Заместитель 2-3

30 июля 2009 года Цюрих Мальчишки буквально попадали в постели и уже через две минуты крепко спали. «Поразительно, они до последней минуты носились, как ураган, а сейчас дрыхнут без задних ног», — восхитился Эберхард, радуясь, что его подопечные так быстро заснули. «Наставник — более напряженное занятие, чем учитель? Да это как бегать марафон каждый день! — думал он, закрывая папку с отбракованными Гунтрамом иллюстрациями — дети захотели смотреть на них, пока он рассказывает им сказку. Эберхард забрал папку с собой и вышел из комнаты в коридор. Глубоко вздохнув, он привалился спиной к двери. «Как Гунтрам со своим больным сердцем со всем этим справлялся? Я бегаю за ними с восьми утра и уже совершенно выдохся». Он пошел в игровую и стал собирать карандаши и тетради. Биргитт уже унесла грязную одежду. «Гунтрам держал их в строгости», — подумал Эберхард. Мальчики не жаловались, когда он велел им собрать игрушки и бросить одежду в корзину. Конечно, они брызгались друг в друга в ванной, но в остальном вели себя хорошо: быстро разобрали свой конструктор по отдельным коробкам, немного поспорив о том, относится ли окно к дому или к ферме. Утром они сделали домашнее задание и пошли с Эберхардом в сад, забросав его вопросами об утках в пруду — похоже, хотели проверить его знания. На обед им подали вареную рыбу, они надулись, но когда вмешался Фридрих и пообещал им оставить ее на ужин, «если вам так больше нравится», съели ее. «В вопросах дисциплины Гунтрам строже, чем мой дед, но мне это только на руку». После обеда до трех часов мальчики сидели в комнате, раскрашивая свои книжки и мирно обмениваясь карандашами. «Таково было желание герцога: дома только одна коробка на двоих; если что-нибудь потеряется, то до следующего семестра новую они не получат», — объяснил Эберхарду Фридрих, когда он спросил, почему у Клауса и Карла только одна коробка карандашей. «Мой кузен и правда проделал с ними хорошую работу. Почему их называют проблемными? Провели бы пару дней в моем классе, тогда бы поняли, что такое по-настоящему проблемные дети». Эберхард закрыл дверь детской и обнаружил, что в коридоре его дожидается Фридрих. — Герцог хотел бы поужинать в вашем обществе, Эберхард. — Спасибо, Фридрих. Мне переодеться? После краткого осмотра старик сказал: — Нет, всё в порядке. Сегодня неформальный стиль. Только поправьте галстук. Взглянув на Фридриха, Эберхард заметил у него мягкую печальную улыбку. Старик вспомнил, как трудно было засунуть Гунтрама в галстук, если только в замке не намечался званый ужин. «При первой же возможности он снимал его и, не развязав узел, прятал в карман, чтобы успеть надеть до того, как я его поймаю. Шелк такого обращения долго не выдерживал. Должно быть, Гунтрам подцепил эту ужасную привычку в школе». — С вами все в порядке, Фридрих? — Да, конечно. Я просто устал за день: квартира на Манхеттене — сплошная головная боль. Герцог ждет вас в библиотеке. Эберхард сходил к себе в комнату помыть руки и причесаться, перед тем как предстать перед своим работодателем, который наверняка захочет получить отчет об успехах сыновей за прошедшие три дня. «Что Гунтрам в нем нашел? Он — самый холодный человек, какого я только видел в своей жизни. С тех пор как герцог вернулся, он заперся в своей студии и работает, не замечая окружающего мира. У ледяного айсберга и то больше эмоций, чем у этого человека». Эберхард постучался в дверь библиотеки, мысленно готовясь к очень скучному вечеру, и слегка вздрогнул, когда услышал «Входите». «Словно на аудиенции у Франца-Иосифа или Вильгельма» (1). — Добрый вечер, мой герцог, — робко сказал он; никто не стал бы отрицать, что Линторфф, сидящий за столом и окруженный бумагами, в своем твидовом пиджаке выглядел впечатляюще. «Должно быть, так он представляет себе повседневный стиль одежды». — О, добрый вечер, господин Гуттенберг-Заксен. Прошу вас, садитесь, — ответил Конрад, указав на кресло. — Надеюсь, за прошедшие дни мои дети не причинили вам больших затруднений. — Совершенно никаких, мой герцог. Они очень послушны, несмотря на грусть от утраты. — Я видел вас с ними в саду, и они хорошо вели себя, но не теряйте бдительности — они способны перевернуть всё вверх дном меньше чем за пять минут. Гунтрам умел предугадать, когда они захотят созорничать, даже до того, как они сами об этом узнавали. — Я восхищаюсь их вежливостью и воспитанием. Мой кузен на самом деле знал, как их воспитывать. Они послушны и внимательны к другим людям, тогда как другие дети в их возрасте еще эгоцентричны. — Гунтрам знает, как себя с ними вести. Он очень любит их, но управляет ими железной рукой. Он требовательней меня, и дети боятся объясняться с ним гораздо сильнее, чем со мной. Его они уважают больше. — Оба мальчика любят Гунтрама и очень по нему скучают. Они четыре раза спросили меня, не знаю ли я, когда он вернется. Я сказал им, что всё в руках Господа. — Спасибо, — смущенно сказал Конрад. «Всё не так плохо, как я боялся. Голос у него другой, и он старше моего котенка». Появление Дитера, объявившего, что ужин подан, спасло Конрада от неловкого молчания, и он почти бегом бросился в столовую, радуясь, что Фридрих посадил Эберхарда слева от него, а не справа, как Гунтрама. Они сели за стол, и первое блюдо было съедено в абсолютном молчании. Потом Конрад не выдержал и сказал: — Вы кузен Гунтрама, и наши семьи были связаны в прошлом. Полагаю, мы можем называть друг друга по имени и на «ты». — Я буду польщен, если вы позволите мне обращаться к вам по имени, сэр. «Боже, откуда это взялось? Я никогда раньше так не выражался, и сейчас не XIX век!» — Спасибо, Эберхард, — нервно сказал Конрад и уставился на стоявшее перед ним блюдо. — Мальчики проверили мои знания об утках, Конрад, — сообщил ему Эберхард в надежде завязать безопасный разговор, прежде чем он заснет прямо за столом. — Не позволяй им приносить уток в дом. Они с мая мечтают об этом. Клаус и Карл очень упорны; им не удалось уломать Гунтрама разрешить им усыновить птиц, и теперь они попытаются уговорить тебя. Когда им было всего два года, они спрятали в нашем шкафу кролика. Эберхард не смог справиться со смешком. — Как они ухитрились поймать кролика? — Было пасхальное воскресенье, Клаус и Карл нашли коричневого крольчонка и решили его припрятать. Они устроили ему гнездо из одежды Гунтрама. В тот день он лишился нескольких шерстяных вещей — зверек погрыз их, — с печальной улыбкой пояснил Конрад. — Он пережил потерю, но поймать кролика было очень трудно. — Могу себе представить. У меня был один в детстве. Большущий и прыткий самец. Очень увертливый. — Гунтрам в один прекрасный день обнаружил, что кролики умеют лягаться, — улыбаясь, сказал Конрад. Он вспомнил, как Гунтрам удивился, когда маленькое пушистое существо превратилось в адскую тварь, когда его попытались поймать. «Но, Конрад, это же крольчонок, он сам должен меня бояться!» — шокированно сказал он, разглядывая синяки на руках. «Кроликам приходится защищаться от лис, Maus». — Как вы познакомились? — спросил Эберхард, и Конрад озадаченно посмотрел на него. — Прости? — Как ты познакомился с Гунтрамом? Он мне никогда не рассказывал. — В Париже. Я увидел его во время мессы в Нотр-Дам. Я стоял в одном из проходов, а Гунтрам сидел на скамье, и я потерял дар речи, когда увидел его. Да, это самое подходящее слово, чтобы описать, что я тогда почувствовал. Словно вдруг увидел ангела. Когда он вышел из собора, я последовал за ним и первый раз в жизни пропустил деловую встречу, потому что не мог позволить ему исчезнуть из моей жизни. Я ходил за ним, пока он гулял по городу, и меня раздирали желание заговорить с ним и страх выставить себя дураком. По возрасту я годился ему в отцы, и такая разница делала меня жалким. Итальянцы называют это «il demone di mezzogiorno» («демон полудня», т.е. зрелости — похоже на наше «седина в бороду, бес в ребро». — Прим. пер.), и этот демон нападает на сорокалетних мужчин, заставляя их сходить с ума по молодым. — Я и понятия не имел… — Дальше — лучше. Я ходил за ним полдня и был совершенно очарован тем, как он общается с людьми. Он жил в хостеле рядом с Гамбеттой — ужасное место, полно иммигрантов из Магриба (2). Он остановился у прилавка, чтобы купить кебаб, кажется, так называются эти арабские бутерброды, и стал болтать с продавцом. Обычно люди игнорируют тех, кто их обслуживает, словно они невидимы, но Гунтрам был так приветлив, что вскоре продавец уже рассказывал ему, как когда-то давно приплыл из-за моря. Потом Гунтрам ушел в свой хостел, а на следующее утро снова гулял по Парижу. — Вообще-то это называется преследованием. — Знаю, но я не мог остановиться. Он отправился в музей Армии, и я попросил директора, моего старого друга, узнать его имя. Потом он пошел на станцию, и я сел вслед за ним на ночной поезд в Венецию. Эберхард рассмеялся и подумал: «Похоже, айсберг начал подтаивать. Он тоже иногда делает глупости». — Неужели ты вот так вот просто взял и сел на поезд? — Я не хотел его потерять. Меня словно притягивало к нему магнитом. Я купил билет и запрыгнул в вагон, французский контролер долго ругался, что я не прокомпостировал билет. А я понятия не имел, для чего эти ящички при входе! Им следовало бы самим писать дату на билете. Если честно, до того дня я никогда не слышал слово «компостер». — Ты никогда не ездил на поезде?! — О таких вещах заботится ассистент, — надменно сказал Конрад. — Но, увы, я забыл взять его с собой, — печально пошутил он, и Эберхард засмеялся. — Поезд был абсолютно кошмарным, останавливался на каждой станции, и из-за этого мы тащились всю ночь. Утром, когда мы наконец приехали, из-за бессонной ночи я чувствовал себя, словно выжатый лимон, и странно, что окончательно не сошел с ума. Гунтрам отправился в какой-то клоповник, который и хостелом-то трудно назвать, а я вдруг понял, что мне негде остановиться. Эберхард усмехнулся. — Тебе не пришло в голову снять комнату в том же отеле? — Клопы и я несовместимы, — сухо сказал Конрад. — Я пошел в «Даниэли» и снял номер – мой дом на канале пока не был готов к открытию. К тому времени моя служба безопасности была на грани коллективного сердечного приступа, а Фердинанд фон Кляйст — он один из моих лучших друзей и моя правая рука — сходил с ума от беспокойства. Когда я утром позвонил ему, он накричал на меня; к полудню он приехал в Венецию, захватив с собой Михаэля Делера, Горана Павичевича и несколько телохранителей. — Звучит так, словно в Венецию прибыла вся королевская рать, — фыркнул Эберхард, находя ужасно забавной абсурдность ситуации. «Неужели все эти люди проделали путешествие из Парижа в Венецию только затем, чтобы спасти Конрада от моего кузена? Гунтрам же совершенно безвредный!» Он прочистил горло и спросил: — Почему ты просто не поговорил с Гунтрамом вместо того, чтобы устраивать такую суматоху? — И что бы ты сказал девятнадцатилетнему студенту? — «Привет»? — предположил Эберхард. — Только не в моем случае. «Жюльен уже ушел из отцовского дома?» звучит гораздо лучше. Эберхард рассмеялся, услышав такое оригинальное приветствие, и стал ждать объяснения. — Я нашел Гунтрама на площади Сан-Марко. Он читал книгу, «Красное и черное», и я подумал: «Сейчас или никогда!» И сказал первое, что пришло в голову. Мы немного поговорили, он всё время пытался от меня избавиться, но я всё-таки уговорил его пойти со мной в музей Коррер. К сожалению, там меня увидел директор музея и решил выпросить денег. Избавиться от него было очень непросто. — Это самое странное свидание в истории человечества, — хихикнул Эберхард. — Дальше еще лучше. Я попросил Гунтрама поужинать со мной и тогда только осознал, что к себе его пригласить не могу, поскольку дом еще закрыт и шеф-повар пока не приехал. — Эберхард фыркнул, но взял себя в руки. — Я вспомнил одно место, куда когда-то ходил со своим отцом, и отвел Гунтрама в немецкий ресторан, но оказалось, что Фердинанд и Хайндрик Хольгерсен решили «проверить» Гунтрама, и тоже пришли туда. — Романтическое свидание в присутствии твоего заместителя? — К счастью, команду юристов он оставил дома, — усмехнулся Конрад. — Видно было, что Гунтраму со мной скучно, и я все больше и больше отчаивался, поэтому ему пришлось выслушать лекцию по истории венецианских торговых путей и зарождения современного банковского дела. — Удивительно, что после этого он с тобой еще разговаривал, — не сдержавшись, хихикнул Эберхард. — Не так уж все было и плохо, — проворчал Конрад, его немного раздражало веселье Эберхарда. «Я изо всех сил пытался выкрутиться из неловкой ситуации, но люди почему-то находят это смешным. Как будто так легко расслабиться на свидании с тем, кто тебя по-настоящему волнует». — На следующий день я взял его на Торчелло… но Фердинанд и Михаэль «пригласили» себя с нами, опасаясь, что я не в себе. Там Гунтрам опустил защитные барьеры, и я поцеловал его. Он признался, что никогда не целовался до этого, и в тот момент я понял, что пойду за ним хоть на край света. — Что было потом? — Он убежал, словно за ним гнался легион демонов, — вздохнул Конрад. — Снова я его увидел под Новый год, и он был настолько пьян, что мне пришлось провожать его в хостел. Мы снова целовались, и через два дня он уже жил со мной. У его приятеля возникли сложности с полицией, и Гунтраму негде было остановиться, поэтому я забрал его в свой венецианский дом — ни при каких обстоятельствах я не поселил бы его в отеле. Как только он въехал ко мне, я всерьез задумался над тем, чтобы запереть дверь и выбросить ключ. Его приятель вернулся в Аргентину, а я отвез Гунтрама на несколько дней во Флоренцию. С тех пор мы вместе, у нас случались и хорошие, и плохие времена, но он никогда не предавал меня. Даже когда у нас был очень трудный период, он поддерживал меня. Гунтрам отдал мне всё, что у него было, он — самый великодушный человек, какого я только знаю. — Если честно, ты не похож на человека романтического склада, Конрад. — Я не романтик, но это не значит, что я не могу любить. Просто я не трачу свое время на пустую болтовню. Гунтрам — мое величайшее сокровище, и я использую все свои ресурсы, чтобы вернуть его и заставить тех, кто обидел его, дорого заплатить, — очень холодно сказал Конрад, возвращаясь к своей привычной манере держаться, и Эберхард осознал, что человек, который только что так мягко, с любовью и нежностью говорил о Гунтраме, не был настоящим. Он сглотнул и опустил глаза, немного напуганный тем хищником, который сидел с ним за одним столом. — Я только молю Бога дать мне сил исполнить клятвы, невзирая на последствия, — закончил Конрад. — Возможно, Гунтрам вернется, — сам себе не веря сказал Эберхард. — Мое сердце хочет верить, что так оно и будет, но логика сомневается. — Ты думаешь, он мертв? — Нет, я не поверю в его смерть, пока у меня не будет прямых доказательств. Пока я жив, я не перестану его искать. 5 августа 2009 года Зюльт Прогулка вдоль берега с Клаусом, Карлом и Эберхардом стала настоящим испытанием для Конрада. Они прилетели на Зюльт сразу после обеда, и мальчишки побежали на пляж и, как двое дикарей, извалялись в песке по самые уши. Позволив им порезвиться около часа, Эберхард обнаружил, что дети нисколько не устали и готовы к новым подвигам, в то время как их отец был на грани нервного срыва. Он не знал, что так подействовало на герцога, но предпочел увести детей, чтобы его работодатель мог некоторое время побыть один. — Конрад, я возьму детей погулять. Им тяжело было целое утро просидеть в самолете, — заявил он, и мальчишки восторженно завопили, что хотят пойти собирать ракушки. — Я присоединюсь к вам, если не возражаешь, — тихо ответил Конрад. — Мне тоже нужно пройтись, проветрить голову. Они прошли около семи километров, мальчики были заняты поиском и сбором ракушек в ведерки, время от времени сравнивая найденное или демонстрируя добычу Эберхарду. Конрад отрешенно брел за ними, полностью погрузившись в свои мысли, и Эберхард не решался его тревожить. — Мы обычно приезжали сюда на каникулы, — объяснил Конрад и снова замолчал. Эберхард увел детей немного вперед. Домой они вернулись почти в семь, и дети сильно проголодались. Конрад извинился и заперся в библиотеке, а Эберхард повел детей на кухню кормить ужином. Оставшись один, Конрад включил компьютер, открыл почту, но вникнуть в смысл написанного не мог. Куда бы ни падал взгляд, везде ему мерещился Гунтрам. «Не стоило сюда приезжать, здесь всё напоминает о нем. Значит ли это, что мой котенок мертв? Нет. Не может быть. Я знаю, он где-то жив». Его взгляд остановился на книжной полке, и перед мысленным взором возник очень юный Гунтрам, выбирающий книгу, чтобы почитать в постели. «Он любил издания, посвященные искусству, но по неким причинам боялся их покупать. Почему? Из-за цены? В результате я сам покупал то, что, как мне казалось, ему должно понравиться, и оставлял книги там, где он их мог найти». — Конрад снова провалился в прошлое, мягко улыбаясь при воспоминании о ясной улыбке Гунтрама, появлявшейся у него на лице, когда он находил книгу, которую хотел почитать, но не осмеливался купить. «Была ли это игра? Возможно, но это совершенно неважно. Может быть, он проверял, слушаю ли я его, когда он говорит о том, что ему сказал Остерманн? Возможно. Когда он сердился на меня, он никогда не притрагивался к тем книгам в доме, которые ему не принадлежали». Осторожный стук в дверь вырвал его из дум, и он всхлипнул, быстро высушивая подозрительную влагу в глазах. — Входите, — прорычал он и выпрямился. — Ваша светлость, доктор (3) Андреас Фолькер, — очень формально объявил Дитер, и Конраду сделалось плохо. «Только не этот человек! Что бы Фолькер там ни говорил, он определенно положил глаз на моего котенка. Я бы с удовольствием свернул ему шею, но не могу себе этого позволить, потому что он — один из лучших клиентов Гунтрама и его коммерческий посредник». — Я встречу его в гостиной. — Конрад взглянул на наручные часы. «Восемь часов, возможно, он захочет остаться и на ужин». — Предупредите повара, что господин Фолькер, возможно, будет у нас ужинать, — добавил он. — Да, сэр, — кивнул дворецкий и закрыл дверь библиотеки. Конрад вздохнул, чувствуя опустошение, и встал, чтобы снова надеть пиджак. Ему не хотелось разговаривать с Андреасом, но тот отменил несколько деловых встреч, чтобы присутствовать на поминальной службе, и всегда был хорошим другом Гунтраму. «Забавно, даже бывший соперник пришел навестить меня». Он пошел в гостиную, где Андреас, стоя у большого окна, любовался морем. — Отсюда прекрасный вид, — он протянул руку поздороваться. — Как ты? В его голосе слышалась искренняя озабоченность. — Здравствуй, Андреас. Спасибо, что заглянул, — быстро ответил Конрад, уклонившись от ответа. — Хочешь что-нибудь выпить? — неловко спросил он, видя, что у дверей стоит Дитер. — Нет. На самом деле я пришел, чтобы позвать тебя где-нибудь выпить пива. — Я не пью пиво, — ровно сказал Конрад. — И еще слишком мало времени прошло для того, чтобы… — Выходить? Нет, я не хожу на свидания с такими стариками, как ты, — ответил Андреас с широкой ухмылкой, и Дитер быстро исчез. — Я просто хотел проведать тебя и угостить кружечкой пива или бокалом вина. Зюльт и так довольно унылое местечко, поэтому не стоит отказываться от маленьких радостей. — Мне здесь нравится. Он достаточно оживленный для меня, — проворчал Конрад и сел, Андреас последовал его примеру. — Хочешь со мной поужинать? — невпопад спросил Конрад, втайне радуясь, что ему не придется ужинать одному — Эберхард ел вместе с детьми. — Ну это явная ложь. Когда я познакомился с Гунтрамом, он как раз сбежал отсюда. Цель в том, чтобы вытащить тебя из дома, если, конечно, ты не хочешь сидеть здесь и киснуть. Гунтраму это не понравилось бы. — У меня нет причин куда-то тащиться, — сердито возразил Конрад. — Зато у меня есть причины вытащить тебя отсюда. — Ничего подобного, — рыкнул Конрад. — Это глупо, Линторфф. Да, несколько лет назад я попытал удачи с Гунтрамом, но он велел мне, очень вежливо, отвалить. Ты не можешь до сих пор ревновать, — простонал Андреас. — Мы давно уже во всем разобрались. Гунтрам любил тебя одного. — Гунтрам любит меня, — резко поправил его Конрад. — Он не умер. — Да, конечно, — поспешно сказал Андреас. «Бедняга. Всё еще хуже, чем я думал». — Прости, я не хотел грубить, — извинился Конрад. — С тех пор как я сюда приехал, я все время в напряжении. — Почему нам не начать сначала: я приглашаю тебя попить пива, ну, или не пива, а ты отвечаешь «да». Мы куда-нибудь идем, напиваемся, и шофер отвозит нас домой. По-моему, хороший план. — Ладно, но что мне делать с воспитателем? — Ты слишком стар, чтобы тебе требовался воспитатель, — поддразнил его Андреас. — Воспитатель моих детей! — Позови его с нами, и он присмотрит за тобой и спасет твою невинность от меня, искусствоведа-извращенца. Я хочу потолковать с тобой об одном деле. Кредитов обещаю не просить. — Он гораздо моложе меня. Это мне, возможно, придется спасать его от тебя… — начал Конрад, но замолчал, когда кто-то постучал в дверь. — Войдите, — гавкнул он, ожидая, что это Дитер, который оправился от шока и вернулся за распоряжениями. — Извини, Конрад. Дети заснули. Ох, простите, — охнул Эберхард, увидев гостя, и повернулся, чтобы уйти. — Постой, Эберхард, — рявкнул Конрад, его раздражало то, что Андреас уставился на учителя. «Фолькер, ты покойник, если начнешь подбивать к нему клинья». — Это Андреас Фолькер, он владеет галереей, где выставляется Гунтрам. А это Эберхард Гуттенберг-Заксен, новый воспитатель моих сыновей. — Воспитатель на лето, — уточнил молодой человек и протянул Андреасу руку для пожатия. — Как поживаете? Вы друг Гунтрама? — Да, я спонсировал его выставку в Берлине, — ошарашенно сказал Андреас, борясь с комком в горле и как дурак глазея на светловолосого воспитателя. — Я кузен Гунтрама, — улыбнулся Эберхард. — Все говорят, что мы с ним похожи. — Как братья. — На самом деле троюродные. — Не хотите пойти поужинать? — предложил Андреас, чувствуя себя идиотом. — Я только что пригласил Конрада, чтобы он тут не кис. — Прекрасная мысль, — сказал Эберхард. — Я схожу за пиджаком. * * * Если Конрад и сел в машину Андреаса, то только для того, чтобы предотвратить попытки Фолькера соблазнить нового учителя своих сыновей. Эберхард стал благословением для Клауса и Карла, поэтому Конрад не собирался позволить бывшему поклоннику Гунтрама попытать счастья с Эберхардом. «Невероятно, я теперь выполняю обязанности дуэньи. С тех пор как Гунтрам купил эту дурацкую квартиру, Фолькер повадился таскать к нему разных чокнутых художников. Коллективная выставка! Вот ещё! Гунтрам лучше, чем любой из них! — подумал Конрад и занял пассажирское место, отправив Эберхарда на заднее сидение. — Если Фолькер сделает хоть одно поползновение подвалить к Эберхарду, он покойник. Парень — Гуттенберг-Заксен и, возможно, столь же наивен в отношении мужчин, как и Гунтрам. Может, поэтому членов их семьи так охотно брали в жены и любовницы представители европейской и русской знати. Хорошо выглядят, но бестолковые. Как Эберхард. Много болтает, но ничего дельного не говорит». Погруженный в свои размышления, Конрад сел за стол, откуда открывался вид на берег. Он почти не слушал, как Андреас рассказывает, что встретил Гунтрама здесь в 2006 году, и окончательно потерял интерес к разговору, когда тот стал говорить о прошлых выставках Гунтрама, но тут Эберхард упомянул о книге, над которой они с Гунтрамом работали. — Когда я первый раз был у Гунтрама в гостях, мы обменялись книгами и электронными адресами. Через день он прислал мне пять рисунков карандашом на тему моих поэм, и я поразился тому, что кто-то смог так быстро и точно понять, что я чувствовал, когда их писал. Я несколько дней не решался поговорить, но когда решился, он уже нарисовал еще несколько акварелей. — Тема книги? — резко бросил Конрад, и Андреас неодобрительно взглянул на него, шокированный его тоном. — Утерянная любовь и безответная любовь. Стихи посвящены моему партнеру. Он погиб три года назад в автокатастрофе. Мы снова разговорились, я рассказал ему о Франце-Иосифе (это уже не император, а покойный любовник Эберхарда. — Прим. пер). Мы провели так несколько часов. С тех пор как мы познакомились, Гунтрам не жалел для меня своего времени и всегда выслушивал. — Сколько рисунков он сделал? — спросил Андреас. — Не знаю, он отправил мне полную коробку акварелей, и мы подумали, раз у нас похожие идеи и художественное виденье, сделать что-нибудь вместе будет неплохой идеей. — Я бы хотел на них посмотреть, — сказал Андреас. — Да, Конрад, переходим к деловой части ужина. У меня уже есть благословение Остерманна. Видишь ли, Эберхард, я планировал устроить в этом ноябре-декабре выставку Гунтраму и еще двум художникам, но теперь хочу сократить время и дать ему приоритет: у Гунтрама будут все рождественские праздники. Я приехал сюда, чтобы получить разрешение проверить, не осталось ли у него каких-нибудь работ дома. В присутствии Остерманна, разумеется. Но книга — это еще лучше. — Но это только эскизы… — Да. Выставка будет сочетанием поэзии и изобразительного искусства. У него уже была одна такая, «Воспоминания детства», где экспонировались оригиналы иллюстраций к детским книгам, и она имела большой успех. Всё было продано в первые несколько дней, и выставку пришлось продлить на три недели, — объяснял Андреас. — Гунтрам упоминал о своей знакомой, Коко фон Какой-то, она хотела выпустить книгу с поэзией и его рисунками, но у нас тогда не было ничего серьезного в запасе. Она сказала, что его книги покупают для себя и взрослые люди, и многие делают это потому, что побывали на одной из его выставок. — Почему бы нам тогда не издать эту книгу? — предложил Андреас. — Гунтрама нет, а это его рисунки. — Технически он передал их тебе. — Да, но только для того, чтобы я посмотрел и отобрал те, что наиболее точно отражают то, что я хотел сказать. Мы не можем делать из них книгу без его согласия. Это его работы, а не наши, — шокированно отвечал Эберхард. — У художника за тем, что он делает, всегда есть какая-то глобальная концепция, и мы не можем о ней судить. — Я хотел бы на них посмотреть, если ты не возражаешь, — сказал Конрад. — Да, конечно. Они в Вюрцбурге. Мама может отправить их в Цюрих. — Нет, не нужно. Я кого-нибудь пришлю за ними. Не хочу, чтобы их испортили или потеряли на почте, — твердо сказал Конрад. 8 августа 2009 года «Герцог если решил, то его невозможно переубедить. Ладно, Эберхард, можешь считать это обогащением жизненного опыта, — усмехнулся молодой человек и посмотрел на своих подопечных. — Я только надеюсь, что мама не положит ничего смущающего в коробку. В этом доме ничего не скроешь». — Эй, вы двое, прекратите! Вы не пойдете на пляж, пока не доделаете свои сегодняшние задания, — громко объявил он, успев перехватить Клауса, когда тот метнулся к двери, воспользовавшись тем, что Эберхард отвлекся на курьера, который привез большую коробку из Вюрцбурга. Мальчишки надулись и зароптали, но Эберхард стоял на своем, поражаясь, как Гунтрам ухитрялся заставлять их заниматься, быть опрятными и вежливыми одновременно. «Мелкие плуты, вот кто они!» * * * Когда Конрад остался в библиотеке один, он сел на большой белый честерский диван (4), поставил коробку на блестящую кожу, аккуратно открыл ее и достал большую толстую папку с рисунками в разной технике, сделанными на больших листах картона. Под папкой лежала другая, с рукописными бумагами, четыре стеклянные баночки с вишневым вареньем и еще две с яблочным пюре, а также записка: Эберхард, малыш, не ешь всё один, оставь что-нибудь мальчикам. С любовью, мама. «Моя мать никогда мне ничего не присылала, а тем более не называла меня малышом, — горько подумал Конрад. — Мой случай — исключение из правила, что все животные любят своих детенышей. Единственное, что прислала мне ведьма, это письмо с соболезнованиями. Уверен, она наслаждалась, когда писала его». Дрожащими руками он открыл папку с бумагами — перепиской Гунтрама с Эберхардом. «Я думал, они общались по электронной почте, но если Гунтрам отсылал ему рисунки, логично, что он писал и обычные письма. Я только взгляну и всё». Он развернул первый лист и не узнал почерк — оказалось, что это письмо Эберхарда. Конрад сложил его и убрал назад. Следующее письмо было написано округлым почерком Гунтрама, и Конрад сглотнул: он вспомнил, как на заре их отношений он часто находил короткие записки у себя в портфеле. Он подавил тоску, так и норовившую затопить душу, и начал читать. Дорогой Эберхард Я провел несколько бессонных ночей и закончил еще шесть эскизов к твоим текстам. Если честно, для меня прекратить любить — это хуже, чем смерть. Я не должен это говорить, но я не могу представить большей пытки, чем потерять то, что любил больше всего. Ты чувствуешь пустоту на месте тех чувств, которые не можешь больше испытывать. С другой стороны, смерть позволяет тебе начать жизнь заново, после того как ты оплакал свою потерянную любовь. Прекратить любить — это ужасно, потому что ты умираешь внутри и боишься, что никогда больше не почувствуешь ничего похожего. То, что я пытаюсь сказать тебе, не имеет большого смысла. Когда умер мой отец, я почувствовал глубокую пустоту внутри и закрылся от мира. Я очень боялся полюбить снова, но потом встретил Конрада, и он проторил путь к моему сердцу. Я полюбил снова, и неважно, сколько проблем у нас было, главное — эта пустота исчезла. Конрад был моим солнцем. Даже не дети, а он. Сейчас между нами не всё гладко, и я боюсь, что это солнце скроется за тучами, снова оставив меня в полной темноте. Я знаю, у всех пар бывают плохие и хорошие периоды, но в этот раз всё гораздо серьезнее. Он не понял, зачем мне понадобилось ехать на могилу бывшего любовника (это долгая и запутанная история). Конрад думает, что я до сих пор влюблен в того человека, но это не так. Я ездил туда просто, чтобы попрощаться с ним, а потом вернуться к моему солнцу. Жизнь не имеет большого смысла, если у тебя нет якоря и ты не можешь радоваться солнечному свету. «Они доверяли друг другу гораздо больше, чем утверждает Эберхард. Гунтрам никогда не говорил мне ничего подобного». Конрад взял из коробки следующее письмо и развернул его, его глаза беспорядочно перебегали от строчки к строчке. … Я много думал о нас с Конрадом. В марте у нас были проблемы, я простил его, но сомнения остались. Ревность, словно змея, грызущая твое сердце. У меня паршиво на душе, потому что я знаю, что случившееся — отчасти моя вина, но в то же самое время я чувствую себя преданным. Я зол на себя, потому что видел признаки надвигающейся проблемы, но ничего не сделал. Конрад — большой ребенок, он нуждается в постоянных подтверждениях моей любви, и если я забываю об этом, он ведет себя как раненое животное. Я давно это понял, но в этот раз не справился с обстоятельствами, слишком занятый мыслями о Константине. Я чувствовал ответственность за его смерть, хотя меня там не было и он давно уже ходил по краю обрыва. Я знаю, Константин не был святым, и к такому концу его привел образ жизни, но мне все равно тошно, потому что он помогал мне несколько раз, а когда он остался один и никто не помог ему, меня с ним не было. Все предали его, даже я. «Мне следовало бы догадаться, что для Гунтрама это слишком тяжело. Использовать его было страшной ошибкой. Я мог бы придумать что-то другое, но я очень хотел забрать его у этого мерзавца. Вот почему Гунтрам нервничал и отгородился от меня. Почему он мне ничего не сказал? Почему я не попытался узнать, что творится у него в голове? Я не хотел новых проблем между нами и предпочитал ничего не трогать. Я отчаянно боялся, что он передумает, поэтому не желал замечать неладное, надеясь, что проблема рассосется сама собой». Вчера мы с Конрадом расстались. Он сердится на меня из-за поездки в Россию. Я поговорил с моим юристом, Николя Лефевром, и он рекомендовал мне оборвать все связи с ним. Конрад отнял у меня детей. Некоторое время назад доктор сказал мне, что я очень болен и долго не протяну — не этими словами, но смысл такой, поэтому я не могу и дальше жить, как привык. Два года Конрад и я были в ссоре, и однажды во время нашего спора у меня случился серьезный приступ. Мне пришлось провести в постели две или три недели, а потом его жена меня уволила. Мне было обидно, я злился на него, поэтому уехал в Испанию, потом на север Франции. В конце концов я оказался в Париже и остался у Константина. Он любил меня с 2000 года, хотя знал, что я люблю Конрада, несмотря на все плохое, что было в прошлом. В итоге я вернулся к Конраду, и мы решили попробовать начать заново, но из этого ничего не вышло. Я люблю его, но не могу жить, как живет он. Я знаю, я достаточно взрослый, чтобы присутствовать на всех этих официальных ужинах и слушать, что говорят все эти люди, но я ненавижу каждую минуту, что приходится проводить на подобных мероприятиях. Как меньшинство может иметь так много и хотеть еще больше? На женщинах, сидящих за его столом, драгоценности стоимостью в дом. Я надеваю костюм, цена которого равна зарплате обычного человека за полгода. Я каждый раз начинаю паниковать, когда от меня требуется спуститься в зал и разговаривать с этими людьми. Боюсь, что однажды я потеряю терпение и выскажу им всё, что я о них думаю, опозорив Конрада. Ведь они — его друзья и коллеги. Не мои. Но я не могу себе позволить сорваться, потому что последствия скажутся на Конраде, а я не хочу обижать его. Даже тогда, когда мы были в ссоре, я не желал ему зла. Я всегда старался облегчить Конраду жизнь и мечтал сделать его счастливым, но, кажется, я больше на это не способен. Он постоянно находится в большом напряжении, но никогда не жалуется и стоически все переносит. И я не хочу добавлять ему проблем. Последнее, что нужно Конраду, это скандал из-за его бойфренда-«коммуниста». Если он опять рассердится на меня, я уйду, потому что больше не могу терпеть. Я хочу жить для моих детей и рисовать. Я знаю, что мне недолго осталось, и я должен дорожить каждой минутой. Я эгоист, дети заслуживают того, кто всегда будет с ними, но я не могу их оставить, даже если это пойдет им на пользу. Возможно, я на месяц слетаю в Аргентину, просто чтобы всё обдумать. Конрад не мог читать дальше, он сложил письма в коробку и совершенно опустошенный откинулся на спинку дивана. С силой провел по лицу ладонями, потом замер и долго лежал без движения, уставившись в пустоту. Дворецкий постучал в дверь и спросил его, не хочет ли он обедать, но Конрад отказался. То же самое повторилось, когда пришло время пить чай. Конрад сидел и глядел в стену, чувствуя, что больше не способен принимать решения, не способен продолжать жить дальше. «Когда Роже и его родственники восстали против меня, я действовал, я защитил всё, что у меня было. Почему же сейчас я не могу сделать то же самое? Почему я такой слабак? Все дела взял в свои руки Горан, а я всего лишь одобряю планы, которые разрабатывают Михаэль и Фердинанд, и разрешаю Горану обращаться к комтурам. Возглавлять сражение должен был я, но я сижу здесь. Я сломлен. Чего и добивались масоны. Я — никудышный Грифон. Я жалок как муж. Я не заслуживаю такого человека, как Гунтрам». Во второй папке лежали изумительные рисунки. К обратной стороне картона были приклеены желтые бумажки-этикетки с отрывками из стихотворений или просто словами. Конрада захватила красота эскизов, он перебирал листы, полностью погрузившись в открывшийся перед ним мир. — Ты не пришел пить чай, и, подозреваю, на ужине тоже не появишься, — сказал Эберхард из-за двери, затем открыл ее и вошел в библиотеку. — Я здесь, чтобы защитить свои права на ужин. — Который час? — спросил Конрад и заметил, что на улице стемнело. Он провел здесь целый день? — Около девяти. Мальчишки пошли спать час назад. Они выдохлись после верховой прогулки по берегу. Разумеется, я заставил их вычистить животное дважды перед тем, как мы вернули его в клуб, — усмехнулся Эберхард, вспоминая их прогулку. — Я прошагал десять километров, таща за собой старую непослушную кобылу, и теперь очень хочу есть. — Твоя мать прислала тебе варенье и велела поделиться им с семьей Линторффов, — сообщил Конрад, протягивая ему записку. — Нет, тут ясно сказано «мальчикам», к их отцу это не относится, — сказал Эберхард с ребяческой ухмылкой, прочитав послание матери. — Боже, она обожает меня смущать, — пробормотал он. — Я не трогал твои письма, только Гунтрама. — Он очень любил тебя, ты был центром его вселенной. — Теперь я это понимаю, — рассеянно сказал Конрад. — Я тоже любил его безоглядно, но никогда ему об этом не говорил. — Люди знают такие вещи и без слов, Конрад, — очень мягко сказал Эберхард, желая его успокоить. «Эти письма для него, наверно, как нож острый». — Я вел себя с ним как испорченный ублюдок, — вздохнул Конрад. — Такое случается со всеми нами. Не вини себя за то, что произошло. — Он бы не полетел ни в какую Аргентину, если бы я его выслушал! Всё это из-за меня. — Франц-Иосиф был бы жив, если бы я запретил ему садиться за руль в ту ночь, потому что он был слишком пьян. Но я этого не сделал. Он был очень импульсивным и ненавидел ограничения. «Допустимый уровень алкоголя» казался ему всего лишь глупой условностью. Я не могу целиком винить за случившееся себя. Мы все знаем, что алкоголь и вождение несовместимы. — Но Гунтрам… — …сел на самолет в Буэнос-Айрес по собственному желанию. Ты послал людей охранять его, и они добросовестно делали свою работу. Это была судьба, и никто не виноват. — Тебе легко говорить! — рявкнул Конрад. — Нет, не легко. Прежде, чем я потерял сознание, я увидел лежащее на дороге обезглавленное тело моего любовника. Металлические отбойники работают как лезвие топора, когда мотоциклист врезается в них на полной скорости. От них невозможно защититься. — Прости меня, пожалуйста, Эберхард, — сокрушенно сказал Конрад. — Я знаю, что ты чувствуешь. Когда мой дед сообщил, что мой друг умер, я словно провалился в бездонную яму. Я не помню, как долго я был там, но когда я начал привыкать к боли, темнота стала уютной, и она держала меня в оцепенении, как тебя сейчас твое горе. Там ничего нет, кроме тоскливого одиночества, но я как-то привык с этим жить. Там был холод, но его можно терпеть; холод хорош тем, что отталкивает от тебя людей, когда единственное, чего тебе хочется, это быть одному. Но потом пришел день, когда я заметил, что стены этой ямы не гладкие, что в них есть трещины и неровности. — Гунтрам любил меня. — И Франц-Иосиф любил меня, но его нет, и я не могу вернуть его обратно. Мне нужно двигаться дальше; возможно, однажды я найду кого-нибудь, кто будет любить меня так, как он. Тебе нельзя оставаться в этой яме, у тебя дети. — Я больше не знаю, что с ними делать, — признался Конрад. — Выбирайся из ямы, Конрад. Тоскуя в одиночестве, ты не вернешь Гунтрама, — сказал Эберхард. — Вылезай и ищи его! Твои страдания не помогут делу, не будь слабаком! Конрад некоторое время молчал, и Эберхард испугался, что позволил себе лишнего. Минуты тянулись, и герцог все больше и больше мрачнел. Эберхард не выдержал растущего с каждым мгновением напряжения и решился заговорить. — Могу я кое-что узнать об одном из твоих людей? Конрад с удивлением взглянул на него и кивнул, не вполне понимая, к чему клонит Эберхард. — Мне приглянулся тот горячий серб, которого ты назначил моим телохранителем, и он уже смотрит на меня более благосклонно, чем вначале. Возможно, мне удастся заставить его изменить свое мнение, — скороговоркой пояснил Эберхард изумленному Конраду, не ожидавшему услышать от него такого. — Какой еще горячий серб? — рявкнул он. — Ты не знаешь, что теряешь. Мирко Брегович. — Мирко Брегович? — неверяще повторил Конрад. «Наш молодой палач?» — Но Брегович не самый общительный человек, — сказал он вслух. — Как раз как я люблю. Чем больше шипов, тем лучше. Под этой мрачной оболочкой бьется золотое сердце. Я терпеть не могу смазливых мужиков, похожих на целлулоидных Кенов. Избалованных великовозрастных детишек, которые считают, что ты должен удовлетворять любой их каприз, как это делала их мамочка, — объяснил Эберхард, обрадовавшись, что Конрад слушает его и уже не так угрюм. — Не знаешь, ему нравятся мужчины? У меня есть подозрение, что да. — Не знаю. Я придерживаюсь политики «не спрашивают, не говори», — сказал Конрад. «Надо срочно потолковать с Гораном и, пока у нас не начались проблемы, заменить Мирко на Ратко, и пусть Ратко везде расклеит фотографии своих троих детей». — Он не слишком мрачный для тебя? — Он как злой полицейский. Никогда не пробовал играть в постели в допрос? Это офигенно, с наручниками и всем прочим. Один из самых классных перепихонов в моей жизни! «Хм, похоже, Гунтрам не так уж много взял со стороны Гуттенберг-Заксенов. Теперь я понимаю, почему в старые времена многие из них были фаворитами у знати». — Надеюсь, ты не употребляешь такие слова в присутствии детей, — фыркнул он. «Я действительно отстал от жизни — мне вовсе не улыбается оказаться в наручниках в темной комнате наедине с Мирко и его игрушками». — Конечно, нет, — рассмеялся Эберхард. — Тебе лучше? — Да, спасибо. — Всегда пожалуйста, — отвечал Эберхард. Занятые собственными мыслями, они погрузились в дружеское молчание. Взвесив возможные варианты, Конрад решил: — Это очень красивые рисунки, и было бы жалко оставить их в безвестности. Люди должны их увидеть, и не на выставке, где на них посмотрит небольшое количество посетителей. Нужно издать книгу. — Рисунки принадлежат Гунтраму. Ты не можешь их трогать. Он сам должен решать, что с ними делать, — тихо сказал Эберхард. — Не надо обманывать себя, мы не знаем, вернется ли он когда-нибудь. Я должен начать привыкать к этой мысли. — Нет! — запротестовал Эберхард. — Я не перестану его искать, но я должен посмотреть правде в лицо — возможно, он уже никогда не вернется. Я не могу заставлять моих детей жить бесконечным ожиданием. — Конрад, это не выход. — Нет, но это всё, что я могу придумать. Моим сыновьям придется начать прощаться с ним. Книга — хороший способ почтить его память. — Ты действительно хочешь это сделать, Конрад? — Да, но мне нужна твоя помощь — только ты знаешь, какие стихи к каким рисункам относятся. «Линторфф Фаундейшн» издаст книгу, и часть выручки пойдет на благотворительность. — Ладно, я помогу тебе, — решил Эберхард. — Как звали того священника в Аргентине? Тот, которого так любит Гунтрам? — В Аргентину не пойдет ни единого цента. Я ненавижу эту страну. Отправь деньги в миссию (5) твоего отца. __________________________________________ Примечания переводчика: (1) Франц-Иосиф I (1830—1916) — император Австро-Венгрии из династии Габсбургов, супруг Сисси (Елизаветы Баварской). Вильгельм II (1859—1941) — последний германский император из династии Гогенцоллернов. (2) Магриб — старинное собирательное название стран Северной Африки. (3) Доктор — научная степень вроде нашего кандидата наук; в Германии гордятся дипломами и званиями и любят прибавлять «доктор» вместо стандартного «Herr» (г-н). Андреас говорил Гунтраму в первой книге, что в университете он изучал историю искусств. (4) Честерский диван http://www.chesterfields.co.uk/chesterfield-sofas/Chesterfield_Sofas.html (5) Миссиями называют представительства католических миссионерских организаций в странах третьего мира.