Почему ты заставил его страдать?» — с яростью подумал Конрад и ударился головой о толстую деревянную дверь, однако боль не смягчила его тоски и грызущей вины. — Конрад, это я. Можно войти? — послышался голос Фридриха с другой стороны двери. — Уходи. — Пожалуйста, впусти меня. Ты знаешь, что я желаю тебе только добра, мой мальчик, — мягко настаивал старик. — Пожалуйста, открой дверь и поговори со мной. Фридрих ждал, задержав дыхание: Конрад, похоже, колебался. В конце концов Конрад поднялся с пола и открыл дверь, изо всех сил стараясь скрыть, что плакал. — Мой мальчик, ты не представляешь, как я тебе сочувствую, — сказал Фридрих и раскрыл свои объятья, чтобы дать Конраду выплакаться. Старик обхватил слабыми руками мощное тело своего воспитанника и молчал, пока его мальчик плакал — совсем как в детстве, когда герцогиня в очередной раз какой-нибудь уничижительной фразой прогоняла от себя младшего сына и тот бежал прятаться в мансарду. — Мне нечего сказать тебе, Конрад, но ты должен верить. Это очередное испытание, которое посылает тебе Бог, и ты должен его выдержать, — мягко сказал Фридрих, но его слова не были услышаны — Конрад плакал, освобождаясь от напряжения и разочарования. — Всё, что я хотел, — быть с ним до конца! — всхлипнул он, пытаясь взять себя в руки, но опять вспомнил фотографии криминалистов. — Его покромсали на куски, а ведь он в жизни никого и пальцем не тронул! Это всё моя чертова вина! Он должен был остаться здесь и счастливо прожить оставшиеся годы! — Конрад, мы всё еще не знаем, что на самом деле случилось, — очень мягко сказал Фридрих. — Нашли только тела местных, но до сих пор неизвестно ничего о судьбе Хольгерсена, Ларсена, Баулса и Эмириха. В доме не найдено ни единого образца крови Гунтрама. Возможно, он был похищен, и похитители ждут, когда полиция исчезнет с горизонта, а потом предъявят требования. — Фридрих, тебе прекрасно известно, что это утешающая ложь. Так не бывает, — сказал Конрад, вытирая глаза платком. — Никто не держит заложников так долго. — Бывали случаи, когда похищенных держали долго. Нужно в это верить, пока мы не выясним правду. Ты должен быть сильным ради детей и делать все возможное, чтобы облегчить их боль. Гунтрам хотел бы этого. — Это я его прогнал! Как ты не понимаешь! — закричал Конрад, и Фридрих вздрогнул. — Да, ты был упрям, как обычно, но ты его не прогонял. Он сам решил ехать в Аргентину, и всё, что там случилось, не твоя вина. — Моя! — взревел Конрад. — Меня там не было с ним! Я не выслушал его! — Гунтрам порвал с тобой в ту минуту, когда запросил ограничительный приказ, Конрад, и ты это знаешь, — твердо сказал Фридрих. — То, что ты отобрал у него детей, стало последней каплей, мой мальчик. Он прощал тебе множество обид и годами терпел твои выходки, потому что любил тебя. Ты забрал детей и разбил ему сердце, Конрад. Вот причина его поведения. — Почему ты всегда на его стороне? — уязвленно спросил Конрад. — Почему никто не поддерживает меня? Только Гунтрам и поддерживал! — Конрад, я присматриваю за тобой с малолетства и знаю тебя лучше, чем ты сам. Это правда, что ты часто обижал его, но правда и то, что он решил больше не прощать тебя. — Он любил меня, как никто и никогда. — Да, знаю, и он до сих пор тебя любит, где бы он ни был сейчас. — Это я во всем виноват. — Нет смысла плакать, как маленькая девочка, Грифон. Вспомни, кто ты есть, и исполни свой долг перед Господом. Двое из наших братьев пострадали, а ты тут рыдаешь. Тебе надо взять себя в руки и отомстить за обиды наших братьев перед Господом. Наши враги наслаждаются твоей болью и воспользуются твоей слабостью, чтобы подточить нашу Церковь. — Я знаю, кто за этим стоит. Масоны. Они забрали моего Гунтрама и развязали войну на нашей территории. Но я напомню им, что такое гнев Божий! — «Я ничего не могу творить Сам от Себя. Как слышу, так и сужу, и суд Мой праведен; ибо не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца». Иоанн 5:30. Помни эти слова, мой Грифон, когда будешь все исправлять. Впереди тебя ждет самый темный час, и потребуется всё твое мужество, чтобы встретить его. Ты должен это сделать ради своего Консорта и своих потомков. * * * Все его кости ломило болью, и единственное, чего он хотел, — упасть на кровать и проспать до конца времен. После кофе люди постепенно разошлись; остались только члены Совета. Пришла пора поставить точку. — Господа, не присоединитесь ли ко мне в библиотеке для последнего тоста? — спросил он Фердинанда, Михаэля, Альберта и Горана. — Да, разумеется, — сказал Альберт, уже догадываясь о причине приглашения, и с тяжелым сердцем пошел в библиотеку. Он встал рядом с дверью, и ждал, пока его кузен откроет комнату, где на кофейном столике стояло две бутылки и пять бокалов. Конрад подошел к столику и, перед тем как взять бутылку, вручил каждому из своих друзей по бокалу. — Когда я родился, отец купил для меня ящик «Мутон-Ротшильд». Предполагалось, что я буду пить его по особым случаям, таким, как женитьба или рождение детей. Первую бутылку я выпил, когда стал Грифоном, вторую с Гунтрамом, когда его назначили Консортом, третья и четвертая опустели, когда покрестили моих сыновей. Я хотел бы покончить с ними сегодня, в память Гунтрама, в вашей компании, друзья. Мужчины молча кивнули, но Горан возразил: — Мы выпьем только одну. Вторую оставим, чтобы отпраздновать его возвращение. — Горан, ты ведь понимаешь, что это маловероятно, — осторожно сказал Михаэль. — Человека нельзя считать мертвым, пока не увидишь его тело, Михаэль, — отвечал Горан. — Я найду его, даже если это станет моим последним делом на этом свете. Ты меня знаешь лучше, чем кто-либо за этим столом. — Я знаю, что ты беспощаден, мой друг, но я не знаю человека лучше тебя, — сказал Михаэль. — Да, Михаэль прав, — тихо сказал Фердинанд. — Конрад, давай, я открою, — предложил он и, не дожидаясь ответа, взял у герцога бутылку. Звук пробки прозвучал, как выстрел, но ни один из мужчин не сказал ни слова. Фердинанд разлил вино, оставив практически пустую бутылку на столе. Все присутствующие чувствовали комок в горле, зная, что нужно что-то сказать, но никто не находил в себе сил. — За лучшего Консорта со времен Энрико ди Молинари, — нарушил тишину Альберт, подняв бокал. — Может быть, в один прекрасный день он вернется к нам, — сказал Михаэль, а Фердинанд добавил: — За хорошего друга, чья преданность не зависит от обстоятельств. — За нашего брата, — сказал Горан и посмотрел на своего Грифона, который остекленевшими глазами уставился в никуда. Мужчины переглянулись, не зная, что делать. — За моего любимого, — прошептал Конрад, поднял свой бокал и выпил залпом, словно там был яд. Его друзья вслед за ним осушили свои бокалы. Горан разбил свой о камин, за ним Конрад и все остальные. — Для любого из нас уже нет дороги назад, — мрачно проговорил Горан. — Каждый из нас будет делать свою работу до последнего вздоха. Наш Господь отвергает равнодушных (1). — Еретики перешли черту, — сказал Михаэль. — До последнего момента я не был уверен, но теперь точно знаю: с ними пора покончить. — Нам нужно согласие ассоциатов, Михаэль, — мягко напомнил Фердинанд. — Нет, не нужно, Фердинанд. В этом и состоит красота моего плана. Всего несколько миллиардов, чтобы расколоть всю организацию. Вспомни, как Гунтрам говорил: «Вы не замечаете мелких изъянов, потому что смотрите на картину в целом». Это не будет расшатывание рынка или низложение правительства. Мы используем против них их же оружие: их погубит собственная жадность и трусость (2). — Михаэль, я не уверен. Это слишком просто, чтобы сработать, — сказал Альберт. — В этом-то и прелесть. Просто, но эффективно. Не надо все усложнять с самого начала. Мы только раскинем сеть, они запутаются и сами сделают остальное. Страх — это движущая сила слабых душ. А нам бояться нечего — наши души принадлежат Господу. — Всё же необходимо, чтобы остальные поддержали нас. — Нет. Всё, что необходимо, чтобы начать, это десять миллиардов евро. — Десять миллиардов — большие деньги, — вяло возразил Альберт. — Это гораздо меньше, чем тридцать сребреников, Альберт, — сказал Горан. — Это не так уж и много для того, чтобы свалить несколько банков и правительств. Как только всё начнется, они запаникуют и сами доделают дело, — обрисовал свою позицию Михаэль. — Хорошо, Михаэль. Я поддержу твой план, и даже если он не увенчается успехом, ты нанесешь такой удар по нашим врагам, который они нескоро забудут, — с усилием проговорил Конрад. — Но наши банки и хедж-фонды должны остаться в стороне. Если у нас ничего не выйдет, я не хочу, чтобы это сказалось на Ордене. Поэтому я профинансирую мероприятие из собственных средств; ты можешь использовать деньги по своему усмотрению. Во времени ты не ограничен, помни, что деньги это только деньги, и используй финансовые инструменты с пяти- или десятилетним сроком погашения. — Я не понимаю, — сказал Горан. — Мы собираемся использовать CDS (3), чтобы увеличить давление на несколько слабых экономик в Европе, — буднично сказал Михаэль. — Это наша земля, — немного шокированно возразил Горан. — Отчасти да, но наше влияние с каждым днем слабеет. Единая европейская валюта — не наша идея, Горан; мы уважаем своеобразие каждой страны. Это задумка масонов, призванная нас ослабить. Мы не могли предотвратить введение евро, поскольку в то время были недостаточно сильны, но сейчас у нас есть возможность все это остановить и вернуться в то время, когда каждая страна отвечала сама за себя, — объяснял Конрад. — CDS — это что-то вроде страхования, но они никак не регулируются, поскольку страхуют ответственность по встречным контрактам между двумя сторонами или даже материальные активы. Нам не нужно покупать облигации. CDS на самом деле используется не для страхования чего-либо, но для спекуляций на спредах (4). Один банк может одновременно продавать и покупать CDS, чтобы страховать свои риски по другим операциям. Для каждой выпущенной облигации существуют десятки CDS, и все они должны быть оплачены в случае неисполнения обязательств по облигации или если эмитент облигаций обанкротился. Это как выигрыш на скачках: ты не владеешь лошадью или беговыми дорожками, а только билетом, но получаешь деньги. — Но мы потеряем деньги, когда заплатим спред. — Да, это то, что мы собираемся потерять на первом этапе. Предположим, что у нас есть контракт на страхование обязательств компании на сумму 10 миллионов долларов за 50 пунктов, следовательно, оно обойдется нам в 50 000 долларов; но после начинается самое интересное: если мы заставляем компанию банкротиться, нам придется платить больше, однако проценты, которые компания вынуждена платить, значительно увеличатся, и ее рейтинги понизятся, что сделает контракт CDS более дорогим, но более востребованным другими покупателями. Это как в детстве — важно, кто первый завладеет мячом. Мы также можем выжать больше денег из компании традиционным способом, и это будет вторая фаза. Мы можем долго так играть, не потратившись предварительно на приобретение облигаций. В сентябре 2008 года из-за банкротства Lehman Brothers (5) покупатели предъявили к оплате CDS на сумму около 400 миллиардов. AIG (6) потребовалось 100 миллиардов, чтобы покрыть убытки по CDS, которые они продали, — вмешался Фердинанд. — Мы хотим создать негативное мнение о банкирах и масонах в обществе, когда правительства, как обычно, начнут их спасать. Тогда спадут все маски. — Мы не можем идти против наших собственных правительств. — Мы и не будем. Мы выступим против банков, которые покупали облигации. Я не заинтересован нападать на обычных людей, — успокаивающе сказал Конрад. — Это оружие массового поражения (7). Многие банки брали беспроцентные или дешевые займы у центральных банков, чтобы потом покупать облигации Греции, Ирландии, Португалии, Италии, Испании, вместо того чтобы выдавать больше кредитов. Если мы увеличим количество отрицательных ставок в этих экономиках, мы сможем вызвать панику на рынках. Пытаясь восстановиться после коллапса 2007 года, наши противники взяли на себя много неоправданных рисков. Никто из них не навел у себя порядок, они остались в таком же плохом состоянии, как в 2007 году. — Финансы это не моё, но если Михаэль считает, что это — хорошая идея, я поддержу его, — сказал Горан. — Дружище, это способ оказать давление, не открывая нашей игры. В наши дни все так делают, поэтому никто не заметит, что мы на этот раз играем по-крупному. Мы будем действовать их же методами, — на губах Михаэля промелькнула усмешка. — Конечная цель — всколыхнуть общество, чтобы люди потребовали перемен, — проговорил Фердинанд. — Единственный способ добиться этого — заставить правительства показать, перед кем они на самом деле отчитываются. Политики увеличат давление на обычных людей, будет обратная реакция, и, если повезет, всё изменится. — С каких пор мы стали революционерами? — С тех пор, как стали христианами, Горан. Господь наш Иисус Христос изгнал торговцев из храма, — сказал Конрад. — Пришло время поднять все завесы и разбудить спящее общество. Мы долго позволяли масонам отравлять умы людей. Искусственно создаваемые ими проблемы, чтобы сохранить некое избранное меньшинство, рикошетом ударят по ним самим. Я не сомневаюсь, что в результате обычные люди поймут, что мир не вращается вокруг идолов массового потребления, созданных в прошлом веке. * * * Это воскресное утро с детьми стало едва ли не битвой для Конрада. Несмотря на относительно хорошее поведение на службе в честь Гунтрама, на следующий день братья снова стали вести себя, как дикари. «Школа — лучшее изобретение в истории человечества», — думал Конрад, готовясь устроить своим детям разнос, который они нескоро забудут. Сидя за письменным столом в библиотеке, он ждал, когда няня приведет к нему двух обвиняемых. «Как Гунтрам с этим справлялся? Раньше мне не приходилось на них орать. Осаживать их случалось, но ничего такого, как сейчас. Они всегда были непослушными, но сегодня перешли границу». Горничная, Биргитт, мягко втолкнула мальчиков в комнату и закрыла за ними дверь. Братья быстро переглянулись, посмотрели на суровое выражение лица отца, и их желудки скрутило от страха. — Если вы достаточно храбрые для того, что вы сделали, имейте мужество принять наказание. Подойдите сюда, — велел им Конрад. — Объяснитесь. — Мы не хотели быть грубыми с миссис Майерс, — торопливо сказал Клаус. — Нам очень жаль. — Недостаточно просто сожалеть. Каждое действие в этой жизни имеет последствия. — Мы не хотели делать это с ней, честно. — Кто же был первоначальной целью? — Йоханнес, садовник, — признался Карл, быстро глянув на брата. — Он запретил нам… — Довольно! Вашему сегодняшнему поведению не может быть оправданий! Вы могли серьезно ранить кого-нибудь! Вы позорите нашу семью и наше имя! Я ожидал от вас большего, учитывая, кто ваш воспитатель! — Мы извинимся перед миссис Майерс, сэр. — Разумеется, вы извинитесь. И помните, кто вы есть — всего лишь дети, притом испорченные. На следующие четыре недели все ваши привилегии отменяются, и вы нагоните потерянное время в школе. Вам не разрешается выходить из дома и смотреть телевизор; вы остаетесь без сладкого. Деньги на карманные расходы выдаваться не будут, пока они не покроют стоимость сломанных досок, и вы поможете их починить. Вам запрещено ходить к пруду, пока я не отменю запрет, и хорошенько запомните: если мне снова придется с вами разговаривать в этом кабинете в подобных обстоятельствах, то это будет объявление о том, в какую из закрытых школ я вас отправляю. Свободны! — Но, папа… — начал было Карл. — Уйдите с глаз моих и не приближайтесь ко мне, пока не научитесь вести себя как порядочные люди. Ступайте, извинитесь перед няней и не тратьте больше мое время! — прорычал Конрад, и мальчишки выскочили из библиотеки, оставив там разъяренного отца. Конрад встал из-за стола, все еще сердясь на детей и удивляясь, как им могла прийти в голову идиотская мысль выкрутить гвозди из небольших мостков над прудом. «Мне просто повезло, что бедная женщина не подает на меня в суд. Упав, она могла сломать себе шею». Хотя еще не было трех часов, и стояла жара, он налил себе бокал коньяка, чтобы успокоить нервы, и подошел к окну. — Извините, мой герцог. Полагаю, вам хотелось бы услышать, что сказал доктор, — прервал его мрачные размышления Фридрих. — Как она? — У нее несколько ушибов и опасный вывих лодыжки. Я прибавил ей три недели к отпуску. Во вторник она улетает домой. Принцы извинились перед ней, и, похоже, им очень стыдно. — Великолепно, мы только что лишились очередной няни. Эта была самая лучшая из всех, — пробормотал Конрад. — Миссис Майерс планирует в сентябре вернуться, сэр. — И что мне теперь делать? Брать их с собой на работу? — прорычал Конрад. — Нет, но ты должен выяснить причины их поведения. Они всегда были милыми мальчиками, озорными, конечно, но не больше, чем ты сам в детстве. Раньше они не пытались кому-нибудь навредить. Они, конечно, разбили несколько вещей, но раньше никогда не вели себя так, как сегодня, Конрад, — осторожно сказал Фридрих. — Миссис Майер всегда обращалась с ними хорошо. — Всё это не имеет к ней никакого отношения, и мы оба это знаем. У них внутри клокочет гнев и горечь, Конрад, и рано или поздно случится взрыв. — Я не могу вернуть им Гунтрама. Мы пытаемся, но ничего не выходит! — Знаю, но они хотят наказать того, кто это сделал. Они слишком малы и не понимают, что произошло, и никто им ничего не объясняет. Вспомни: когда ты был ребенком, больше всего тебя обижало молчание. Вчера их заставили прощаться с человеком, который был с ними всю их жизнь. Этого человека у них отняли, а ты не сделал ничего, чтобы как-то возместить его отсутствие. Ты не можешь вечно оплакивать Гунтрама, помни, что ты — отец, и поступай соответственно. — Я потерял всё, что имел! — Нет. Ты потерял часть души, но у тебя все еще есть двое детей, о которых надо заботиться. Поэтому прекращай вести себя по-детски и вспомни о родительской ответственности. Гунтрам брал на себя ответственность, когда приходилось, а ты сейчас увиливаешь от своего долга. — Тебе прекрасно известно, что меня нельзя упрекнуть в безответственности! — Это да, но польза будет, если ты начнешь себя вести как их отец, а не как начальник. Когда-то ты обижался, что не видишь от отца ничего, кроме приказов и поучений, каким должен быть Грифон. Ты сбегал ко мне, когда не мог больше выдержать долгих часов занятий или тренировок. Хочешь, чтобы с твоими детьми повторилось то же самое? — И что ты предлагаешь мне делать? — Ты спросил у них, что они чувствуют? Узнал, чего они боятся? Успокоил их, когда они плакали по Гунтраму? Нет, ты сказал им, что он похищен и мы должны молиться, чтобы эти люди однажды вернули его, а потом ты предоставил их самим себе. — Я не знаю, как их успокаивать, что им говорить! Я не знаю, как самому-то успокоиться! — Просто выслушай и обними их. Это всё, что им нужно. Гунтрам это знал и всегда старался разогнать их страхи, когда возникали проблемы. Наши тревоги не должны касаться детей, Конрад, а ты транслируешь им свои страхи и неуверенность. — Что мне делать? Я больше не могу сражаться на этой войне и даже не хочу жить без него. — Это одно из Господних испытаний, и всегда помни, что Он не взваливает на человека ношу тяжелей, чем тот может вынести. И я, и, тем более твой Консорт меньше всего ждем от тебя, что ты сдашься, — Фридрих вздохнул и сел у стола. — Нам нужен другой наставник, Конрад. Совершенно очевидно, что ты не справляешься. — Я способен позаботиться о своих детях! — Нет, не способен. Вчерашний и сегодняшний дни показали твою некомпетентность как отца. — Да как ты смеешь… — Я очень хорошо тебя знаю, мальчик! Ты повторяешь историю своих родителей со своими собственными детьми! Надо напоминать, чем всё это закончилось для тебя? — Нет, — Конрад отвел глаза. Фридрих был прав. — Нам нужен новый наставник. Кто-то, кому они доверяют, и кто им нравится. — Мне никто не нужен, кроме Гунтрама! — Я сказал «наставник», а не «консорт», — раздраженно сказал Фридрих. — Есть идеальная кандидатура. — Кто? — рявкнул Конрад. — Эберхард Гуттенберг-Заксен. — Нет! Он похож на Гунтрама! Он — его кузен! — Твои дети знают его, и им с ним хорошо. Он возился с ними вчера полдня, и я слышал, что они даже пару раз рассмеялись. С твоего позволения я хотел бы нанять его на лето, поскольку у нас нет другого выхода. — У него есть работа, если я правильно помню, он школьный учитель. — Позволь мне с ним поговорить. Нервничая и испытывая неуверенность, Конрад отвернулся и посмотрел в окно. «Я не могу о них заботиться как нужно, это ясно, но отдать их кому-то, кого я не знаю… Этот человек выглядит как старший брат моего котенка. Не знаю, как я это выдержу». — Хорошо, Фридрих. Можешь переговорить с господином Гуттенберг-Заксеном, — сказал он, не глядя на своего учителя. ----------------- Примечания переводчика: (1) Отсылка к «Откровениям Иоанна Богослова»: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». (2) Насколько я понимаю, автор здесь нам рассказывает, что Конрад и его команда намеренно предприняли действия для развития европейского долгового кризиса, начавшегося в 2010 году и имевшего политические последствия, такие как досрочный роспуск правительств в ряде стран. Великобритания собирается выходить из Евросоюза; есть прогнозы, что она будет не последней. По мысли автора (или по паранойе Конрада) выходит, что верхушка Евросоюза — это масоны, а Орден стоит на страже суверенитетов отдельных стран (да-да!). (3) CDS — «кредит дефолт своп». Продавец CDS обязуется заплатить покупателю CDS некую сумму (например, номинальную стоимость пакета облигаций), если наступит оговоренное событие — например, дефолт (отказ платить) по облигациям. (4) Спред — премия, которую должен заплатить покупатель CDS продавцу CDS; выражается в т.н. «базовых пунктах». 1 базовый пункт = 0,01% от номинальной стоимости выплаты в случае дефолта. Важно, что покупатель CDS не обязан владеть этими облигациями, а продавец CDS не обязан создавать резервы под будущую вероятную выплату номинальной стоимости в случае дефолта. Поэтому CDS свободно переходят из руки в руки, что дает возможность на них спекулировать. Чем выше вероятность дефолта (т.е. вероятность получения выплаты по CDS), тем выше цена (спред) CDS. (5) Lehman Brothers Holdings, Inc. — американский инвестиционный банк, ранее один из ведущих в мире финансовых конгломератов. Обанкротился в 2008 году. (6) American International Group, Inc. (AIG) — крупная американская страховая корпорация. (7) Конрад цитирует Уоррена Баффета, известного американского предпринимателя, крупного инвестора, который назвал CDS "финансовым оружием массового поражения".