Заместитель 2-3

19 октября 2009 года «Сегодня мой день рождения. Счастливого двадцатисемилетия! — саркастически подумал Гунтрам и тяжело вздохнул, когда заметил, что взял не тот синий цвет, который использовал для платья раньше. Он принялся удалять краску кусочком ткани, ругая себя за неуклюжесть. «В пятнадцать лет я лучше отслеживал цвета, чем сейчас! Исправляю по десять раз одно и то же, прежде чем выходит что-то нормальное». «Помнят ли еще меня Клаус и Карл? Счастливы ли они с Конрадом? Кто о них заботится?» Он мрачно оглядел картину и задумался. Изображение неизвестной женщины получилось безжизненным, и Гунтрам понимал, что портрет плох, очень плох, просто мазня. — Не хочешь выпить чаю?— спросил Масаев, заходя в комнату. — Нет, спасибо, — отказался Гунтрам, оттирая неудачные мазки и игнорируя Масаева, но тот подошел ближе. «Хочет проверить, работаю я или валяю дурака». — Кто она? — Мария Магдалина, — сказал Гунтрам первое, что пришло в голову. «Я ничего не создаю, только попусту трачу материалы — чтобы они оставили меня в покое. Рисую, чтобы никого не прибить». — В самом деле? Она не похожа на проститутку, скорее на деловую женщину. — Мария Магдалина и была деловой женщиной: продавала свои прелести мужчинам, достаточно глупым, чтобы за это платить, — с вызовом сказал Гунтрам. — Мы сегодня не в духе, потому что стали на год старше? Я поздравил тебя утром. — Возраст никак не связан с моим настроением. Это просто еще один день, — Гунтрам повысил голос. — А сейчас дайте мне исправить ошибку. Ваш хозяин хочет видеть прогресс. — Ясно. Масаев отвернулся, предпочтя не заметить вызывающий тон мальчика. «В отличие от предыдущих пассий хозяина, этот не вымаливает внимания. Но те были обычными мальчишками, а Гунтрам — аристократ. Сейчас он злится, но наказывать его сегодня бессмысленно. Да и никуда он не денется, смирится в конце концов». — Мне попросить Таню принести чай сюда, или будешь пить в саду со мной? Для тебя это прекрасная возможность выйти за пределы дома. «Спасибо за напоминание, что это ты держишь мой поводок», — мрачно подумал Гунтрам, но решил, что действительно стоит хотя бы на немного вырваться из стен дома. В последние дни из-за дождя он всё свое время проводил либо в студии, либо в зимнем саду. — В саду, если вы не против, Михаил Петрович. «Даже когда он проигрывает, ему не изменяют хорошие манеры», — подумал Масаев. — Хорошо, присоединяйся ко мне через десять минут. * * * Сидя в рендж-ровере, Константин еще раз проверил папку, полученную от его человека в Цюрихе. Он достал фотографии и усмехнулся, изучая молодого мужчину, держащего на плечах одного из сыновей Линторффа; похоже, дело происходило в зоопарке. На следующей фотографии были сняты оба мальчика у входа в школу, и на последней — этот же мужчина и Линторфф в лобби отеля, сидящие очень близко друг к другу и рассматривающие большую книгу. «Теперь уж невозможно отрицать, что Линторфф — самый преданный фанат Гуттенберг-Заксенов. Этот уже третий из их семьи. Ангел, тебя с легкостью заменили, это станет для тебя уроком, — подумал Константин, изучая внешность молодого человека. — Да, они очень похожи, но у Гунтрама черты лица тоньше и изящней. Никакого сравнения с этим Эберхардом. Наверное, всё дело во французской крови. Да, мой ангел слишком красив, чтобы не оставить после себя детей. Свердлову пора начинать процедуру с имеющимися у него замороженными образцами. Будет трудно найти женщину, выглядящую достаточно хорошо, чтобы не испортить результат». * * * В восемь тридцать Гунтрам, как ему и велели, был готов к ужину. Он пытался отвлечься с помощью книги, взятой из библиотеки, но его взгляд то и дело обращался к окну. Он со страхом ждал, когда на дороге покажется внедорожник Константина. «Куда он ездит? Здесь есть и телефон, и интернет. Почему он раз в неделю уезжает? Он же говорил, что отошел от дел». Он снова вернулся к книге, чувствуя, как растет внутри мучительная пустота. «Всё ли хорошо с моими мальчиками? Что сказал им обо мне Конрад? Что я их бросил? Ищет ли он меня или думает, что я мертв? Я здесь с мая, а заложников так долго не держат». Пугающие шаги в коридоре означали, что Маcаев пошел к главному входу встречать своего работодателя. Гунтрам нехотя поднялся — он знал, что ему тоже нужно «повилять хвостом хозяину, иначе Сорену придется расплачиваться. Они оставили его в покое на две недели, и я не хочу снова причинять ему боль». Он прибавил шаг, чтобы успеть до того, как Константин войдет в дом. «Конрад никогда не был таким психом, как Константин. Не знаю, сколько я еще выдержу». Гунтрам встал рядом с Масаевым и строгим русским дворецким, ожидая, когда Репин войдет в дом. Он рассеянно заметил, что дождь прекратился и на улице стало прохладней. «Скоро наступят холода. Интересно, как идут дела у детей в школе. В этом полугодии они должны были начать учиться читать». Гунтрам подавил вздох и выпрямился, не дожидаясь, пока его «сторож» сделает ему замечание. Дворецкий открыл дверь и впустил вошедшего с надменным видом Константина. «Держится как король… Ну да, его дед был советником царя и обладал бóльшим могуществом, чем какой-нибудь мелкотравчатый немецкий принц», — подумал Гунтрам. Ему удалось не отшатнуться, когда Константин с нежностью погладил его по щеке тыльной стороной ладони. — Здравствуй, ангел. С днем рождения! — Спасибо, Александр. — Пойдем со мной, у меня кое-что есть для тебя. Масаев говорит, что с тех пор, как я уехал, ты без остановки работал. — Да, Александр. Я стараюсь наверстать упущенное время. — Это творческий процесс, а не добыча нефти из скважины, — с усмешкой сказал Константин, довольный тем, что Гунтрам подчинился и не воспользовался его отсутствием, чтобы начать доставлять хлопоты. — Как я уже говорил, когда ты привыкнешь к новой обстановке, дело пойдет на лад. Тебе просто надо успокоиться и расслабиться. — Как скажешь, Александр, — прошептал Гунтрам и уставился в пол. — Пойдем, покажешь, что сделал, — весело сказал Константин, но Гунтрам почувствовал, как рука Репина, словно железный обруч, обвилась вокруг его талии, и безропотно пошел за ним в студию. Когда Константин притормозил в коридоре и развернул его к себе, чтобы поцеловать, Гунтрам остановился и прикрыл глаза, чтобы хотя бы внутренне дистанцироваться от происходящего. Губы Константина требовательно накрыли его губы, требуя их впустить, и Гунтрам, подчиняясь, открыл рот. Он осторожно положил руки на плечи Константина, когда тот притянул его ближе. Константин почувствовал слабый протест Гунтрама, но решил не акцентировать на этом внимание —последнее время он вел себя очень хорошо, не устраивал истерик и не пытался сбежать. «Он почти принял свою судьбу и начал ценить меня. Мне нужно быть очень бережным с ним, демонстрация кнута пугает его почти до кататонии». Он углубил поцелуй, и Гунтрам не сопротивлялся, позволяя наслаждаться своим сладким ртом, робко отвечая ему короткими касаниями языка. Константин прервал поцелуй и отодвинулся, дав Гунтраму перевести дыхание. «Держи себя в руках. Он отвечает, значит, начал мне верить. Если буду давить на него, он опять замкнется в чувстве вины, и придется начинать приручение заново». Репин сделал шаг назад и ослабил объятья, но не отпустил Гунтрама, мягко заставив его положить голову себе на плечо, просто чтобы погладить светлые шелковистые волосы, и пробормотал: — Ты самое милое существо на свете… А теперь покажи, что успел сделать, — добавил он. Гунтрам выдавил кривоватую улыбку и открыл дверь студии, пропуская Константина вперед, чтобы тот проверил его работу. «По сравнению с тем, что я делал раньше, это всё хлам. Не могу рисовать. Только трачу бумагу, чтобы они не выместили зло на Сорене». Константин подошел к большому столу, где Гунтрам обычно писал свои акварели, и принялся неторопливо перебирать рисунки. «Конечно, не то, что раньше, но они довольно неплохи. Гораздо лучше, чем в первое время его пребывания здесь. Он наконец отказался от академической манеры живописи и позволил себе свободно творить. Он мог бы многого достичь, если бы был со мной с самого начала!» — Стало намного лучше, — похвалил он Гунтрама, с отсутствующим видом стоящего рядом. — Они ничего, но хорошими их не назовешь — есть ошибки, и я их сейчас вижу. — То, что ты называешь ошибками, на самом деле придает выразительности изображению. Вокруг темная аура, но от фигур исходит свет. Это трудно объяснить, но рисунок завораживает. Я очень рад, что ты снова начал творить, мой ангел. — Спасибо, — лаконично сказал Гунтрам, чувствуя облегчение оттого, что прошел проверку. — Ты можешь быть очень счастлив со мной, если захочешь. Просто попытайся смотреть на мир оптимистичнее. — Я скучаю по детям, Александр, — осторожно сказал Гунтрам, ожидая вспышки ревности, но ее не последовало. — Я тоже скучаю по своим, милый, но это жертва, которую мы оба принесли. Подумай о детях, которые у тебя могут появиться в будущем, и какими счастливыми они нас сделают, — сказал Константин и обнял Гунтрама, чтобы успокоить его. — Мальчик с твоими глазами и мягким характером, и умненький, как ты. — У меня не будет детей. — Твой настрой может измениться. Ты еще очень молод, но уже доказал на примере сыновей Линторффа, что умеешь обращаться с детьми. Я почти представляю этого ребенка… — Я не хочу ребенка. Я — ходячий труп,— заявил Гунтрам с бóльшим чувством, чем обычно проявлял в их разговорах. — Почему ты так говоришь? Твое здоровье улучшается, и я всегда позабочусь о тебе. Ты проживешь еще много лет и вырастишь прекрасного малыша в хорошего человека, Гунтрам. Гунтрам промолчал. Он позволил Константину обнимать себя, зная, к чему всё идет. Константин коротко поцеловал его в лоб и понимающе улыбнулся. — Но сегодня твой день рождения, и у меня есть для тебя сюрприз. — Какой? — Фотографии детей Линторффа. Я отдам их тебе, если хочешь. И книга. Очень красивая. — Могу я посмотреть фото? — После ужина. У нас есть аргентинский торт, который ты любил, когда был ребенком. И инсулин наготове. Этот торт — настоящая сладкая бомба: карамель, marrons glacés (глазированные каштаны — фр.) и безе. Ты действительно способен такое есть? — Как ты узнал? — Я многое о тебе знаю, милый, — напомнил ему Константин. — Пойдем же, выпьем по бокалу шампанского и съедим что-нибудь легкое. Не думаю, что кто-то способен съесть ужин и такой торт одновременно. Гунтрам усмехнулся в первый раз за прошедшие месяцы и смущенно сказал: — Это только для детей, его едят с чаем и маленькими порциями. Если съесть два куска, попадешь в больницу. — Свердлов уже предупрежден, — с улыбкой сказал Константин. — Но я слышал, что он тоже планировал попробовать, так что, возможно, спасать придется его, — пошутил он, радуясь, что Гунтрам искренне улыбается, а не отделывается пустой улыбкой. — Когда я был ребенком, такой торт мы ели очень редко, только на дни рождения, да и то не на каждый, потому что мои друзья больше любили шоколад, — вспоминал Гунтрам. — А я был больше по яблокам и marrons glacés. — Я был по круассанам, но ты это уже знаешь. Любил их теплыми и, к ужасу моей мамы, вместе с копченым лососем. Гунтрам поморщился, представив эту комбинацию, и рассмеялся. — Я никогда не был таким изобретательным. В школе приходилось есть что давали, иначе просидишь голодным до следующего дня. Они готовили вонючее рагу, я его терпеть не мог и никогда не ел, а в шесть лет в знак протеста даже объявил голодовку. Однажды вечером я отказался есть этот кошмар, поэтому получал его на завтрак, обед и ужин три следующих дня. Когда я уже не мог на ногах стоять от слабости, школьный воспитатель сдался. — У тебя был сильный характер. — Директор прочитал мне нравоучение — это был первый раз, когда меня вызвали к нему в кабинет. Я ударился в слезы, и он меня отпустил. В конце концов учителя решили, что проще позволить мне поститься в дни рагу, и забыли обо мне. — Пойдем, перекусим. Никогда не думал, что у тебя были проблемы в школе. — Я систематически занимался подделками и однажды, в тринадцать лет, был обвинен — вернее, взял на себя вину — в контрабанде алкоголя в школу. Но благодаря хорошим оценкам и поведению меня не исключили. — Подделками? — Я делал домашние задания по рисованию для целого класса в обмен на бумагу и карандаши. В последнем классе я осилил семь выставок для международного бакалавриата, и никто ничего не заподозрил, — смущенно признался Гунтрам. — Ты должен был брать с них больше, — ухмыльнулся Константин и взял его за руку, и на этот раз Гунтрам не напрягся. Константин понял, как надо действовать: направлять Гунтрама туда, где он чувствует себя комфортно, и снова завоевать его доверие. Они поужинали только несколькими бутербродами и фуршетными закусками с шампанским; Гунтрам после одного бокала перешел на чай. Он рассказывал о школьных временах и об университете в Буэнос-Айресе и рассмешил Константина, пожаловавшись, что с трудом отличал одну левую партию от другой. Кот, увидев, что хозяин сегодня в духе, запрыгнул ему на колени и свернулся клубком, выпрашивая ласку. — Пожалуйста, позволь мне посмотреть фотографии, — попросил Гунтрам, заметив, что у Константина на редкость дружелюбное настроение. — Хорошо, если хочешь. — Обещай, что не тронешь их, Александр. Больше мне ничего не надо. — Линторфф отнял всё, что у меня было и чем я дорожил, начиная с тебя. — Я не буду пытаться сбежать. Клянусь, Александр. Пожалуйста, скажи, что не тронешь их. — Это то, что ты хочешь получить в подарок? — Да. — Ладно. Я не трону ни единого волоска на их головах и ничего не сделаю им во вред, но ты будешь со мной добрее. Никаких бунтов и побегов. — Ты знаешь, что я не люблю тебя. — Не отгораживайся от меня, Гунтрам. Позволь завоевать твое сердце. Ты никогда не давал мне такой возможности, хотя и испытывал ко мне чувства. — Только дружеские! — возразил Гунтрам. — Друзья не пересекают половину материка, чтобы увидеть могилу. — Я хотел извиниться! Я чувствовал ответственность за твою смерть! — Ты был всего лишь орудием в руках Линторффа, Гунтрам. И всё. Съешь немного торта и потом посмотришь фотографии. Гунтрам вздохнул, но кивнул и взял кота на руки, чтобы пойти за Константином. — Видно, что он привык к тебе, — заметил Константин. — Он стал мне хорошим другом, — тихо прокомментировал Гунтрам, понимая, что уже испытывает терпение Константина. — Рад, что он тебе нравится, хотя от него куча проблем, — сказал Константин и почесал недовольно мяукнувшего кота между ушами. — Он заметно подрос. — Весит уже пять килограмм. Он очень большой. — Если ты и дальше будешь кормить его лососем, он вырастет еще больше, ангел. Гунтрам сел на светлый диван и опустил кота на пол, запретив ему прыгать на колени, и тот убежал поискать что-нибудь на кухне, пока дворецкий режет торт. Он действительно оказался очень сладким, но этот вкус напомнил Гунтраму детство и он улыбнулся. — Повар до сих пор потрясен количеством карамели в рецептуре, — заметил Константин. — В этом-то и фишка, — мягко сказал Гунтрам и поставил тарелку с половинкой куска на кофейный столик. — Возьми шампанского, ты должен его запить. Наш "Киевский торт" — кислятина по сравнению с этим, — сказал Константин. — Безе, сливочный крем и миндаль в несколько слоев с абрикосовым сиропом. Раньше его очень любили. — Похоже, его тоже надо есть осторожно, — засмеялся Гунтрам. — Хочешь сейчас посмотреть снимки? — Да, пожалуйста, — прошептал Гунтрам. Он взволнованно проводил глазами Константина, когда тот вышел из комнаты, чтобы принести фотографии. Вернувшись, он положил конверт Гунтраму на колени, и тот наградил его нервной улыбкой. Гунтрам вынул семь больших фотографий и увидел своих мальчишек, одетых в школьную форму, выбегающих из школы навстречу кому-то, кто выглядел в точности, как его собственный кузен Эберхард. Гунтрам удивился, но ничего не сказал, вглядываясь в довольные лица детей — кажется, Эберхард знал свое дело. — Это мой кузен? — прошептал он. — Твой кузен? Не думаю. Его зовут Эберхард Гуттенберг-Заксен. Он переехал в замок сразу после твоей поминальной службы. Детям он очень нравится, и ему удалось вывести старшего из депрессии. Если верить источникам, Линторфф очень им доволен. Они проводят вместе много времени, но, возможно, это из-за книги, — небрежно заметил Константин. — Книги? — Разве вы с этим человеком не работали над поэтической книгой? — Да, я иллюстрировал несколько его поэм, но она была не готова. У Гунтрама остановилось сердце, когда он увидел последнюю фотографию: в пустой комнате, похожей на конференц-зал, усталый Конрад сидел очень близко, ближе, чем позволяют приличия, к наставнику его сыновей. — А это, должно быть, презентация книги. Пришлось попотеть, чтобы получить экземпляр. Там присутствовал твой бывший учитель, а Эберхард говорил о твоей способности превращать обыденное в чудо. Его стихи неплохи, но ничего выдающегося. Должен сказать, ты проделал невероятную работу, учитывая сырой материал, с которым пришлось иметь дело. — Почему там Конрад? — Не знаю. Они всё время вместе. Он хорошо выглядит и похож на тебя. Те же глаза, нос и лоб. Рот и рост другие. Что ж, ты почти незаменим. — Конрад никогда бы так не сделал! Эберхард просто занимается детьми! Он школьный учитель! — Разве у них нет няни? — Да, есть, конечно, но им нужен кто-то, кто присмотрит за ними, когда они не в школе — как это делал я! — Понимаю. — Нет, не понимаешь! Он — мой кузен! — Ну, это меньшая степень кровосмешения, чем в случае с тобой и с твоим дядей, — мягко сказал Константин и увидел, как помертвело лицо Гунтрама. — Не хочешь взглянуть на книгу? Мне она чрезвычайно понравилась. Прекрасный способ закончить твою прежнюю жизнь. Гунтрам быстро развернул пакет и обнаружил себя на обложке большой белой книги. Внутри нее рядом с именем и фото Эберхарда была и его фотография. Гунтрам пролистал вводные страницы и ахнул, когда увидел одну из своих акварелей, вдохновленных стихами. — Я не давал своего разрешения на публикацию, — сердито сказал Гунтрам. — Это были всего лишь наброски, ничего серьезного. Нельзя брать с людей за это деньги! — Она продается на немецком Амазоне, и для поэтической книги ее довольно неплохо покупают. Гунтрам изумленно листал страницы, все еще не веря своим глазам. Рисунки были его, но они не предназначались для публикации. — Я не давал разрешения, — пробормотал он. — Это всего лишь предварительные эскизы к его стихам. Некоторые вообще не закончены! Я посылал Эберхарду фотографии по электронной почте, а оригиналы лежали у меня в квартире! — Да, не все рисунки доведены до совершенства, но, несмотря на это, они всё же очень хороши, — мягко сказал Константин. — Это сделано без разрешения! Я не подписывал никаких документов, касающихся издания книги, тем более двуязычного! — Поэзия неплоха, но ничего особенного. Не расстраивайся так, Гунтрам. Моя жена, чтобы получить свободные деньги, пыталась продать часть моей коллекции, включая твои картины, когда с моей смерти прошло не больше шести месяцев. — Эти эскизы хранились в моей квартире! Не в замке! Никто не должен был их трогать! Я убью Остерманна за это! Он хуже жадной сводни! — Да, твой менеджер очень хорошо защищает твои интересы, но не волнуйся, пять евро с каждой книги пойдут на благотворительность. Гунтрам злобно пролистал страницы до выходных данных, и там действительно значилось, что права на книгу принадлежат Эберхарду Гуттенберг-Заксену и «Линторфф Фаундейшн». Была и маленькая приписка, что €5 с продаж будут перечислены на благотворительные проекты в Кот-д'Ивуар. — Могли бы, по крайней мере, отправить деньги отцу Патрисио. Всё это неправильно! Я никогда не давал согласия на публикацию. Это мои работы, а не Конрада! Он не имел права снова рыться в моих вещах! — Ангел, это прекрасная работа. Я читал английскую версию стихов, и они очень подходят твоим рисункам. Книга качественно напечатана, отлично продается. Это хороший способ помянуть человека. — Я не хочу, чтобы меня поминали! Я жив! — Да, признаю, это безвкусно — не ждать десять лет, чтобы признать тебя умершим, но ты должен быть доволен, что твой кузен так хорошо со всем справляется. Дети выглядят счастливыми — ведь об этом ты все время волновался, не так ли? Они малы и скоро оправятся. Возможно, Линторффу потребуется немного больше времени, но ему нравятся Гуттенберг-Заксены, а деньги Линторффа придают ему привлекательности в глазах людей. На месте твоего кузена я бы не упустил такую возможность. Два-три года, и он обеспечит себя на всю жизнь. Вроде бы он потерял любовника год назад, да? — Конрад не такой! — Должен ли я напомнить тебе декабрь 2001 года? Он буквально набросился на тебя, оттеснив твоего аргентинского приятеля. Сколько, думаешь, он заплатил за тебя албанцам? Больше миллиона долларов — они отказались выполнять наши договоренности уже через три часа после того, как ты попал в полицейский участок. — Конрад любит меня, — слабо возразил Гунтрам. — Да, возможно, но тебя там нет. Вот и всё. — Константин! — Александр, если не возражаешь, — ровно сказал Репин. — Очень тяжело любить человека на расстоянии. Я-то знаю, потому что любил тебя с двухтысячного года и смог насладиться твоим обществом только в две тысячи третьем. Образ твоего любимого станет расплываться, как бы ты ни старался удержать его в памяти. Твой мозг додумывает то, чего не было, и всё, что у тебя остается — это несколько фотографий или писем. Это горько, и в известном смысле я могу только посочувствовать Линторффу. — Он никогда бы не променял меня на другого, — прошептал Гунтрам уже не так уверенно, как до этого. — Твой кузен — не копия тебя, но довольно похож. Тоже творческий человек и хорошо ладит с детьми. Он старше тебя и больше ему подходит. Ты с трудом терпишь обстановку вокруг Линторффа, тогда как твой кузен был воспитан, чтобы чувствовать себя в подобном антураже непринужденно. Я не имею в виду протокол или манеры — сто лет назад ты спокойно мог бы быть представлен к русскому двору. Речь идет об играх во власть. Многие, кто знаком с тобой, считают, что с тобой приятно поговорить, но ты совершенно не понимаешь скрытых течений. На тебя сердились, потому что ты никогда не слышал их, когда они хотели что-то передать Грифону. — Я никогда не присутствовал на их встречах! — Да, я знаю, и ты ничего не потерял; все реальные обсуждения происходят в coterie (клика, кружок, группка — фр.): фон Кляйст, Лёвенштайн, оба Линторффа, Павичевич, Делер и несколько комтуров. Не больше пятнадцати человек. Остальные только голосуют один раз в год: «Да, я хочу, чтобы он остался» и «Нет, я не хочу, чтобы он уходил». Ты мог бы стать удобным для всех посредником между ассоциатами и Грифоном, если б обращал внимание на их намеки. В этом смысле ты был никудышным Консортом. — Я никогда не хотел быть частью всего этого и до последнего момента ни о чем не подозревал, пока не стало слишком поздно! — в отчаянии сказал Гунтрам. Ревность грызла его сердце. «Конрад не поступил бы так со мной. Он любит меня!» — Разве ты не порвал с ним до того, как приехал в Аргентину, ангел? Разве ты не отказался выполнять обязанности Консорта? Ты хотел быть только наставником, и он уволил тебя, не так ли? Из-за поездки в Россию. — Откуда ты это знаешь? — Ты сказал это Лакруа. Помнишь? Разве ты не думал о том, чтобы обратиться за запретительным ордером против Линторффа? — Это не твое дело! Мы поговорили, и он обещал, что еще раз обдумает, стоит ли получать ордер! — Как скажешь, Гунтрам, как скажешь. Но для того, кто утверждает, что любит человека, ты слишком часто звонил юристам. По правде говоря, тому, кто связался с Линторффом, требуется целый батальон адвокатов, — Константин пожал плечами и налил себе еще один бокал шампанского. — Хочешь еще? После шампанского мир кажется не таким мрачным. Доктор разрешил тебе выпить сегодня вечером три бокала. — Да, пожалуйста. «Как он мог?! Меня нет всего несколько месяцев. Я бы оплакивал его всю оставшуюся жизнь!» — Как я уже сказал, это прекрасная книга, и она заслуживает того, чтобы твое имя стояло на обложке, — невозмутимо добавил Константин, наслаждаясь видом готового взорваться Гунтрама. «Кто бы мог подумать… Оказывается, он довольно темпераментный, просто это всё спрятано где-то глубоко внутри». * * * Поцелуи делались все нетерпеливей, и Константин понял, что сегодня всё будет иначе. В этот раз Гунтрам не просто «исполнял свои обязанности». Сейчас он напоминал маленькое торнадо. «В нем определенно больше огня, чем я подозревал, — мимолетно подумал Константин, стараясь не ударить в грязь лицом. — Неудивительно, что Линторфф держал его взаперти. Мне тоже стоит так поступить». — Полегче, ангел, у тебя больное сердце, — выдохнул он, но Гунтрам его не слышал, грубо срывая с Константина пиджак и кусая за шею. «Почти как Алеша. Кто сказал, что блондины холодны? Секс из мести — это тоже неплохо». Поцелуи Гунтрама становились всё более пылкими и настойчивыми, и он чуть не порвал Константину тонкую хлопковую рубашку. «Три бокала шампанского, и он становится тигром в постели. Буду знать». — Не замирай, Константин, — прорычал Гунтрам и возобновил лихорадочные поцелуи. — Ангел, ты точно готов к этому? — Довольно этого ангельского дерьма! — проговорил Гунтрам низким голосом, в точности как у Лакруа. — Ты же хотел, разве нет?— он бросил вызов противнику, и Константин поднял перчатку: он набросился на Гунтрама, прижал его к постели и принялся яростно целовать. Но Константин не смог долго продержаться в таком положении и вскоре оказался под Гунтрамом, жестко целующим его и расстегивающим брюки. «Должен ли я напомнить ему, что я не Линторфф? Нет, это испортит всё веселье. Мне тоже нравится погрубей. Я всегда смогу осадить его, если он станет слишком грубым». Он расслабился и совершенно не ожидал, что обычно застенчивый Гунтрам начнет у него на глазах раздеваться таким бесстыдным образом, а еще меньше Константин ожидал, что он возьмет его член в рот, бережно, но с большим пылом. Тело и душа Константина растворились в удовольствии; энергичные движения ртом перемежались мягкими прикосновениями к его мошонке, сводя его с ума. «Господи, как я жил без этого столько лет?» Когда он был уже на грани, Гунтрам вдруг остановился. — Возьми меня, Константин, прямо сейчас, — велел он, и Константин пораженно выдохнул. Обычно ему приходилось не меньше часа добиваться, чтобы Гунтрам расслабился, прежде чем он решал, что может войти — это было похоже на секс с куклой, очень хорошего качества, но тем не менее куклой. Он смотрел, как Гунтрам ложится на подушку и ждет его; и хотя Константин не любил эту позу — его партнер должен видеть, кто его берет, — он навалился на обожаемое тело, глубоко целуя Гунтрама, радуясь, что его поцелуи принимают и возвращают с неменьшим пылом. Он быстро подготовил мальчика, стараясь сдержаться и не кончить сразу, и вошел в него одним движением, жестко, но Гунтрам только застонал. Вторжение было довольно чувствительным (правда, не таким жестким, как с Конрадом), но Гунтрам проигнорировал боль, твердо решив закончить то, что начал. «Почему ему можно, а мне нельзя? Я, как идиот, всегда ждал его дома, а он! Каким же я был дураком! Прошло всего четыре месяца, и он уже поселил у себя моего кузена! Ненавижу его!» Он обхватил ногами талию Константина, немного передвинулся, чтобы тот мог глубже проникать в него, и ткнулся лицом в его плечо, чтобы скрыть боль и злые слезы, подступающие к глазам. Константин, еще находясь внутри него, остановился и спросил, полюбит ли Гунтрам его когда-нибудь, и он сказал: — Думаю, да — ты никогда меня не предавал, — прямо перед тем, как Константин излился в него, покрывая лицо поцелуями и шепча слова любви. Когда всё закончилось, Гунтрам не стал сбегать из постели, как обычно делал. Он практически распластался на Константине, ища утешения в его объятьях, позволяя ему ласкать себя, и вцепился в него, чтобы справиться с душившим его отчаянием. «Конрад выбросил меня и забыл». — Как ты, ангел? — чрезвычайно довольный, спросил Константин. — Хорошо. Ты очень неплох в постели, Алексей был прав. — Алеша — это нéчто. Его трудно забыть, но ты не представляешь, как восхитителен ты, Гунтрам. Я люблю тебя таким как есть. — Это так. В отличие от Конрада, ты никогда не пытался воспитывать меня, — печально сказал Гунтрам. — Я старался соответствовать ему, но не смог. Я старался простить его, но не смог. Я любил его всем сердцем. — Ангел, столько, сколько терпел ты, не вытерпел бы никто. Ради него ты отказался от собственной жизни. — Я знаю, но я люблю его. Я думал, что смогу возненавидеть его или не обращать внимания, но у меня не получилось. — Гунтрам, моя любовь к тебе всегда была подлинной. Мне очень жаль, если я сделал тебе больно, забрав сюда, но это был единственный способ дать тебе свободу. Иначе бы ты вернулся в Цюрих изображать Мэри Поппинс и угождать Линторффу. — Константин… то есть Александр, ты ведь знаешь, что я не люблю тебя. И как я могу ответить на твои чувства, если ты держишь меня здесь против воли и угрожаешь моим людям? — Отпустить твоего телохранителя? — Это возможно? — Я позволю ему уйти, но после того, как мы переберемся в другое место. У меня нет к нему претензий, и он не способен проследить за нами или что-нибудь рассказать. Всё, что мне нужно, — иметь возможность любить тебя. — Обещаешь? — Да, обещаю. Дай мне шанс, и я не трону ни твоих мальчишек, ни этого человека. Я не такой монстр, как обо мне говорят. Я — до безумия влюбленный человек, страдающий от твоего невнимания и холодности. Отпустить тебя я не могу — мне нужно видеть и чувствовать тебя рядом с собой. Ты как наркотик. Я отказался от моей прежней жизни ради тебя и хочу помочь тебе начать все сначала, чтобы ты обрел собственную семью, карьеру и независимость, а не остался безвестной игрушкой богатого человека. — И всё равно ты не имел права так со мной поступать. — Мне жаль, и я хочу загладить свою вину; я сделаю для этого всё, что в моих силах, — проникновенно проговорил Константин, глядя Гунтраму прямо в глаза и оценивая, капитулировал ли его ангел. — Я хотел бы верить тебе, но не верю, — печально сказал Гунтрам. — Понимаю. Тебя предавали много раз, и ты ожидаешь и от меня предательства. Я не хочу ранить тебя снова, и я жалею, что был так суров с тобой. Я сошел с ума от ненависти и злости. Ты пришел ко мне, а потом бросил, чтобы вернуться к нему, и он снова сделал тебе больно. Ты пришел ко мне, и я думал, что ты любишь меня, хотя бы крупицу того, что я делаю, и я рискнул своей жизнью ради этого. Я просто хочу, чтобы у нас всё получилось. — Всё могло бы быть по-другому, если бы ты поговорил со мной в Буэнос-Айресе, — сказал Гунтрам с необъяснимой печалью. — Наверное, я бы мог влюбиться в тебя. Почему ты не поговорил со мной? Это не так уж и трудно. — Я много раз пытался, но ты никогда не замечал меня, и мне было очень обидно. Перед тобой я словно каменел. Как неуклюжий подросток. Сорокалетний мужчина боялся юного, вдвое моложе себя, мальчика. Я любил тебя так сильно, что считал себя недостойным тебя. — Я не идеален, ты же знаешь. — Для меня — идеален, и я люблю тебя с первой минуты, как увидел. — Я никогда не хотел тебя обидеть, Александр. Я принял неправильное решение, повлиявшее на мою жизнь, но ты всегда был добр ко мне. Я не лгал, когда говорил, что своими достижениями в искусстве обязан тебе. — Тогда почему бы нам не дать друг другу шанс? — Что будет со мной, если у нас не получится? Ты отпустишь меня или заставишь остаться? — Отпущу. Я же отпустил тебя в Лондоне, помнишь? И как только мы отсюда уедем, я освобожу твоего телохранителя. — Ты угрожал моим детям. — Клянусь собственными детьми, что я не трону их. Пусть живут спокойно. Мне нет до них дела, пока у меня есть ты. Пожалуйста, давай попробуем! Гунтрам печально взглянул на него: — Я… — Пожалуйста, дай мне шанс, это всё, что я прошу,— взмолился Константин, и Гунтраму показалось, что он искренен. — Хорошо, но не думаю, что из этого что-нибудь получится. Не знаю, смогу ли я. — Просто опусти свои защитные стены и прости меня, как прощают друг друга близкие люди, — мягко сказал Константин, беря голову Гунтрама в ладони и придвигаясь к нему ближе. — Мы могли бы попробовать, но… Страстный поцелуй заглушил его слова, и Гунтрам не стал сопротивляться, странным образом расслабляясь от ласки и начиная отвечать. Он понимал, что сжег все корабли в тот момент, когда решил наказать Конрада, используя Константина. Ему стало стыдно, и он осторожно прервал поцелуй, отвернувшись, но не стал высвобождаться из объятий Константина — ему требовалось ощущать чье-то прикосновение, чтобы заглушить пустоту внутри. * * * Внезапно проснувшись, Гунтрам огляделся и в полутьме увидел, что Константин крепко спит, до сих пор крепко обнимая его талию. Он аккуратно отодвинул поймавшую его в ловушку руку, встал с постели, пошел в ванную и закрыл за собой дверь. Яркий свет резал глаза, и он почувствовал себя еще несчастнее. Ему пришлось схватиться за край мраморной раковины и прислониться лбом к зеркалу, чтобы справиться с тошнотой — на него нахлынули мучительные воспоминания о предыдущем вечере. «Идиот! Что я наделал? Ведь клялся никогда не играть в такие игры, и что же?! Трахался с Константином, как кролик!» Он со всей силы ударил кулаком по мраморной поверхности, но боль не заглушила угрызений совести и злость на себя. «Выхода нет. Я никогда больше не увижу детей». «Я только номер два в списке Конрада и надоел ему». «Константин никогда не отпустит меня». Абсолютно уверенный в том, что делает, он открыл шкафчик, нашел серебряное бритвенное лезвие Константина и понял, что оно не подойдет — футляр был слишком маленьким для настоящей бритвы. Он вспомнил про нож, которым обычно очинял карандаши, но Масаев его прятал, так что это тоже был не вариант. Он лихорадочно искал выход, но ничего не приходило в голову, пока он не увидел круглое ручное зеркало. Он вынул его из кожаного чехла и, завернув в полотенце, ударил о край ванны и разбил на несколько кусков. С несвойственной ему холодной отстраненностью он тщательно осмотрел осколки и выбрал один, с самыми острыми краями. Казалось, что на его месте был кто-то другой, и он больше не мог управлять своей личностью, удовольствовавшись ролью простого наблюдателя. Он больше не чувствовал, что отвечает за свое тело, и позволил «другому» направлять свои движения. Он с любопытством рассматривал кусок стекла, размышляя, достаточно ли тот острый, чтобы рассечь артерию. Первый разрез, параллельно запястью, оказался болезненным, но он, стиснув зубы, позволил «другому» продолжать свое дело. Гунтрам был разочарован тем, что кровь текла еле-еле. «Другой» подсказал ему, что так делать неправильно, нужно резать вдоль вены и продолжать рассекать плоть, пока не достигнешь артерии. Кусок стекла сделался скользким, и он чуть не выронил его. Пятнающая пол темная кровь одновременно внушала отвращение и очаровывала. Всё еще не контролируя себя, он немного повернул осколок, следуя взглядом за синей ниточкой под кожей — ему казалось, что если он будет неотрывно смотреть на нее, смерть наступит быстрее. * * * Константин еще раз проверил наручные часы. Гунтрам уже больше получаса находился в ванной, но не слышно было, чтобы его рвало после всего того шампанского, что он выпил. Константин вскочил с постели и накинул халат. Он постучал и дважды спросил, всё ли в порядке, но Гунтрам не отвечал. Заподозрив неладное, Константин попытался открыть дверь, но она не поддавалась. Он выругался и, не теряя времени, бросился к столу, чтобы достать мастер-ключ, приклеенный к днищу одного из ящиков. Он крикнул Масаева и попытался еще раз, но мешало тело Гунтрама, подпиравшее дверь с другой стороны. Константин навалился на дверь и смог сдвинуть тело достаточно, чтобы в образовавшуюся щель можно было пролезть. От жуткого вида крови на полу и на белой пижаме у него чуть не остановилось сердце, но благодаря годам тренировок и опыту он сумел быстро овладеть собой. Константин передвинул тело подальше от двери, чтобы в ванную можно было войти, и проверил пульс на сонной артерии — он был очень слабым и хаотичным. Разрез на запястье левой руки уже почти закрылся сам собой, но из двух длинных продольных разрезов кровь еще вытекала, пачкая все вокруг. Константин налил воды в стакан и промыл рану, поливая жидкость по руке. Гунтрам лишь посмотрел на него стеклянными глазами и опустил веки, снова уплывая в обморок. — Нет! Очнись! Не спи! — крикнул Константин и стал трясти Гунтрама, но тот не реагировал. Константин осторожно раздвинул края длинных порезов, чтобы проверить серьезность повреждений, и хотя они были глубоки, но жизни не угрожали, поскольку Гунтрам не достал артерию. Чертыхаясь, Константин обмотал его руку полотенцем, чтобы впитывало кровь, и попытался разбудить Гунтрама, но у него не вышло. Пришедший на зов Масаев застыл у двери, с ужасом глядя на Гунтрама, и только окрик «Давай сюда Свердлова!» заставил его очнуться и бежать за врачом, ночующим в другой части дома. — За что ты так со мной? — прошептал Константин, бережно переложив голову Гунтрама себе на колени. — Почему ты снова попытался сбежать? Почему ты солгал? Ты не уйдешь от меня. Клянусь, я придумаю, как заставить тебя бояться смерти больше всего на свете. Борясь со слезами, он яростно тер глаза. В коридоре раздались звуки быстрых шагов. Войдя в ванную, доктор наклонился над Гунтрамом и проверил пульс и сердцебиение. — У него тахикардия, это очень плохо. Сколько времени прошло с тех пор, как он порезал себя? — Не знаю, может, час. Он выпил шампанского, два или три бокала. — Ладно, мы заберем его в лазарет, и я посмотрю, смогу ли зашить его там, — сказал Свердлов, разматывая полотенце. — Отвратительный разрез, — пробормотал он. — С ним все будет нормально? — Не знаю. Раны не опасны, но с его состоянием сердца мне нужно будет снять стресс до минимума и молиться, чтобы мы смогли уменьшить шок. Он все время был без сознания? — Он открывал глаза, когда я промывал раны. Они не такие уж глубокие, — ответил Константин и сглотнул, осознав, что крови натекло много. — Да, они неглубоки, но он рассек несколько сухожилий и, возможно, срединный нерв. Хорошо, что он сделал это по-любительски и вы быстро нашли его. Полагаю, он потерял пол-литра крови или даже литр. Позовите людей, чтобы помогли перенести его в лазарет, — сказал Свердлов, осмотрев полузакрывшиеся раны. — Нет, я сам это сделаю, — сказал Константин и подхватил Гунтрама на руки, словно тот ничего не весил. Осторожно, чтобы не наступить в кровь, он вышел из ванной и понес тело по коридору. Свердлов и Масаев шли за ним. Он бережно положил Гунтрама на медицинскую кушетку и стал смотреть, как доктор бегает по кабинету и достает инструменты. — Всё это следовало бы делать в операционной — здесь нестерильно. Я обязан предупредить вас о риске. Гунтрам в шоковом состоянии и может не пережить перевозку в город. — Делайте то, что нужно, — велел ему Константин. — Хорошо, но позвольте мне работать в одиночестве. Вы не привыкли к такому зрелищу, — отвечал Свердлов, ища вену на правой руке, чтобы поставить капельницу, и надевая на Гунтрама кислородную маску. * * * Через четыре часа Свердлов чувствовал себя абсолютно выжатым. — Почему я так устал? В Афганистане, бывало, приходилось оперировать людей в гораздо худших условиях. Его сердце не останавливалось, а гиповолемический шок* не зашел дальше второй степени. За последние тридцать пять лет я видел гораздо более тяжелых больных, чем этот мальчик. К счастью, в лазарете нашлось все необходимое для небольшой операции, и теперь, удостоверившись, что его пациент вне опасности, он почувствовал облегчение. — Когда ты проснешься, тебе будет очень больно, бедняга. Не стоило резать срединный нерв и сухожилия. Я сделал все возможное, но болеть будет еще несколько лет. Такие операции должны проводиться в нормальной операционной. А теперь поспи немножко и больше не делай глупостей, — пробормотал он, закончив бинтовать руку и сняв зеленый хирургический костюм. «Надеюсь, когда мы вернемся домой, мне найдут медсестру. Для одного тут слишком много работы. — Он проверил, хорошо ли укрыт Гунтрам, и выбросил его окровавленную пижаму в мусорную корзину, затем отсоединил капельницу. — Он потерял не так уж много крови. Организм сможет компенсировать потерю самостоятельно». Осторожно закрыв дверь, чтобы не разбудить пациента, Свердлов пошел в гостиную. Там он застал только охранника, который тихо спросил его: — Как мальчик? — Хорошо. Везти его в больницу нет необходимости. Где господин Курагин? — В своем кабинете, с господином Масаевым. Он хотел как можно скорее поговорить с вами. Охранник проводил его до личной студии хозяина и постучался в белую дверь. Константин в домашней одежде сидел за письменным столом, уставший, с темными кругами под глазами; Масаев собирал разбросанные по столу бумаги и фотографии. — Доктор, входите, пожалуйста, — сказал Константин, когда Масаев закончил складывать документы в папку. — Как себя чувствует ваш пациент? — Гунтрам в порядке, но его выздоровление займет несколько недель или даже месяцев, сейчас трудно сказать. Я должен и дальше наблюдать за состоянием его руки. Его сердце неплохо справляется, учитывая его болезнь, и последствия кровопотери устранены. Я буду держать его на антибиотиках восемь-десять дней и дольше — на обезболивающих. Обязательно нужно снять боль. — Каковы будут последствия? — Он неаккуратно перерезал три сухожилия, латеральную добавочную вену и срединный нерв. Я сделал всё, что мог, чтобы решить проблему, но, боюсь, Гунтрам еще долго будет испытывать боль, пользуясь левой рукой. Он серьезно повредил нерв. — Расскажите поподробнее, пожалуйста. — Большой, указательный и средний палец никогда не обретут прежнюю функциональность и чувствительность. Скорее всего, чтобы уменьшить боль, ему придется держать пальцы в полусогнутом состоянии — как клешню. У него будет ощущение, что на его пальцы натянуты резинки, которые рвутся каждый раз, когда он пытается разогнуть ладонь. Возможно, здесь сможет помочь микрохирургия, но это далеко в будущем. С другой стороны, мы должны радоваться, что он сделал это так неуклюже. — Простите? — недоуменно спросил Масаев. — Обычно настоящие суицидники все планируют заранее, изучая доступную информацию. Далеко не у всех получается, но они готовятся. Похоже, что в данном случае все произошло спонтанно. — Почему вы так считаете? — спросил Константин; внутри него все еще клокотал гнев. — Почему он использовал кусок зеркала? Мне пришлось удалять осколки. Мог бы взять нож для очинки карандашей — это гораздо удобнее и быстрее. В теории он знал, как нужно правильно резать, но первый разрез, вдоль запястья, был случайным и небрежным. Обычно люди начинают с хорошей руки и делают это в теплой воде. Тут ничего не планировалось заранее. По моему мнению, это типичный психотический эпизод** вследствие стресса. — С ним всё было хорошо и он согласился остаться здесь! — взревел Константин. — Может быть, он получил неприятные известия? Или поссорился с вами, господин Масаев? — Нет, он целый день рисовал. Он мало ел за обедом, но, как обычно, играл с котом. Даже тщательно вычесал его. Я тоже в недоумении, — сказал Масаев. — Он не планировал самоубийство. У него была возможность украсть оружие у охраны или скальпель из лазарета; наконец, он мог наглотаться таблеток. И наоборот: не пей он их, умер бы через пару месяцев! Поймите, у него сильное нервное истощение, и я должен поговорить с ним, как только он проснется. Может кто-нибудь помочь мне перенести Гунтрама в его спальню? — Я сделаю это сам, — рыкнул Константин. * * * Константин принес Гунтрама к себе и положил на постель. — Я могу посидеть с ним, сэр, — предложил Масаев, но Константин дернул подбородком, веля ему уйти. Он подоткнул Гунтраму одеяло и поразился, как мирно тот спит. «Должно быть, Свердлов не пожалел для него анестетика». — Почему ты это сделал? Почему именно сейчас? — пробормотал он. — Это из-за Линторффа? Устало и рассеянно он взял в руки коробочку с лекарствами, прочитал названия и охнул, увидев надпись на прилепленной бумажке: «1/2 клоназепама». «Плохое сочетание, ангел. Клоназепам*** и алкоголь. Сегодня мы положим всему этому конец». * * * — Привет, — сказал Гунтрам и улыбнулся, глядя на Константина, ссутулившегося на диванчике рядом с большой кроватью. — Лучше бы тебе спать в кровати. Константин пораженно уставился на него: его снова держат за дурака? — Ты устроил мне веселенькую ночку! — рявкнул он. — Это всё шампанское… Голова болит просто адски! Не надо мне было превышать свою норму в один бокал. Однажды в Цюрихе я выпил два и обозвал президента Европейского сберегательного банка паразитом. Конрад рассердился на меня, хотя этот человек жаловался, что не получил 1,7 миллиарда, чтобы компенсировать потери, понесенные во время кризиса кредитования, — мягко сказал Гунтрам и прикрыл глаза от яркого света, падающего на постель из большого окна. — Ты что, ненормальный? — изумленно спросил Константин. — Нет! Просто голова ужасно болит! А парень, между прочим, в том же году получил прибыль в два с лишним миллиарда! — Не делай из меня дурака, Гунтрам! — заорал Константин и вскочил, заставив Гунтрама испуганно сжаться. — Ты снова пытался меня обмануть, и на этот раз я подрежу тебе крылья! Это всё Линторфф! Всерьез испугавшись за своего подопечного, в комнату ворвался Масаев. Он хорошо знал этот тон, и он не предвещал для Гунтрама ничего хорошего. — Господин Курагин, доктор Свердлов просил меня померить Гунтраму температуру. — Убирайся! — заревел Константин, ринулся к кровати и схватил Гунтрама за плечи. — Ты еще пожалеешь, что не сделал всё как следует! Твоя левая рука покалечена навсегда, и кто знает, сможешь ли ты когда-нибудь снова рисовать. Только сейчас Гунтрам осознал, что его левая рука полностью онемела и перебинтована; он недоуменно взглянул на Масаева, приросшего к месту и хмуро глядящего на него. — Что это? — в ужасе спросил Гунтрам, его глаза округлились, и он воскликнул: — Что ты со мной сделал, Константин?! Услышав это, Константин зарычал, клокотавший внутри гнев вырвался на волю, и он железной хваткой вцепился в горло Гунтрама, сжимая пальцы. Масаев, испугавшись, что он вот-вот задушит мальчика, оттолкнул Константина в сторону и воспользовался его секундным замешательством, чтобы оттащить от кровати. — Вы же его убьете! Он не такой, как другие! — заорал он по-русски, не испугавшись разъяренного Константина. — Убирайся! — Не раньше, чем вы успокоитесь! Есть другие способы заставить его говорить! — Он солгал мне и теперь еще и обвиняет! — завопил Константин, начиная представление. Он видел, что решимость Масаева пошатнулась. — Позвольте мне поговорить с ним, сэр. Очевидно, что он не понимает, что происходит. — Я убью этих маленьких ублюдков, и он научится подчиняться! — крикнул Константин, переходя на английский. — Подождите! Дайте мне с ним поговорить! Я управлялся с множеством мальчишек и знаю, когда они лгут. Казалось, что Константин задумался и успокоился, снова превратившись в холодного и отстраненного человека. Он подошел к кровати, где, прижавшись к изголовью кровати, сидел тяжело дышащий напуганный Гунтрам: он никак не ожидал от Константина такой молниеносной и смертельно опасной выходки. — Почему ты это сделал? — прорычал Константин. — Что сделал? Я не понимаю! — запаниковал Гунтрам. — Я был с тобой в постели! Я никуда не убегал. Скажите же ему, Масаев! — Прошу вас, сир, — снова вмешался Масаев. — Если вы убьете его, второго такого вы не найдете, — добавил он по-русски. — Гунтрам, почему ты вчера вечером вскрыл себе вены? — Что?! Я ничего такого не делал! Это грех! — Ты лжешь! — рявкнул Константин. — Я нашел тебя в ванной, в луже крови, и ты еще имеешь наглость говорить, что ничего не помнишь?! — Пожалуйста, сэр, позвольте мне, — сказал Масаев. — Что последнее ты помнишь? — Я ужинал с Александром, и мы много пили. Потом мы отправились в постель, — медленно проговорил Гунтрам, разглядывая перевязанную руку. Он всё еще не мог понять, что с ним произошло. «Неужели я действительно это сделал?» — В постели ты набросился на меня, как животное во время гона! — крикнул Константин. — У тебя раздвоение личности? — Пожалуйста, сэр, — Масаев встал между ними, чтобы предотвратить следующую вспышку. — Гунтрам, ты помнишь, как вы занимались сексом? — Не знаю. А мы занимались? — ужаснулся Гунтрам. — Ты разозлился на Линторффа из-за его нового дружка, твоего кузена, — закричал Константин, и Гунтрам в шоке уставился на него. — Ты смотрел их фотографии! Гунтрам задумался и вспомнил. Он зарыдал, вздрагивая и бормоча: — Конрад с моим кузеном Эберхардом! Даже года не подождал! Он отдал ему моих детей! — Да, правильно. Что еще ты помнишь? Помнишь, как пришел сюда? — давил Масаев, предупреждающе глядя на Константина. — Не знаю, я был очень пьян, — всхлипывая, неуверенно сказал Гунтрам. — Думаете, это я сделал? — спросил он, глядя на свою руку, словно это был чужеродный предмет, приделанный к его телу. — Я решил дать Константину, то есть Александру, новый шанс, и мы легли спать. Он был как в Лондоне, чуткий и понимающий, а не такое чудовище, как сейчас. Константину непросто было сдержаться, когда он услышал это, но он хотел узнать, что его мальчик еще скажет, прежде чем преподать ему урок, который Гунтрам никогда не забудет. «Амнезия — это один из симптомов чрезмерного потребления клоназепама, и не стоило его мешать с алкоголем. Понятия не имел, что он так чувствителен к нему, — размышлял Константин. — В любом случае он должен научиться вести себя, или будет еще хуже». — Он поцеловал меня, и мы заснули. Я сейчас вспомнил, мы занимались любовью прошлым вечером, но подробностей я не помню, — неуверенно проговорил Гунтрам, борясь с головной болью и ужасом. — Ты забыл, как проснулся посередине ночи, заперся в ванной и вскрыл вены? — ухмыльнулся Константин. — Я не мог этого сделать! — Факты говорят сами за себя. Твоя левая рука навсегда покалечена. Тебе каждый раз будет больно, когда ты попытаешься пошевелить пальцами, и никакой хирург этого не исправит. — Это неправда, — Гунтрам помотал головой и стиснул руку Масаева. — Скажите мне, что это неправда! — Ты точно это сделал, дитя. И я хочу знать почему. Думал, что так сможешь сбежать? Это наихудший способ самоубийства. — Нет! — Ты играл со мной! Сказал, что дашь мне шанс, и через два часа вскрыл вены! Ты дурачил меня, но теперь это закончится! Не жди больше поблажек! Я думал, что ты — особенный, но ты в точности как другие: маленький лжец, пытающийся что-нибудь от меня получить. Увидишь, как я поступаю с такими, как ты! — Нет, Константин. Я не лгал. Ты знаешь, что я не люблю тебя. Я только хотел попытаться, но из этого ничего не выйдет, — задыхаясь, сказал Гунтрам. — Пожалуйста, сэр. Мальчик запутался. Позвольте доктору поговорить с ним наедине, — настаивал Масаев, но попятился, когда Константин уставился на него темными глазами. Масаев с трудом сумел вытолкать его в коридор, где уже ждал доктор Свердлов. Он смотрел на них со страхом, плещущимся в его выпученных глазах. — Всё нормально? — прошептал он и съежился от тяжелого взгляда Константина. — Если позволите, я хотел бы осмотреть пациента. — Осматривайте, — рявкнул Константин. Свердлов поспешил в комнату. — Сэр, я все это время наблюдал за Гунтрамом, и он совершенно не похож на самоубийцу. Не думаю, что он лжет насчет потери памяти, — сказал Масаев. — Есть только один способ это проверить. Приведите эту шведскую мразь наверх. * * * Гунтрам, все еще пораженно косящийся на свою забинтованную руку, позволил Масаеву помочь ему надеть свежую рубашку. — Михаил, клянусь, я этого не делал, — в ужасе повторял он. — Вы должны мне поверить! Я не помню, как это случилось. Я очень расстроился из-за Конрада, но никогда бы не покончил с жизнью. — Я-то тебе верю, но вот господин Курагин хочет в этом убедиться, дитя. Соберись. Он ждет тебя снаружи, у реки. — Зачем? — воскликнул Гунтрам. — Я не знаю. Просто говори правду и не перечь ему. На кону стоит твоя жизнь. Опасаясь худшего, Гунтрам покорно последовал за Масаевым. Перед глазами стояла картина, как люди Константина избивают из-за него Сорена. Он охнул, когда увидел семерых охранников — двое из них держали сильно избитого человека, покрытого кровью. Константин стоял там же, и рядом с ним доктор. Гунтрам бессознательно попытался придвинуться ближе к Масаеву, но тот проигнорировал его. — Так что, Гунтрам, ты все еще утверждаешь, что ничего не делал? — вежливо спросил Константин. — Я порезал вены, но не знаю почему, Александр. Может, я слишком много выпил. — Три бокала шампанского, и у него уже провалы в памяти, — издевательски ухмыльнулся Константин, и окружавшие его охранники захохотали, как гиены. — Ты должен мне поверить! — крикнул Гунтрам и попытался шагнуть к Константину, но Масаев удержал его. — Неужели? Может, Линторфф достаточно слаб, чтобы верить в твою ложь, но я нет. — Это правда! — Хорошо, я верю тебе, — с издевкой сказал Константин. — Не будешь возражать, если мои люди немного попрактикуются с твоим телохранителем? — Оставьте его в покое! — закричал Гунтрам и сам услышал, как жалко это прозвучало. — Избейте меня, если надо! Он тут ни при чем! Ты обещал отпустить его! — Да, только это было до того, как ты порезал себя, и это засчитывается как попытка бегства. Грассов, можешь продолжать. Для начала сойдут зубы. Гунтрам не мог поверить, что Константин способен на такое зверство. Он дернулся вперед, но Масаев крепко его держал. — Ты не сделаешь этого! — Увы, мы не столь изобретательны, как Павичевич, правильно, Грассов? — небрежно спросил Константин у громадного мужчины, который беспечно поигрывал в руке плоскогубцами, производя самый ужасный звук, который только приходилось слышать Гунтраму. — Нет, босс. Этот ублюдочный серб совершенно сумасшедший, — сказал громила с сухой ухмылкой и выкрикнул несколько приказов на русском, после чего человек, державший Сорена, пнул его по икрам, принуждая упасть на колени, а другой грубо надавил на челюсть. — Так хорошо, босс? — спросил Грассов, ударив вырывающегося шведа в лицо, чтобы утихомирить. — Сплюнь кровь, идиот, а то задохнешься! Оставим это на потом. — Ты у нас специалист, Петр Иванович, — холодно ответил Константин. — Нет! — снова крикнул Гунтрам, но Константин не обратил на него внимания. — Пожалуйста, не надо!— взмолился он. — Ничто так не помогает получить желаемое, как хорошие манеры — так говорила мне моя мать, — иронично сказал Константин, и Грассов отпустил голову шведа, внимательно глядя на своего хозяина. — Пожалуйста, господин Курагин! Я виноват, — сквозь слезы сказал Гунтрам. — Ты веришь ему, Петр Иванович? — спросил Константин своего бандита. — Нет, босс, — пророкотал громила, надевая резиновые перчатки, с удовольствием наблюдая за напрасными попытками Гунтрама вырваться и его шокированным выдохом, когда он услышал, как он натягивает резину на пальцы. — Продолжай, — лаконично велел Константин, равнодушно наблюдая за происходящим. Он отступил назад, чтобы брызги крови не попачкали его брюки. «Вот что я больше всего ненавижу в таких делах — портить хорошие вещи из-за пленников. Они всегда ухитряются что-нибудь испачкать». Грассов наклонился над жертвой и с силой вставил плоскогубцы ему в рот, наугад выбирая зуб. Игнорируя вопли, отчасти заглушенные его ручищей, он продолжал тянуть и выкручивать зуб, чтобы его вытащить. Что-то тихо хрустнуло, и он поморщился — зуб сломался, и теперь не получится его вырвать. Грассов вынул щипцы изо рта и, ударив свою жертву по затылку, прорычал: — Сплюнь кровь в сторону от нас! Он повернулся к Константину и сокрушенно сказал, выглядя пристыженно и испуганно одновременно: — Немцы плохо заботятся о зубах, шеф. Он сломался. Простите. Гунтрам выл, как раненое животное, но мужчины не замечали его, посмеиваясь над неуклюжестью своего коллеги. — Надеюсь, со следующим тебе повезет больше, — угрожающе сказал Константин, и громила сглотнул, твердо намереваясь на этот раз хорошо выполнить свою задачу. Гунтрам хотел снова закричать, но Масаев грубо зажал ему рот рукой. — Тихо. Ты тут ничего не можешь сделать, — прошептал он. — Только еще больше его разозлишь, — он отнял руку, и Гунтрам послушался: он больше не вырывался, только плакал, уже не скрывая этого. В этот раз Грассов смотрел внимательней и выбрал зуб, который выглядел надежным. Он орудовал плоскогубцами, не обращая внимания на стоны жертвы. Короткий хруст, и он понял, что наконец достиг цели. В знак победы он продемонстрировал всем клещи с зажатым в них окровавленным зубом. — Мы уже думали, что придется тебе помогать, — ухмыльнулся один из охранников, равнодушно глядя, как швед почти захлебывается кровью, хлынувшей изо рта. Гунтрам снова стал вырываться из хватки Масаева, дыша неровно и с присвистом. Заметив это, Свердлов обеспокоенно бросился к нему. — Господин Курагин, у моего пациента гипервентиляция, и это плохо в его состоянии, — слабо запротестовал он. — Тогда дайте ему таблетку. Мы не уйдем отсюда, пока дело не разрешится к моему полному удовлетворению, — холодно сказал Константин, не обращая внимания на нездоровую бледность Гунтрама. — Скажи мне то, что я хочу знать, и мы закончим быстрее. Карпов сейчас займется его пальцами. Это его специализация, правильно? — Пожалуйста, Александр, прекрати все это. Я сделал так, потому что хотел сбежать! — Ты почти у цели, Гунтрам. Почти у цели, но это не тот ответ, которого я жду. Карпов, твоя очередь нас впечатлять. Думаю, тут подойдет секатор. Доктор закрыл глаза, не желая смотреть на то, что сейчас будет, но прерывистое дыхание мальчика заставило его снова открыть глаза, и он взволнованно взглянул на Масаева. — Не давайте ему на это смотреть, — шепнул Свердлов Масаеву, услышав, что Гунтрам задышал еще громче, уставившись на садовый секатор. — Пожалуйста, я больше никогда не сделаю этого снова! — прохрипел он, но Константин повернулся к нему спиной. — Радуйся, швед, что мы начали с левой руки — в точности как это сделал наш Гунтрам, — с расстановкой проговорил Константин, пристально глядя на Ларсена, готовясь насладиться моментом. Его решимость довести дело до конца не убавилась, хотя его всё больше беспокоило, как загнанно дышит Гунтрам. «Он должен понять, где его место, и неважно, насколько тяжело мне слушать, как он плачет». Доктор проверил Гунтраму пульс на сонной артерии и тихо выругался. Он пошарил в карманах, достал таблетку и заставил Гунтрама ее проглотить. — Пожалуйста, тебе это необходимо. Закрой глаза, — тихо сказал он и сделал несколько шагов назад, пытаясь повернуть ему голову. Но глаза Гунтрама словно приросли к неподвижной фигуре Сорена. Двое мужчин держали его, а Карпов схватил за левую руку, отдав предпочтение мизинцу. — Пожалуйста, не надо! — взмолился Гунтрам и зажмурился, услышав леденящий кровь вопль. Он рухнул на землю, и Свердлов метнулся к нему, чтобы проверить пульс на шее, но Гунтрам не двигался. — Остановитесь, сэр! Вы же не хотите его убить?! — крикнул Свердлов, достал из кармана шприц с пузырьком и быстро сделал укол в руку.— Он — сердечник, только что после операции! — Это его вина, что мы здесь, — холодно ответил Константин, глядя на неподвижное тело, лежащее на земле. — Поднимите его. Мы еще не закончили. Масаев и Свердлов с ужасом посмотрели на него, и врач попытался привести Гунтрама в сидячее положение, подпирая его своим телом. — Ну, Гунтрам, осталось еще девять пальцев. Нам продолжать? — Нет, — захрипел Гунтрам. — Я клянусь, что никогда больше не сделаю ничего подобного. У меня нет на это причин. Пожалуйста, прости меня. — Уже гораздо лучше. Кое-кому стоило лучше воспитывать тебя. Итак, я не хочу больше никаких драм и истерик. В следующий раз я найду более приятный способ поучить тебя: я прямо-таки жажду избавиться от тех двух мелких паразитов. — Нет, я буду слушаться, — как маленький ребенок пообещал Гунтрам. — Я буду делать всё, как ты скажешь. — Отлично. Смотри, как мы всё уладили, стоило лишь поговорить. — Да, Александр. — Хорошо. Отведите его в дом, Михаил Петрович. — Когда Гунтраму помогли встать на ноги, Репин добавил: — И, доктор, в следующий раз помните, что транквилизаторы и алкоголь плохо сочетаются. Провоцируют суицидальные наклонности и могут вызвать галлюцинации. — — — — — Примечания переводчика: * Гиповолемический шок — неотложное патологическое состояние, обусловленное быстрым уменьшением объёма циркулирующей крови. Проявляется снижением артериального давления, тахикардией, жаждой, тошнотой, головокружениями, предобморочными состояниями, потерей сознания и бледностью кожи. ** Психотический эпизод = реактивный психоз, общий термин, используемый для обозначения психоза, возникающего вследствие сильного давления окружающей среды и стрессов. ***Клоназепам — препарат с седативным, противосудорожным и противоэпилептическим действием. В сочетании с алкоголем провоцирует психомоторное возбуждение или агрессивное поведение, возможно состояние патологического опьянения.