Заместитель 2-3

4 ноября 2009 года Цюрих Входя в дом, Конрад приятно удивился, услышав звук детского смеха. Он отдал плащ с перчатками Дитеру, велел телохранителю отнести портфель в библиотеку и поднялся на второй этаж, прислушиваясь к топоту наверху. «Должно быть, сейчас Эберхард решает нелегкую задачу — как заставить детей надеть пижамы. Гунтрам сталкивался с той же проблемой». Когда он подошел к детскому крылу, смех стих. Из-за двери спальни пробивался свет. Конрад открыл дверь и увидел, что его сыновья уже в кроватях, а Эберхард читает им историю на ночь. — Добрый вечер, мой герцог, — Эберхард встал. — Добрый вечер. Кажется, я слышал шум. Проблемы? — Нет, ничего подобного. Просто ребята соревновались, кто быстрее окажется в кровати, сэр. — Очень хорошо. Спокойной ночи, — Конрад поцеловал очень серьезных мальчиков. — Не пожелает ли герцог немного задержаться и проверить школьные тетради? — не дав Конраду сбежать, спросил Эберхард. Конрад неверяще уставился на него. Эберхард вручил ему две тетради и удалился из комнаты. Чувствуя неловкость, Конрад сел на его место и открыл первую тетрадь под серьезными взглядами сыновей. Он пролистал страницы и заметил, что улучшения действительно есть и написано аккуратнее, чем раньше. — Очень хорошо, Карл, — невозмутимо похвалил сына Конрад. — Это тетрадь Клауса, — хихикнул Карл. — Моя другая. Конрад удивился, поскольку его старший не отличался многословием, и снова взглянул на обложку с именем. — Ты явно делаешь успехи, Клаус Мария. Стало гораздо лучше, чем раньше. — Да, папа. Эберхард сказал, что Гунтрам гордился бы мною. — Это верно, — Конрад почувствовал знакомый комок в горле, появлявшийся каждый раз, когда он слышал это имя. — Спокойной ночи, дети. Хороших снов. — Папа? — позвал Карл, прежде чем Конрад успел потушить свет. — Да, что такое? — Ты правда очень грустишь, что Гунтрама здесь нет? — спросил младший, и Конраду еще мучительней захотелось заплакать. — Мне очень грустно, что вы остались без него. — Ты все еще любишь его? — спросил Клаус. — Я люблю его так же сильно, как и прежде. — Эберхард сказал, что ты грустишь, потому что Гунтрама нет, и ты не знаешь, как показать нам, что ты нас очень любишь, — заявил Карл, и Конрад ошарашенно уставился на него. — Он сказал, что ты делаешь все возможное, чтобы вернуть Гунтрама домой. — Да, так оно и есть, и я вас обоих люблю, — печально сказал Конрад. — Я никогда не переставал любить Гунтрама. Он смысл моей жизни. Без него у меня никогда бы не было вас, а вы — моё благословение. — Ты заберешь его домой? — допытывался Карл, и Конрад автоматически ответил: — Как только найду его. — Он вернется к нам, — убежденно сказал Клаус. — Когда он вернется, ты должен извиниться за то, что не пускал нас к нему. — Не знаю, захочет ли он простить меня, — признался Конрад. — Я отвратительно с ним обошелся. — Гунтрам простит тебе всё, — сказал Карл. — Пожалуйста, забери его домой. Мы скучаем. — Можешь привезти его на Рождество, пап? Больше нам ничего не надо. — Клаус, мы используем все наши средства и возможности, но я не могу вам это обещать. Клянусь, что до последнего вздоха буду бороться за то, чтобы вы с ним снова увиделись. Клаус, а за ним и Карл, бросились к отцу на шею и поцеловали его. — Я верю тебе, — сказал Клаус. — Гунтрам вернется, и всё будет как раньше. — Это мое величайшее желание, сынок. — Мы тебе наговорили гадостей, — пробормотал Карл, уткнувшись лицом в пиджак Конрада. — На самом деле мы так не думаем. — Да, это правда, — Клаус подсел к отцу. — Эберхард объяснил, что ты очень расстроен и не знаешь, что делать. Он говорит, что мы должны быть мягче с тобой. В том, что случилось, ты не виноват, а виноваты плохие люди, которые забрали Гунтрама. Мы должны злиться на них, а не на тебя. Конрад онемел и не знал, что сказать, когда Клаус, оттолкнув Карла, забрался к нему на колени, поцеловал и прошептал: — Мы больше не будем тебя обижать, папа. Конрад подвинулся, чтобы Карлу тоже нашлось место у него на коленях, и поцеловал обоих сыновей. — Я понимаю, что это очень тяжело для вас, но мы должны быть сильными и держаться вместе, как хотел бы Гунтрам. Даже когда мы были в ссоре, он и слова не сказал против меня. — Он говорил, что мы должны любить и уважать тебя, потому что ты наш папа и желаешь нам добра, — печально сказал Карл, повторяя не раз слышанные слова. — Я обещаю вам, что сделаю всё возможное, чтобы вернуть его вам, — поклялся Конрад. Подхватив обоих сыновей, он осторожно положил каждого в свою кровать и поцеловал еще раз со словами: — Теперь спите, завтра вам в школу. Он подоткнул им одеяла, подобрал с полу игрушечного муравьеда и вернул его Карлу. Клаус в это время вытащил из-под подушки кашемировый шарф Гунтрама и стиснул его в кулачке. Конрад удивился, где мальчик его достал, но решил не заострять на этом внимание. 5 ноября 2009 года Нью-Йорк Большой лимузин ожидал его у выхода из аэропорта Ла-Гуардия. Последнее время Мишель Лакруа жил в постоянном ужасе, не зная, что с его сыном. Репин предал его. И не один раз, а дважды. Во-первых, кто-то предупредил Линторффа о засаде в Буэнос-Айресе, и герцог ускользнул из ловушки, в тот же день покинув страну. Через две недели был убит Чано. Мишель внимательно посмотрел на водителя, чтобы убедиться, что он прежний, и немедленно обругал себя: «Бога ради, это же человек Сибилл!» Он залез в салон и рухнул на сиденье. В голове постоянно крутилась одна и та же картина: коробка, которую ему доставили в офис, упакованная в подарочную обертку с большим багровым бантом, происхождение которой Табо и его люди так и не смогли выяснить. Мишель прикрыл глаза и в который раз увидел перед собой окровавленную пижамную куртку. Еще там была записка:

Отныне наше сотрудничество прекращается. Сделка расторгнута.

«Неужели мой Гунтрам мертв? Или это кровь Ларсена? Палец был его. Где он сейчас? «Репин бы не тронул его, он говорил, что Гунтрам для него незаменим и уникален. Он влюблен в него уже много лет». «Что, если Гунтрам защищался и Репин сгоряча убил его?» «Вдруг его сердце не выдержало?» Он не обращал внимания на высокие здания, мелькавшие за окном машины, прикидывая свои шансы. «Николя тоже мертв, но Линторфф до сих пор не предпринял ничего против меня. Складывается впечатление, что он игнорирует меня намеренно. Он серьезно потрепал нескольких человек из Ложи Николя, но тут обошлось без безумной жестокости. Ни одного серба на горизонте, и даже никакого давления на мою фирму. Ничего вообще, — эти мысли сводили его с ума. — Линторфф планирует что-то особенное для меня и Сибилл. Я должен перестать с ней общаться, пока он не пришел за ее головой». «Линторфф еще злее, чем раньше. Он безжалостно устранил большинство лидеров картеля вместе с их семьями и разделался с компаниями, принадлежавшими известным масонам, только потому что они масоны. Он словно раненое животное, слепо наносящее удары туда, куда может дотянуться». Автомобиль остановился у элегантного здания на Манхеттене, и швейцар, поклонившись, бросился открывать дверь. Горничная поздоровалась с ним и сразу же провела в гостиную. Мишель сел на светлый кожаный диван у окна, откуда открывался вид на парк. — Мишель, я так рада тебя видеть! — поприветствовала его Сибилл. Он поднялся, чтобы поцеловать ее в щеку. — Есть новости о Гунтраме? — с неподдельным беспокойством в ясных голубых глазах спросила она. — До сих пор ничего. Вообще ничего, — солгал Мишель, решив не рассказывать ей о кровавой посылке, полученной два дня назад. — Место, которое подготовил нам Иван Петров, оказалось пустым. Там никто не появлялся. — Тебе не следовало доверять этому человеку. — У меня не было выбора, Сибилл. Линторфф не желал отпускать Гунтрама. Даже после запретительного приказа. Думаешь, мальчик смог бы сесть на тот рейс в Брюссель? Да никогда! Ларсен сказал мне, что Хольгерсен получил четкий приказ держать Гунтрама в Буэнос-Айресе, и если понадобится, даже силой. — Надо было следовать моему плану. Гунтрам и Эберхард очень сблизились, и у них могло бы что-то получиться, Мишель. Эберхард идеально ему подходил: ровесник, с такими же взглядами на жизнь, оба тонкие артистические натуры. — И когда? Через год? Через два? Неужели ты думаешь, что Линторфф допустил бы это? Сибилл, эти люди, сопровождавшие Гунтрама, они не телохранители, они его тюремщики. Ларсен сказал мне, какая перед ним была поставлена задача. Держать Лорда Консорта «подальше от неприятностей». Гунтрам улицу не мог перейти без присмотра! Его единственный приятель в университете, и тот был внуком человека, который до сих пор должен Линторффу сотни миллионов! Второй мальчик, с которым Гунтраму дозволялось общаться, племянник Линторффа! Думаешь, он встречался с молодежью, ходил на вечеринки? Нет, никогда! Постоянно дома, а в театре или в кино в компании отморозков вроде Павичевича или Антонова! — взорвался Мишель. — Линторфф насиловал, избивал и чуть не убил моего сына — в точности так, как он поступал с Роже! Мне было невыносимо просить помощи у Репина, но он единственный человек, который мог противостоять Линторффу. Он любит моего сына с 2001 года, и я думал, что Гунтрам с ним поладит. Они были вместе в Париже, и Гунтрам ездил к нему в Россию! — Что насчет его денег? Нельзя их отследить? Ты же сам создавал ему компании, — Сибилл решила переключить внимание Мишеля — он все больше заводился, и она боялась, что он может решить больше с ней не видеться. Должно быть что-то, что она может ему предложить, чтобы отвлечь. — Я знаю людей, которые могут нам помочь. Тебе не нужен для этого Линторфф. — Всё исчезло в один миг четыре недели назад. У меня нет ресурсов, чтобы отследить транзакции, и я не хочу обращаться к друзьям — не желаю навлечь на них неприятности. Мне не стоило приходить сюда. Линторфф дышит мне в спину. Я чувствую это. — Ерунда, Мишель. Я не боюсь Линторффа. Одну игру я уже у него выиграла. — Это не изысканная юридическая игра, к которой ты привыкла. Это крестовый поход Ордена — как в старые времена. Я боюсь, что мы уже не можем контролировать то, что начали, и я опасаюсь за твою жизнь, мой друг. Вспомни участь, постигшую мою семью и тех, кто нас поддержал. — Мишель, единственное, что сейчас имеет значение, — как отыскать Гунтрама. Остальное неважно, — вздохнула Сибилл, пододвигаясь ближе. — Ты должен надавить на русских; этот Обломов может помочь. — Обломов будет мертв в ту минуту, когда Линторфф услышит, что тот помог Репину бежать! Обломов поддерживал нас, потому что это был самый простой путь для него получить абсолютный контроль над Москвой. Если он и знает, где скрывается Репин, то будет держать это при себе. — Угрожай ему, что разоблачишь его перед Линторффом! — И что потом? Линторфф убьет его, и всё. Неужели ты не понимаешь, что Репин оборвал связи даже с теми, кто помогал ему? Я понятия не имею, где он может держать Гунтрама. — Что насчет кузена Репина? Арсеньева? — С ним не поговоришь. Он в Смоленске и отказывается общаться. На команде, которую мы туда послали, можно поставить крест. Даже наемники Ордена не осмеливаются соваться на его территорию. Этот человек — жестокий убийца и садист, Сибилл. Репин как-то раз приказал убить женщину, любовник которой предал его. Репин и Арсеньев смотрели, как ей перерезали горло и вынули сердце на глазах у любовника. У Репина возникла идея заставить его съесть сердце любовницы перед тем, как его убьют, но этот человек отказался и сопротивлялся, как мог. Знаешь, что сделал Арсеньев? Он приготовил сердце и, попробовав его, заявил, что хорошо бы еще подсолить! Поэтому его и называют «мясником из Смоленска»! — Что мы будем делать? — ужаснувшись, прошептала она. — Не знаю, Сибилл. Ты должна держаться подальше от Европы. Линторфф, возможно, подозревает тебя, но он ничего не предпримет, поскольку сейчас ваши с ним интересы не пересекаются. Мы должны прекратить видеться. — Нет, Мишель. Я тебе нужна. — Я не буду втягивать тебя в то, что собираюсь сделать. Не уверен, что не стану следующей жертвой, поэтому ты должна держаться в стороне. Это только наше с Линторффом дело. — Нет, я была с тобой с самого начала, — твердо сказала она. — Вот поэтому сейчас наши пути расходятся. У меня нет другого выбора, придется сдаться ему и рассказать всё, что знаю. У него есть возможности для поисков Гунтрама. — Он убьет тебя! — Я намерен рискнуть. Не могу бросить моего единственного сына в беде, после того как сам втравил его в это, друг мой. Я могу дать тебе месяц, чтобы уладить дела, но выиграть для тебя больше времени у меня не получится. — Нет, я останусь с тобой. Ты — единственный мужчина в моей жизни, который был мне другом. — Сибилл, я любил Сесиль, и после ее смерти в моем сердце есть место только для Гунтрама. Я должен что-нибудь сделать для него, даже ценой собственной жизни. Единственное, чего я хочу, это чтобы у Гунтрама всё было хорошо. — Считаешь, вернуться к Линторффу — это наилучший вариант для него? А если он счастлив с этим Репиным? Об этом ты не думал? — Вряд ли. Если бы у них всё было нормально, Репин позволил бы нам поговорить и не скрывал, где его держит. — Возможно, Репин просто прячется после всего, что устроил Линторфф. Боится Линторффа, узнав, что тот сделал с Лучано и Николя. Не пори горячку, — взмолилась Сибилл. — Я боюсь, что Линторфф убьет тебя, как только увидит. — Сибилл, Репин предал нас! — воскликнул Мишель. — Он забрал Гунтрама и сдал Лучано и Николя Линторффу! Если бы я вовремя не оборвал все связи с ними и с масонами, сейчас бы тоже был мертв! — Ты не знаешь этого наверняка! Если бы Линторфф имел какие-нибудь доказательства твоих контактов с Ложей, он бы пришел за твоей головой, но он ничего не сделал! — Пока не сделал, Сибилл, только пока. У тебя есть месяц до того, как я поговорю с Линторффом. Отныне и дальше мы прекращаем любое общение между собой. Береги себя, мой друг. 16 ноября 2009 года «Почему он так много спит? Свердлов утверждает, что Гунтрам благополучно восстановился после кровопотери и у него нет анемии. Таблетки должны были снять боль, и он распрощался с любыми надеждами на Линторффа. Депрессия? Он всегда был подвержен депрессии, я давно его знаю. Эта дождливая погода кого угодно доконает, — Константин закрыл за собой дверь спальни Гунтрама и подошел к большой кровати, где тот крепко спал, хотя день уже близился к вечеру. — Он почти ничего не ел в обед, но всё утро работал. Ему надо заняться чем-нибудь еще». Константин сел на край постели, осторожно потряс Гунтрама за плечо и ласково погладил его светлые волосы, когда тот перевернулся, устраиваясь спать дальше. — Уже время пить чай, соня, — снова попытался разбудить его Константин. Гунтрам испуганно открыл глаза и потерянно заозирался, прежде чем сфокусировать взгляд на своем похитителе. — Сейчас встаю, Александр, — испуганно сказал он. — Не торопись, но вставай, ты уже много времени проспал. У тебя что-нибудь болит? — Нет, спасибо, — солгал Гунтрам и прикусил губу, чтобы не поежиться, когда Константин погладил его по щеке. Забывшись, он хотел сесть и оперся на левую ладонь. Острая вспышка боли прошила его руку от кончиков пальцев до плеча, и Гунтрам не смог сдержать стон. Он сел, прижал поврежденную руку к груди и закрыл глаза, стараясь не обращать внимания на мучительную боль, которая появлялась всякий раз, когда он разжимал пальцы или что-нибудь брал этой рукой. — Ангел, прими лекарства, которые советует доктор. Порванный нерв будет причинять тебе много боли. — Нет. Всё это случилось из-за таблеток. Я не буду их пить, — печально сказал Гунтрам. — Я не хотел, клянусь. «Я знаю, но лучше перестраховаться», — прикинул Константин. — Это не транквилизатор, всего лишь что-то вроде парацетамола, но немного сильнее. У него нет побочных эффектов, и он совершенно безопасен. Нет смысла терпеть боль. — Нет, спасибо, Александр. Я чувствую себя намного лучше, и обещаю, что наверстаю потерянное время. — Я знаю, мой ангел. А теперь одевайся и приходи ко мне в гостиную. Снаружи льет дождь, и нам придется оставаться в доме. — Как скажешь, Александр, — ответил Гунтрам, изучая носки ботинок Репина. Он облегченно выдохнул, когда остался в комнате один. Гунтрам прислонился к спинке кровати. «Почему я не мог сделать всё правильно? Я идиот, который даже покончить с жизнью не способен», —подумал он и спохватился, что время не стоит на месте. Гарантированный способ разозлить Репина — это заставить его ждать. «Мне нельзя опаздывать, иначе он отыграется на Сорене». Он откинул одеяло и торопливо встал с постели. Застегивание пуговиц на рубашке было нелегким и болезненным делом, но Гунтрам приноровился брать пуговицу большим и безымянным пальцем и правой рукой проталкивать ее в петельку. Хорошо, что из-за изнуряющей жары не нужно было надевать пиджак и галстук. Хотя Гунтрам долго спал, он до сих пор чувствовал усталость. Идя коридором, он смотрел на омываемые тропическим дождем цветы во внутреннем саду, крыша которого была открыта для того, чтобы растения могли получить воду и свежий воздух. Роскошные желтые орхидеи, свисавшие с невысокого деревца, приковали его внимание, и, любуясь ими, он потерял ощущение времени. — С тобой всё хорошо, Гунтрам? — обеспокоенно спросил Масаев, осторожно тронув его руку: мальчик все чаще и чаще впадает в эти странные трансы, словно забывая об окружающей действительности. — О, я опять? Сколько времени? — взволнованно спросил Гунтрам. — Мистер Курагин ждет тебя уже больше часа. Поторопись, — мягко сказал Масаев. «С тех пор как он пытался покончить с жизнью, он становится всё отстраненнее. Боюсь, что он снова попытается, и в этот раз лекарства будут ни при чем. Нужно что-то такое, что бы заняло и отвлекло его». Масаев посмотрел на удаляющуюся фигуру Гунтрама и вздохнул. «Какая жалость. Он самый лучший вариант из всех, что у нас были. Спокойный, беспроблемный. Нам следовало бы забрать его, когда он был совсем юн, из него можно было слепить прекрасного компаньона, но сейчас Гунтрам слишком взрослый, будет сопротивляться и может погибнуть. Самое большее, чего можно от него ожидать, — что он научится вести себя правильно, но это не то, чего хочет босс. Он хочет, чтобы Гунтрам любил его и ждал». * * * — Прошу прощения за опоздание, Александр, — пробормотал Гунтрам, подходя к большому дивану, где с книгой на коленях сидел Константин. — Снова грезил наяву? — спросил тот тоном, не предвещавшим Гунтраму ничего хорошего — он уже знал, что этот мягкий и вежливый голос означает реальные неприятности. «Как у Конрада — чем мягче он говорит, тем ближе буря. Во многих отношениях они довольно похожи». — Я засмотрелся на цветы и не заметил, как пролетело время, — виновато сказал Гунтрам. — Из-за дождя они выглядят совсем по-другому. — Ты, как обычно, словно с другой планеты, ангел, — вздохнул Константин, слегка успокаиваясь. — Иди сюда, посиди рядом, пока нам делают чай. Гунтрам послушался, ни словом, ни взглядом не показав, насколько он сам себе противен, что терпит, как Константин «элегантно» помыкает им. «Я жалок. Неудивительно, что Конрад устал от меня и выбрал Эберхарда. Он живет полноценной жизнью и не пресмыкается за таблетки, и наверняка на моем месте он знал бы, как правильно резать вены». — Не хочешь порисовать? — спросил его Константин, после того как Гунтрам десять минут молча предавался мрачным размышлениям. Гунтрам послушно взял блокнот со столика и принялся набрасывать контуры цветов и ветвей, которые только что видел. «Тихий, как котенок. Возможно, он наконец смирился с тем, что не сможет сбежать. Ему нужен малыш, чтобы выйти из депрессии. По крайней мере, он прекратил воевать со мной, и это очень хорошо. Хотя я ненавижу такие методы, боль хорошо на него подействовала, теперь он трезво осознает свои шансы. А руку можно будет через несколько лет вылечить, Свердлов уверяет, что это возможно». Константин осторожно наблюдал, как Гунтрам согнулся, удобнее перехватил блокнот и погрузился в работу, снова ничего не замечая вокруг. Левой рукой он придерживал бумагу, и Константин загляделся на изящные и ловкие движения правой руки, из-под которой на бумаге появился пучок переплетенных орхидей. «Даже с больной рукой он рисует лучше, чем раньше. Он наконец творит, а не копирует с натуры. Он всегда был способен поймать душу изображаемого предмета, но сейчас его рисунки живут собственной жизнью. Он мог бы многому научиться, живя со мной, если бы не вмешался Линторфф. Он всё испортил! Гунтрам при нем был не более чем нянькой и постельной грелкой, хотя он мог бы стать более великим, чем Миро или Пикассо». Дворецкий принес поднос с самоваром, но Гунтрам его не заметил, равно как и горничную, поставившую на стол блюдо с сандвичами и небольшим кексом. Константин тронул Гунтрама за плечо, когда дворецкий разлил по чашкам дымящийся чай. — Съешь сандвич, дорогой, — попросил он и протянул блюдо таким образом, чтобы у Гунтрама не осталось сомнений, что он должен взять один. — Спасибо, — тихо сказал Гунтрам и отложил блокнот, с трудом взяв его левой рукой, поскольку правая была занята бутербродом. — Цветы очень хороши, — попытался начать разговор Константин, но Гунтрам лишь нервно ему улыбнулся. — Ты что-нибудь будешь с ними делать? — Не знаю. Это просто набросок, и доктор Свердлов не разрешает мне писать маслом, пока рука не станет лучше. — Это карандашный рисунок весьма недурен и так. Не задумывался о том, чтобы сделать акварельную серию здешних растений и птиц? Помню, ты очень хорошо владел этой техникой. Первыми твоими работами, которые я увидел, были акварели. Гунтрам нервно сглотнул при упоминании о прошлом и уставился в свою чашку. — Я не знаю, но если хочешь, могу попробовать, Александр. — Да, тебе стоит это сделать. Не хочешь кусочек кекса? Он похож на тот, который мы ели на твой день рождения, — сказал Константин ровным голосом, внимательно наблюдая за реакцией Гунтрама. — Ты очень внимателен, спасибо, — у Гунтрама пересохло горло, и его затошнило. — Повар уменьшил количество сахара. Почему бы тебе не попробовать? — Константин наклонился, отрезал ломтик и серебряной лопаткой положил на блюдце. Он не собирался ждать ответа, так как хорошо понимал, что Гунтрам не осмелится ослушаться прямого приказа. «Давно надо было спустить шкуру с этого шведа». Слегка подрагивающими руками Гунтрам взял кусок кекса и поморщился, когда от соприкосновения с холодным фарфором его руку прострелило болью. Он перетерпел и нерешительно откусил кусочек. — Доктор Свердлов сказал, что твоя рука стала лучше. Он снял швы несколько дней назад, ведь так? — Да, пять дней назад, Александр. — Тогда сегодня ты можешь переехать обратно в мою спальню. — Гунтрам побледнел и испуганно взглянул на Константина. — Мне очень понравилось то, что у нас было в твой день рождения, ангел. — Боюсь, пока я на такое не способен, — пробормотал Гунтрам. — Нет, конечно, нет. Никакого секса в отместку, дикого и разнузданного. Иногда приятно попробовать что-то новое, но мне больше нравится твой застенчивый и мягкий стиль. Он очень освежает и бодрит. Гунтрам только глядел на него больными глазами; пытка, которой он боялся все эти дни, грозила повториться. — Я не уверен, что смогу что-то такое еще раз. Я тогда был пьян и в каком-то смысле использовал тебя, чтобы отомстить Конраду. — Я вовсе не жалуюсь, ангел. Абсолютно нет. Но мне нравились и наши предыдущие опыты, так что мы должны их возобновить. Секс — это хорошая вещь, и нам ни к чему позволять такой мелочи, как новое романтическое увлечение Линторффа, влиять на нашу жизнь, — Константин наслаждался болью в глазах Гунтрама. — Семья есть семья, ангел, и хотя твой кузен — лишь жалкое подобие тебя, не могу отрицать, что Линторфф проявляет изысканный вкус при выборе любовников. — Эберхард никогда бы так со мной не поступил! — Почему? Вы такие близкие друзья? Как братья? — Нет, — прошептал Гунтрам, мгновенно растеряв запал. — Разве он не свободен? Или предпочитает женщин? — Он потерял любимого в автокатастрофе некоторое время назад, — тихо сказал Гунтрам. — Два вдовца, утешающих друг друга… Может, это сработает, может быть, нет. Кто знает… В любом случае это больше не твоя проблема. Линторфф не первый раз ищет кого-то на стороне, правильно? — Да. — Ты был совершенно потерян, когда я говорил с тобой во Флоренции, и я очень тревожился за тебя. Твоя верность необыкновенна, и Линторфф совершенно ее не заслуживает. — Мы никогда с тобой не встречались во Флоренции! — Твоя наблюдательность, мой ангел, как всегда, оставляет желать лучшего. Это был я, на набережной Арно, и я тебе тогда еще сказал, что он найдет другого быстрее, чем ты думаешь. Помнишь? Сколько потребовалось времени, чтобы твой кузен к нему переехал? — Два месяца, — с горечью ответил Гунтрам. — Откуда ты знал? — Дай-ка подумать… Мы с Конрадом знаем друг друга с… с 1986 года, да, правильно, а ты — с 2002. Я, в отличие от тебя, только сторонний наблюдатель. Мы с ним неплохо поохотились в начале девяностых. О человеке, с которым ты разделил такие приключения, обычно знаешь немало. У нас даже было что-то вроде игры, — звучит немного по-детски, знаю — мы держали пари, кто первый добьется человека, о котором мы заранее договаривались. Признаюсь, мы даже вели подсчет очков. Кроме этого, у нас были прочные деловые отношения, и мы уважали интересы друг друга, пока он не решил украсть тебя. Я сильно разозлился, и в тот год мы много раз ссорились из-за тебя. — Да он тебя не знал до того проклятого аукциона! — Он так тебе сказал? Какое наглое вранье! — засмеялся Константин. — Он был зол, потому что я близко к тебе подобрался, но он давно знал о моих намерениях. Когда Линторфф забрал тебя в Венеции, я подумал, что это просто мимолетная прихоть — получить красивого девственника себе в постель, потому что ты вообще не в его вкусе. Когда ты вернулся в Буэнос-Айрес, я решил, что ты ему надоел, но тебя охраняли пятеро его людей. Приблизиться к тебе было совершенно невозможно! Подозреваю, что он даже поставил прослушку тебе в квартиру. Гунтрам побледнел, но промолчал, слушая дальше. — Ты порвал с ним, но меньше чем через две недели он приехал и практически запихнул тебя в свой самолет. Я тогда сказал себе, что у Линторффа кризис среднего возраста и он выбросит тебя, когда наиграется. Вспомни бедную Стефанию — ей дали отставку меньше чем через неделю после того, как ты переехал в Цюрих, и это после десяти лет преданной службы! — Что? Она была знаменитой телеведущей! Конрад познакомился с ней в 2006 году! На благотворительном приеме! — Это он сказал? И ты ему поверил? Ты нечто, Гунтрам! — фыркнул Константин. — Мисс Барберини и Линторфф вместе с 1993 или с 1994 года. Она была его официальной любовницей, он навещал ее раз или два в месяц и брал с собой на приемы, когда ему нужен был эскорт, — с особым ударением на слове «эскорт» сказал Константин. — Когда он решил сойтись с тобой, он отправил ее в отставку, щедро отблагодарив: огромная квартира в Риме и продюсирование этого дурацкого шоу, которое сделало ее по-настоящему знаменитой. Думаю, что там еще было что-то типа содержания — десять-пятнадцать тысяч евро в месяц, чтобы она держала рот закрытым и не приближалась к тебе. — Нет, она ничего о нас не знала. — Гунтрам, ты не очень хорошо выполнял свои договоренности с Линторффом, и если она получила работу жены, он должен был установить ей условия. Разве он не выкинул ее, как только она стала ему бесполезна, потому что ты вернулся? — Почему он платил ей так много, когда мы были вместе? Я и так знал, что он не святой. — Чтобы было кому греть его постель? Линторфф трахал каждую женщину, которой удалось привлечь его внимание, и были периоды, когда ты болел, и ему приходилось уезжать, чтобы компенсировать то, что он не получал дома. Мужчины — прирожденные охотники. Ты, ангел, исключение из правил. — На содержание наших мальчиков он выдавал четыре тысячи евро в месяц, — расстроено пробормотал Гунтрам. «Конрад и Стефания вместе с 1993 года? Всё это время? Почему она согласилась быть частью его игры? Хотела избавиться от него? Не она ли ответственна за те ужасные фотографии? Конрад убил бы меня без всяких сожалений, и она получила бы все деньги», — Гунтрам поежился, осознав, что был в настоящей опасности, даже не подозревая об этом. — Всего-то? Дорогой мой, тебе следовало продавать себя гораздо дороже, но мы оба знаем, что это не твой случай. В Смоленске ты практически прятался в углу и всех сторонился. — В Смоленске? Ты там был? — растерянно спросил Гунтрам. — На ужине. Ты не помнишь меня? Я целый вечер смотрел на тебя, и ты ужасно смущался и избегал зрительного контакта со мной. Мне это напомнило те времена, когда я пытался заговорить с тобой на дне рождении матери твоего друга, в Аргентине. Я глядел на тебя весь вечер, понимая, что встреча с тобой — самое чудесное событие в моей жизни. Я никогда не обидел бы тебя и не предал бы со второразрядной потаскушкой и жиголо, как это делал Линторфф. — Конрад не предавал меня, — запротестовал Гунтрам, но слова умерли у него на губах, когда он понял, как фальшиво они звучат. — Он любит меня. — Может быть, но ты его бросил, помнишь? Единственное, чего я хочу, — получить возможность доказать тебе свою любовь. Я терпеливо ждал все эти годы и никогда не вмешивался в твою жизнь, — проговорил Константин, обняв Гунтрама за талию и притягивая его ближе. — Я был самым счастливым человеком на свете, когда на свой день рождения ты дал мне такую возможность. Но внезапно ты решил убить себя. Можешь ли ты представить, что я почувствовал, когда увидел тебя лежащим без сознания в луже крови? — Константин, я… — начал было Гунтрам, но Репин не дал ему ничего сказать, приложив пальцы к его губам. — Почему ты так предан ему, ведь он обижал и предавал тебя всеми возможными способами? Просто скажи почему. — Не знаю, — серьезно ответил Гунтрам, но не смог добавить «Я люблю его». — Я не знаю, люблю ли его вообще, после того, как он отобрал у меня детей и поселил у себя моего кузена, — признался он. — Но угрожать моим детям — это слишком, Александр! Как я могу любить тебя после этого? — Они не твои, ангел, и разве я их тронул хоть пальцем? Это не я уволил всех твоих друзей и выгнал тебя из квартиры, чтобы вернуть в свою постель! Я никогда не лгал и не обманывал тебя. Вспомни, кто рассказал тебе правду об Ордене. — Ты собирался похитить меня в Венеции и сделал это в Лондоне и в Буэнос-Айресе. И здесь я твой пленник! — горячо возразил Гунтрам. — Ты — мой гость, и я никогда не обращался с тобой как с пленником. Где ты находишься, мне сообщил Мишель Лакруа, и он же устроил все, чтобы забрать тебя у Линторффа. Он рассказал мне историю твоего дяди и Конрада довольно подробно. Очень похоже, что Лакруа был свидетелем тех давних событий — когда убили твою семью. Линторфф основательно промыл тебе мозги, и единственным способом разорвать порочный круг было забрать тебя у него! Лакруа рассказал мне о связи Линторффа с твоим дядей и о соглашении, которое твой отец заключил с Линторффом. Это произошло в 2003 году, и я поверить не мог, что ты ничего об этом не знаешь! Вспомни, Лакруа пытался вытащить тебя из Ордена, нашел для тебя работу в Латинской Америке у той женщины. Он всегда был на твоей стороне, ничего не прося взамен. Этот человек очень о тебе заботился, он обратился ко мне за помощью. Всё, что я знаю, я знаю от него. Ты здесь, со мной, только благодаря Мишелю Лакруа. — Но зачем ему это? — тоскливо спросил Гунтрам. — Он меня совсем не знает! — Может быть, — протянул Константин. — Он мой родственник? – ужасное подозрение сдавило Гунтраму сердце. — Возможно, но он мне ничего подобного не говорил, — пожал плечами Константин. — Но это могло бы объяснить его интерес к тебе. — У тебя есть его фотография? — Возможно. Гунтрам поглядел в темные глаза, пристально наблюдающие за ним, и сглотнул, решаясь. — Ты не мог бы мне ее показать? — спросил он самым вежливым и милым тоном, надеясь понизить цену, которую запросит Константин. — Мне нужно посмотреть у себя в бумагах, но, думаю, вряд ли там есть больше одной. Лакруа не часто появляется на публике. — Пожалуйста, Константин. Мне нужно знать. Прошу тебя. Вся моя жизнь была ложью, хоть ты мне не лги, — с отчаянием сказал он. — Я этого не выдержу. Константин молча поднялся с дивана и пошел к себе в кабинет. Он набрал код сейфа, где лежала папка, содержащая все сведения на Мишеля Лакруа, которые он собрал за эти годы. Константин положил ее на стол, пролистал и нашел фотографию, на котором был изображен Лакруа и еще два юриста, выходящие из известного ресторана. «Несомненно, сходство очень заметно», — подумал он и включил компьютер, чтобы проверить почту. «Гунтраму нужно чуть-чуть подумать самому. Чтобы получить хорошее рагу, надо сначала как следует потомить мясо». * * * Гунтрам долго сидел в гостиной один. Он не осмелился уйти, поскольку ему никто не разрешал, а последствия его «непослушания» всегда плачевно сказывались на ком-нибудь другом. Вид джунглей за окном угнетал и усиливал желание сбежать. Чтобы отвлечься, он пытался что-то рисовать в блокноте, потом наблюдал за котом, клянчившим у него кусочек бутерброда. Горничная молча забрала посуду, оставив блюдо с сандвичами — она знала, что кот вернется просить добавки. Она с сочувствием взглянула на молчаливую фигуру. «Тебе стоило лучше выбирать бойфренда, парень, — подумала она. — Мистер Курагин хорошо платит, но человек он не больно хороший». Гунтрам не обратил внимания на молодую женщину, собиравшую посуду на поднос. «Что, если он мой родственник? Кто-то из семьи Гуттенберг-Заксенов? Нет, они никогда не были богаты и не поддерживали отношения с де Лилями. Кто-нибудь из де Лилей? Брат моего деда? Не знаю, есть ли у меня кузены с той стороны. Вообще ничего о них не знаю. Зачем бы Лакруа мне помогать? Почему он обратился к Константину за помощью? Обычно люди не прибегают к помощи бандитов. Откуда он мог знать, кто такой Константин на самом деле? Как он узнал, что Константин с Конрадом соперничают из-за меня? Кот стал тереться о ноги Гунтрама и мурлыкать. Устав ждать, когда хозяин обратит на него внимание, Саша запрыгнул ему на колени. Очень осторожно, не касаясь левой, всё еще перевязанной руки, зверек устроился на коленях и замурлыкал еще громче. Гунтрам удивленно взглянул на него, отломил следующий кусочек сандвича и скормил Саше, чтобы тот унялся. Он был рад отвлечься на кота, потому что все больше и больше нервничал. Он вспомнил легкость, которую всегда чувствовал, общаясь с Лакруа. Именно поэтому он проникся к старому юристу доверием и разговаривал с ним как с отцом, и сейчас Гунтрама это пугало — Лакруа определенно что-то скрывал. «Нет, этого не может быть. Его голос так похож на голос папы, но папа мертв. Он бы не стал лгать мне и не обрек бы меня на двадцать лет мучений». «Почему Лакруа избегал личных встреч со мной? Почему отклонял приглашения пообедать?» Он почувствовал зарождение знакомой боли в груди и снова сунул кусочек довольно замурчавшему коту. — Если ты и дальше будешь так кормить животное, оно станет первым в истории котом с диабетом, — насмешливо сказал Константин. — Это сибирский кот, а не мангуст. Гунтрам быстро извинился и вернул кусок сандвича на тарелку, а кот решил уйти, зная, что большой человек не так дружелюбен, как хозяин. Константин с улыбкой смотрел, как животное бесшумно и с достоинством удаляется. «Он знает, когда проиграл. Всё же Саша — дальний родственник льва». Его взгляд упал на взволнованно дышащего Гунтрама, и на одну короткую секунду Константину стало его жалко; он засомневался, отдавать ли ему папку. «Хватит. С этим нужно покончить раз и навсегда. Чем дольше я тяну, тем дольше он упирается». — Не хочешь принять лекарства, Гунтрам? Выглядишь не очень хорошо, — мягко спросил он. — Пожалуйста, позволь мне посмотреть. — Сначала таблетки. Лучше прими сейчас одну, потом не понадобится, — настаивал Константин, и по его тону Гунтрам понял, что сейчас тот случай, когда нельзя ответить «нет». Он достал коробочку из кармана брюк и, не запивая, проглотил белую таблетку. — Ты понимаешь русские буквы? — Алексей немного научил меня, — сглотнул Гунтрам. — Подписи под фотографиями сделаны на русском. Мы предпочитаем передавать имена и фамилии фонетически, — Константин вручил ему папку с короткой сочувственной улыбкой. — Не имеет значения, если он — тот, кто я думаю, — прошептал Гунтрам и взял в руки папку, этот «ящик Пандоры». Словно в трансе он открыл ее и пролистал несколько страниц на русском, ничего не понимая, останавливаясь лишь там, где были фотографии. Его сердце замерло, когда он увидел изображение трех мужчин, стоящих у ресторана — он узнал лица Николя и Лучано. Третий мужчина, справа, был Гунтраму очень знаком и вызвал в памяти образ отца, только гораздо моложе. Гунтрам очень медленно читал русскую подпись, пока не дошел до фамилии «Лакруа» (в оригинале написано по-русски «Лакруа». — Прим. пер.). Он обвел пальцами лицо мужчины на фотографии и закрыл глаза в надежде, что это всего лишь дурной сон. — Это снято в Париже, в 2008 году, — пояснил Константин. — Ты в порядке? — Il est mon père (это мой отец — фр.), — пробормотал Гунтрам и открыл глаза, чтобы снова взглянуть на фотографию. — Он в точности такой, каким я его помню. Он был красивым мужчиной, и в Буэнос-Айресе женщины всегда обращали на него внимание, когда он водил меня в кафе поесть мороженого. Знаешь, в детстве я любил клубничное, но когда он ушел, я перестал его есть и переключился на шоколадное, — пробубнил он и прикусил губу, чтобы не разрыдаться. — Мы с ним еще обычно заказывали яблочный пирог. — Гунтрам… — Как правило, он приезжал раз в месяц и брал меня в парк или в другое интересное место, вроде зоосада, — он отстраненно продолжал свой рассказ, утонув в обрушившейся на него лавине воспоминаний. — Он до сих пор держит осанку, и поэтому кажется, что он выше, чем на самом деле. Сейчас он седой, хотя раньше у него были темные, как смоль, волосы. — Ангел, пожалуй, тебе стоит немного отдохнуть. — Нет, со мной все в абсолютном порядке. Мне следовало бы уже привыкнуть. Я всего лишь славный и глупый Гунтрам, которого можно таскать туда-сюда, как заблагорассудится, лгать ему и, когда хочется, трахать. С ним просто надо быть милым и немного похвалить, после того как закончишь. Как ты и сказал, Константин, я бы долго не продержался в проституции. Даже собственный отец поимел меня забесплатно. — Гунтрам, прекращай это. Ступай в постель и поспи немного. — Нет, зачем. Все просто прекрасно. Мой собственный отец кончает жизнь самоубийством, но перед тем отдает меня на замену дяди. Через двадцать лет он возвращается в мою жизнь и пишет извинительное письмо, в котором говорит, что не имел такого намерения и что я должен бросить Конрада. Это не срабатывает, и он вручает меня следующему покупателю. А у тебя чего он потребовал, Константин? Конраду пришлось отпустить его, и, похоже, отец прекрасно провел следующие двадцать лет, пока я тонул в дерьме, загибался от одиночества, винил себя в его смерти и тосковал. — Пойдем, я отведу тебя в спальню. — Говорю же, я в порядке! Я принял таблетку, помнишь? Так что прямо сейчас не помру. Надо сказать, ты заключил паршивую сделку. Тебе стоит подумать о том, чтобы вчинить ему иск за продажу некачественного товара. Но мой папа очень хороший юрист и способен отсудить с тебя денег за плохое обращение или еще за что-нибудь. Уж он-то придумает, — истерично рассмеялся Гунтрам. — Конечно, придется еще поискать суд, который возьмется решать спор между двумя «живыми мертвецами» вроде вас с отцом, но должен же где-нибудь быть такой. — Гунтрам, успокойся, пожалуйста. Мы не знаем точно, действительно ли этот Лакруа — Жером де Лиль. — А я должен возвращать ему титул? — неожиданно спросил Гунтрам, и Константин ошарашенно уставился на него. — Гребаного виконта? — Не думаю, — Константин забеспокоился: Гунтрам реагировал совсем не так, как ожидалось. — Это хорошо. А то я уже начал входить во вкус. «Виконт» звучит внушительно, когда нужен свободный столик в ресторане, а ты забыл забронировать заранее. — Я зову Свердлова. Константин поднялся с дивана, но, к его удивлению, Гунтрам вцепился ему в руку железной хваткой, весьма болезненной. «Где он этому научился?» — Не стоит беспокоить доктора. Разве не этого ты добивался? Чтобы я осознал, что Конрад лгал мне, мой собственный отец обманывал меня, а ты единственный, кто был честен со мной? — спросил он с фальшивой улыбкой. — Вот, это сработало. — Гунтрам, тебе неизвестно, что за причины у него были так поступить. Его разыскивал Орден. Вспомни, что Линторфф сделал с твоей семьей! — начал защищать Лакруа Константин. «Слишком много правды для него губительно. Он живет в собственном мире, и я не должен разрушать этот мир. Без него не будет и Гунтрама». — Точно. Ты прав, Константин. На минуту я и забыл, что любовь всей моей жизни — псих и садист. Но он великолепен в постели, — с натянутой улыбкой проговорил Гунтрам. — Хватит! — Ты тоже неплох. Не ревнуй, — хихикнул Гунтрам. — Но может, это потому, что я спал только с вами двумя. Если все подряд имеют меня, мне тоже стоит начать трахаться налево и направо. — Довольно, Гунтрам. Сейчас же иди в постель! — угрожающе сказал Константин. — Ты знаешь, как я любил своего papa? Когда это случилось, я словно сам умер. Мне было девять, им пришлось поместить меня в школьный лазарет и накачать седативами, потому что у меня случилась истерика из-за того, что пропала коробка карандашей, которую он мне подарил. Я так никогда ее и не нашел. Школьному мозгоправу — ну сами они предпочитают называться психологами — пришлось прибегнуть к лекарствам, когда я начал биться головой о стену и он не смог меня остановить. Я стал официальным школьным сумасшедшим. Интересно, потребовал ли директор возмещения за испачканную кровью стену? Константин высвободил руку из захвата, становящегося все более крепким, и жестко сдернул Гунтрама с дивана. — Ты сейчас идешь в постель, и доктор тебе чего-нибудь даст. — Разве это не испортит тебе вечер? Трахать бесчувственный труп не очень-то весело, — съязвил Гунтрам, но Константин проигнорировал издевку и потащил безостановочно болтающего Гунтрама в свою спальню. Там он толкнул его на постель, и Гунтрам упал, как подкошенный, не прекращая при этом говорить. Его разговорчивость все больше и больше пугала Константина. — Нельзя отрицать, что мой отец — настоящая акула в бизнесе. Константин, тебе стоит подумать о том, чтобы нанять его. Ох, извини, ты сейчас Александр. Вообрази, в его распоряжении была всего одна шлюха, и он заработал на ней несколько миллионов. Это в Древнем Риме дети безраздельно принадлежали отцу, и он мог делать с ними всё, что пожелает? Даже трахать, если захочет? — спросил Гунтрам, но Константин поспешил выйти из комнаты, не желая больше всё это слушать. — Мой папочка может повысить твой доход на тридцать процентов! — крикнул ему в спину Гунтрам, и Константин прикрыл глаза, в ужасе понимая, что Гунтрам не в себе и, это, возможно, навсегда. * * * Доктор Свердлов вошел в спальню с медицинским саквояжем и сел рядом с Гунтрамом, который до сих пор что-то говорил. Он обменялся короткими взглядами с Константином и Масаевым и спросил: — Гунтрам, ты знаешь, где находишься? — Нет, не знаю. Никто не потрудился сказать мне, как называются эти джунгли, но я понимаю, что меня окружает. — Мы беспокоимся о тебе. Ты разговаривал больше часа подряд, и мне бы хотелось осмотреть тебя, если не возражаешь. — Возражаю. Если у меня случится сердечный приступ, это моя проблема, разве не так? Вы всегда можете выбросить тело зверям или в реку, если лень будет идти в лес, — с сияющей улыбкой отвечал Гунтрам. — Пока я твой врач, у тебя не будет сердечного приступа. Почему ты так нервничаешь? — Ничего подобного. Просто кое-что вспомнил, например, как в пятилетнем возрасте ездил с отцом на море. Это было очень красивое место, но названия я не помню. Я тогда первый раз увидел морского льва. Он такой огромный! Или это был морж? Не знаю, я всегда их путаю, но это не страшно, да? — Нет, конечно, нет, — сказал Свердлов и взял Гунтрама за руку, чтобы проверить пульс. — В Аргентине водятся морские львы? — Или моржи. Это был небольшой городок на заливе. Я вовсе не нервничаю. — Твой пульс говорит об обратном. Я дам тебе успокаивающее, и потом поговорим. — Я не хочу его принимать. — Это для твоего же добра, поверь мне, — мягко ответил Свердлов и, порывшись в саквояже, достал флакончик и приготовил инъекцию. — Это просто укол, Гунтрам. Он и боль в руке снимет. — Колите его себе, — Гунтрам широко улыбнулся. — Не упрямься, дитя, — проворчал Свердлов. — Дай мне свою руку. — Нет. Я сказал, что мне это не нужно. — Гунтрам! — прорычал Константин и подошел ближе, чтобы обездвижить мальчишку, если понадобится. — Это очень простое слово, даже ты способен его понять, Александр. Нет, — сладко сказал Гунтрам. Константин метнулся вперед, чтобы схватить его, но Гунтрам среагировал мгновенно: ударил Константина в грудь, выбив из него дух, с легкостью сбросил его на пол, запрыгнул сверху и еще раз ударил по лицу. Натренированный Масаев автоматически бросился на Гунтрама, схватил и оттащил от босса; ему потребовалось усилие, чтобы скрутить его. Оправившись от шока, Константин помог ему держать яростно вырывающегося Гунтрама. — Сделайте же что-нибудь, доктор! — заорал он, и изумленный врач наклонился над Гунтрамом, чтобы ввести лекарство. Гунтрам переключил свой гнев на Масаева и едва не укусил его, но тот ожидал чего-то такого и избежал укуса, вздернув руки Гунтрама над его головой. Гунтрам взвизгнул от боли, когда его левую руку грубо вывернули. Константин с ненавистью взглянул на Масаева, но продолжал держать Гунтрама, пока его рывки не ослабли, а тело не обмякло. — Помоги мне уложить его в постель, — прорычал он. Масаев подхватил Гунтрама за плечи, а Константин — за ноги. — Проверьте его снова, доктор, — велел Константин и увидел, с каким ужасом смотрит на него Гунтрам. — Он в порядке, но проспит до утра, — сказал Свердлов и убрал стетоскоп в саквояж, желая поскорее отсюда убраться. — Я вколол ему мягкое успокаивающее. — Очень хорошо, — сказал Константин, глядя, как Гунтрам борется со сном. Когда Масаев и Свердлов вышли из комнаты, закрыв за собой дверь, он сел на край кровати и погладил Гунтрама по голове, убрав светлую прядь со лба. — Я могу что-нибудь для тебя сделать, ангел? — спросил он Гунтрама, всё еще тяжело дышащего после проигранной схватки. — Сожги этого гребаного медведя! — пробормотал тот, проваливаясь в искусственный сон.