Заместитель 2-3

17 ноября 2009 года Проворочавшись всю ночь, Гунтрам очнулся, едва за окном забрезжил рассвет. Он повернулся и застонал, потревожив больную руку. — Что такое? — с беспокойством спросил Константин, сидевший на другой стороне постели. Гунтрам на секунду удивился, что одет в пижаму, а потом вспомнил кошмарные подробности предыдущего вечера. — Всё в порядке, я просто задел руку, — тоскливо сказал он. — Как ты сегодня себя чувствуешь? — Спасибо, всё хорошо. — Это вряд ли. Могу я что-нибудь для тебя сделать, Гунтрам? — А что ты можешь сделать? Накачивать меня наркотиками, пока я не умру, или пристрелить моего ублюдка-отца? — Гунтрам, я не хочу смотреть, как ты мучаешься. Возможно, его поведению есть объяснение. Ты уверен, что этот человек — твой отец? Ты же видел его могилу в Париже. — Да я и твою видел. В Смоленске. Почему ты его защищаешь? — Потому что не хочу, чтобы ты из-за этого сломался, — искренне ответил Константин. — Не могу поверить, что человек, которого я так сильно любил, мог так со мной поступить. Все, кого я люблю, оказываются чудовищами. Должно быть, я настоящий идиот. — Нет, ты не идиот. Просто ты видишь в нас то, чего не видят другие. Я хочу стать лучше для тебя. — Это похоже на реплику из какой-нибудь мелодрамы. — Возможно, но, тем не менее, это правда. — Хорошо, Александр, — не стал спорить Гунтрам и, перевернувшись на другой бок, уставился в окно, надеясь увидеть там что-нибудь, что отвлечет его от горестных размышлений. Сильная рука обвилась вокруг его талии, и Гунтрам закрыл глаза, решив не обращать внимания, но Константин прижался к нему всем телом и поцеловал в щеку. — Я люблю тебя и желаю добра… Для меня в целом мире нет никого важнее тебя. — Оказывается, я всю жизнь жил во лжи. Почему отец так со мной поступил? Почему не взял с собой? Не любил меня? — Он любил тебя, как отцы любят своих детей. У меня тоже четверо детей, и расстаться с ними было очень тяжело, но это ради их блага. Теперь они смогут жить спокойно, не опасаясь за свою жизнь. Всё, что я им оставил, абсолютно легально и чисто. Это лучший подарок, который я мог им сделать. Какой отец хотел бы, чтобы его дети постоянно подвергались опасности из-за того, кто он есть, рискуя быть замученными или убитыми? Чтобы его дети были пленниками в собственном доме, чтобы не имели возможности посидеть спокойно в ресторане одни, без охраны? — Даже Ольга признавала, что ты — хороший отец. — Кто знает, при каких обстоятельствах твой отец принял такое решение… Тебе нужно спросить у него самого при встрече, Гунтрам. — А я когда-нибудь с ним встречусь? — Если захочешь. Лакруа сам вышел на меня, решив, что я лучше всех смогу позаботиться о тебе. Он рассказал мне о твоем дяде и Линторффе, но не говорил, что он — твой отец. Сначала я ему не поверил, но он представил исчерпывающие доказательства: письма и фотографии. Лакруа контактировал с масонами, и они поддерживали его, и я считал, что он использует любую возможность подобраться к Линторффу. Но после того как он узнал, что Линторфф едва не убил тебя во время инцидента с детскими фотографиями, он стал уговаривать меня забрать тебя к себе. — Откуда он узнал? Мы никогда с ним об этом не говорили. — Ларсен был его агентом. Лакруа хотел удостовериться, что тебе было хорошо со мной, и когда ты поехал ко мне в Смоленск, он убедился в твоей привязанности ко мне. Ты еще сказал ему, что был со мной в Париже и что я хороший советчик и друг. — Это правда, Александр. Ты всегда был хорошим другом, и я скучал по тебе, когда Конрад заставил меня прекратить нашу переписку, — признался Гунтрам. — Я не знаю, где он сейчас. Честно, не знаю. Линторфф, как безумный, начал уничтожать масонов, и Лакруа исчез. Возможно, он свяжется со мной, когда всё успокоится. Он знает, кто я. — Не уверен, что хочу его видеть. — Ты не обязан прямо сейчас что-то решать. Пусть все идет, как идет, и если он объявится снова, тогда и посмотришь. — Моя жизнь перевернулась в тот миг, когда директор школы сообщил мне, что отец мертв. Много лет я думал, что это моя вина: я убил свою мать при родах, — Гунтрам провел тыльной стороной ладони по лицу, смахивая слезы. Константин развернул его к себе и прижал к груди, утешая. — Я не знал, но это чушь. Любая беременность сопряжена с определенным риском, и твоей матери предлагали сделать аборт. Она выбрала тебя, и ей было известно о возможных последствиях. — Лучше бы она избавилась от меня. — Никогда так не говори! — прикрикнул на него Константин. Гунтрам съежился, и Константину пришлось взять себя в руки. — Твоя жизнь — драгоценный дар для многих людей в этом мире. Вспомни, скольким людям ты помог, пересылая деньги в Аргентину? Сколько детей радуется, читая твои книги? Ты сделал меня очень счастливым. Многие люди злоупотребляют твоей добротой, но таков человек по своей природе. Ты можешь упасть, но ты должен снова подняться, потому что всегда существует что-то, за что стоит бороться. Где-нибудь. — Я больше не хочу бороться. — Это неправильно. Почему ты сдался? Тебе всего двадцать семь. В твоем возрасте я мечтал владеть миром. — А я всего лишь хотел любить и быть любимым. Мечтал завести настоящую семью, такую, какой у меня никогда не было. Я поклялся себе, что буду жить ради своих детей, но я даже не могу их иметь, — Гунтрам уже плакал, не скрываясь. — Ты можешь любить и быть любимым в ответ. Только дай себе шанс. И тебе ничего не мешает завести малыша, — утешал его Константин, еще крепче прижимая к себе. — Ты не должен просто так сдаваться, ангел. Снаружи тебя ждет целый мир. Ты наконец освободился из темницы, в которой жил все эти годы. Зная, что Гунтрам его уже больше не слушает, он укачивал его в объятьях, поглаживая по спине и шепча ласковые слова, и думал, что эта эмоциональная разрядка пойдет его ангелу на пользу. Пусть выплачет все свои горести. Солнце наконец встало, и рыдания Гунтрама постепенно превратились в тихие всхлипы. Он вцепился в пижаму Константина, промочив ее слезами. Гунтрам чувствовал себя опустошенным и не знал, что дальше делать со своей жизнью. Всё, что он считал незыблемым и во что верил, оказалось ложью. — Это правда, что Конрад знаком со Стефанией с 1994 года? — всхлипывая, спросил он. — Да, милый. Есть фото того времени, где они вдвоем на благотворительном приеме «Линторфф Фаундейшн», — ответил Константин.— Могу показать. — Я верю тебе. Конрад никогда бы не женился на ком-то, кого знает всего несколько дней. «Кроме тебя самого, но не стоит об этом говорить тебе». — Гунтрам, не думай больше об этом. Для Линторффа ты просто очередной любовник в длинной очереди. Ты был всего лишь заменой. Фантастической, но заменой. Тебе следовало уйти от него, как только ты узнал о его связи с твоим дядей. — Я не мог. Я любил своих детей и был нужен им. — Ты съездил на мою могилу, и Линторфф выгнал тебя. Ему потребовалось всего два месяца, чтобы завести нового любовника. Никто не пришел за тобой. Послушай, Гунтрам, твой отец верит в мои добрые намерения в отношении тебя. Да, иногда я вел себя жёстко, но никогда не лгал тебе. — Знаю, Константин, — Гунтрам зарылся лицом в изгиб его шеи. — Ты всегда был мне хорошим другом. — Я хочу, чтобы ты выздоровел и завел ребенка. Хочу, чтобы ты был счастлив со мной, и, возможно, через какое-то время ты меня полюбишь, — сказал Константин, целуя его в висок. — Ты мне очень дорог. — Я больше не хочу быть один. Я не переживу одиночества, — признался Гунтрам. «Конрад вытащил меня из кокона, и заново его построить у меня не получится». — Я здесь, и не имею намерения никуда уходить, ангел, — успокоил его Константин, чувствуя, что уже близок к финишу. — Ты будешь честен со мной? — с отчаянием спросил Гунтрам. — Я очень постараюсь не лгать тебе. Не могу обещать, что ни разу не солгу, это было бы невыполнимым обещанием. Люди лгут, сами того не желая. Ответом ему стал робкий поцелуй, и когда Гунтрам слегка приоткрыл губы, позволив заняться свои ртом, Константин вновь почувствовал острое желание. Вздрогнув, Гунтрам обнял его за шею и маняще привлек к себе, подвинувшись так, чтобы Константин чувствовал себя удобно в доминирующей позиции. — Если хочешь, возьми меня, — прошептал Гунтрам. Услышав предложение, которое ждал столько лет, Константин совершенно потерял голову и стал пылко целовать его. Это было настоящее блаженство — чувствовать, как расслабляется под ним Гунтрам и начинает робко отвечать на его поцелуи, побуждая к большему. Он в предвкушении выгнул шею, и Константин сосредоточился на ней, слегка покусывая нежную кожу, пока его дрожащие пальцы сражались с пуговицами, словно сговорившимися ему мешать. Руки любимого двигались по спине, лаская и прося о продолжении. Константин почувствовал недвусмысленную реакцию Гунтрама на свои поцелуи, и его сердце забилось быстрее, наслаждаясь прелюдией к сексу, сладким моментом, когда он сам уже полностью возбужден, а его партнер еще не до конца ему подчинился, еще зажимается, а он убеждает его окончательно сдаться. Константин оторвался от его губ, чтобы убедиться, что Гунтрам действительно желает позволить ему вести. Он обрадовался, когда Гунтрам инстинктивно обхватил его бедра ногами и поцеловал его с жадностью и страстью, которых Константин прежде от него не видел. «Так вот почему Линторфф сходил по нему с ума. Теперь я понимаю. Пьянящее ощущение». Гунтраму показалось, что Константин колеблется, и он удвоил пыл, испугавшись, что снова останется один. Он тесней прижался к любовнику и продемонстрировал, что сдается, зная, что против этого Константин не устоит; их секс обычно заключался в том, что Константин говорил ему несколько вежливых слов, а дальше Гунтрам позволял ему делать все, что тот хочет. Константин сходил с ума от желания каждый раз, когда раздевал его, и чем уступчивее был Гунтрам, тем быстрее тот кончал и оставлял в покое. «Я всего лишь пешка в этой игре, и хотя бы нравлюсь Константину сам по себе. Мне надо научиться его любить, он нужен мне, чтобы выжить», — подумал он и, решив, что надо активнее ублажать партнера, просунул руку под пояс его пижамных брюк. — Гунтрам, остановись, — очень холодно сказал Константин, и Гунтрам помертвел, чувствуя себя ужасно грязным, но отказываясь признавать причину своего смятения. — Мне хотелось доставить тебе удовольствие, мой друг.«Почему я не могу заставить себя называть его любимым? Это звучало бы гораздо лучше», — подумал он и попытался вовлечь Константина в новый поцелуй, но тот отодвинулся от него и сел на край кровати. — Я сказал, остановись, — повторил он устало. «Достичь финишной прямой еще не значит пересечь ее. Теперь Гунтрам изображает умелую шлюху. Уже прогресс, но это не то, чего я хочу». Гунтрам встал на колени и прижался к спине Константина. — Почему? Разве ты не хочешь меня, Константин? — спросил он жалобно. — Пожалуйста, хоть ты не бросай меня. — Я не собираюсь бросать тебя, но не желаю повторения того, что произошло на твой день рождения. Ты рьяно набросился на меня, а тремя часами позже пожалел об этом и вскрыл вены. — Сейчас я уверен. — Нет, ты обижен на Линторффа и своего отца и хочешь наказать их с моей помощью. Так дело не пойдет, Гунтрам. Моя любовь к тебе бескорыстна, и ты пользуешься этим, — с горечью сказал Константин. — Я устал от этого! — Нет, ничего подобного, — возразил Гунтрам. — Я просто не хочу остаться один. Ты — единственный, кто не обманывал меня. — Так и есть, но в этой истории ты упорно выставляешь меня плохим парнем. Я делал ужасные вещи, добиваясь тебя, и я сожалею, но ты меня никогда не простишь. Ты просто немного отступаешь, даешь мне надежду, а на следующее утро наносишь удар в спину. Я так больше не могу. — Ты говорил, что любишь меня! — вырвалось у Гунтрама, прежде чем он успел осознать, что делает. «Только что я хотел, чтобы он ушел, и вот я уже уговариваю его остаться… Я точно ненормальный!» — Вот видишь? Я вижу сомнение в твоих глазах. У нас был секс, я размяк, и ты уже планируешь, как меня использовать. Я не хочу секса с тобой. У нас он уже был, в Париже, и ты постоянно напоминал мне, как сильно любишь Линторффа. Ты пришел ко мне, потому что тебе больше негде было спрятаться, я был твоим последним шансом. А я, идиот, поверил, что ты можешь любить меня. Сейчас, когда Линторфф снова выбросил тебя за ненужностью, ты прибежал ко мне. Твой отец перевернул твою жизнь вверх дном, и ты прибежал ко мне, потому что глупый Константин сделает для тебя что угодно! Так, Гунтрам? Или я ошибаюсь? — рявкнул он, и Гунтрам съежился. — Для тебя я просто жилетка, в которую можно поплакать, — печально добавил он. Гунтрам молчал. Не желая, чтобы Константин ушел, Гунтрам стиснул его плечи и прижался грудью к спине; его маленькая рука осторожно выписывала круги по широкой груди. — Я никогда не думал о тебе в таком ключе, Константин, и, поверь, никогда не хотел сделать тебе больно, — срывающимся голосом сказал Гунтрам, гладя Константина, наивно пытаясь его успокоить. — Просто я не знаю, смогу ли любить тебя так, как ты хочешь. — Мне не нужен секс с тобой. Я хочу, чтобы мы занимались любовью, — мягко сказал Константин. — Я могу подождать тебя, если буду уверен, что ты больше не станешь мне лгать. — Я не хочу лгать тебе, но не могу обещать, что полюблю. Я тебя боюсь. — И напрасно. Я никогда не сделаю тебе ничего плохого, ангел. — Ты отыгрываешься на других людях, — прошептал Гунтрам, устроив голову на плече Константина. — Я ненавижу себя за это. — Подпусти меня к себе ближе. Сломай барьеры, которые возвел между нами. Тебе был противен мой бизнес — я оставил его. Клянусь, что теперь все абсолютно законно. Я хочу измениться, но дашь ли ты мне шанс? —спросил Константин, поднося ладонь Гунтрама к губам. — Почему ты решил, что должен отвечать за весь мир? — Не знаю, Константин. Я действительно не знаю, — подавленно сказал Гунтрам. — Позволь доказать тебе, что я могу быть хорошим человеком. Линторффу ты дал такую возможность, а он ничем не лучше меня. — Я попробую, друг мой, — вздохнул Гунтрам. «Он хотя бы любит меня за то, кто я есть».