Заместитель 2-3

16 января 2010 года Мальчик в конце концов образумился и вел себя, учитывая обстоятельства, вполне сносно. Масаев был им доволен. Гунтрам старался угодить боссу и уже спокойно принимал его поцелуи, не выказывая отвращения или неприязни. Иногда он даже целовал босса в ответ, благодаря за внимание и заботу о его самочувствии. Гунтрам рисовал, делал наброски, но практически всё время молчал. Он никогда не начинал разговор сам и отвечал на вопросы, только если они были прямо адресованы ему, при этом каждый раз пугаясь. «Возможно, шоу со шведом стало для него слишком сильным потрясением. Но зато он понял, где его место, и с тех пор хорошо себя ведет». Четыре недели назад Константин привез для Гунтрама около двадцати пяти больших коробок с книгами по искусству, романами и фильмами. Парень был счастлив, что теперь ему найдется чем заняться, кроме рисования, игр с котом и разглядывания пейзажа за окном. Он обрадовался как ребенок, когда увидел книги, и из благодарности поцеловал босса в щеку, сразу же покраснев, словно помидор. Впервые за шесть месяцев босс получил искрений поцелуй на людях. «Мальчик — настоящее сокровище. Нужно было забрать его к нам, как только он закончил школу. Сколько же мороки было из-за того, что Линторфф перехватил его у нас в Венеции. У меня в Санкт-Петербурге уже и комната была для него приготовлена. Может, первые несколько месяцев он бы поплакал, но потом бы успокоился и привык к боссу. Не сомневаюсь, что босс позволил бы ему учиться дальше и делать карьеру художника. Ребятам он нравится, да и босс стал дружелюбнее с тех пор, как Гунтрам с нами. Еще немного, и мы вместе с ним вернемся домой. Я уже устал от этих джунглей». Масаев снова взглянул на своего подопечного. Гунтрам рисовал, сидя на постели, привалившись спиной к подушке, поскольку сегодня вечером остался один; забытые им бутерброд и стакан молока стояли на прикроватной тумбочке. Масаев еще раз вздохнул. «Ему надо больше есть. Стройность это, конечно, хорошо, но он с каждым днем всё больше худеет». — Гунтрам, доешь хотя бы свой ужин, — строго сказал он. — Хочешь какао к молоку? — Спасибо, нет. Я не голоден, — ответил Гунтрам, не поднимая глаз от листа. — Ты должен. Ты ничего не ел с обеда, когда уехал господин Курагин. Съешь всё, что на подносе, или я буду очень недоволен тобой, молодой человек. Гунтрам отложил карандаш и взглянул на Масаева, проверяя, серьезно ли он настроен, и наткнулся на холодный взгляд, обещавший наказание за ослушание. Он убрал карандаш и бумагу в сторону и, понемногу откусывая, стал есть куриный сэндвич, запивая молоком, пока его надзиратель следил за ним с дивана у окна. — Когда же закончится этот дождь?! — Мы в субтропиках, и сейчас сезон дождей. Когда закончится, тогда и закончится. Всё это напоминает мне Индокитай. — Мы в Индокитае? — Индокитая больше не существует, Гунтрам. Я родился в русско-французской семье; раньше мы владели там каучуковыми плантациями*, но когда пришли коммунисты, всё потеряли. Нет, это не Индокитай, мальчик. Дождь рано или поздно прекратится, и выйдет солнце. Очень хорошо, что у тебя теперь есть книги. Ты можешь читать в доме или пойти посидеть во внутреннем дворе, он сейчас накрыт крышей. — Я нервничаю, когда дождь стучит по стеклу над головой; предпочитаю смотреть на сад из коридора, — сказал Гунтрам. Он доел сэндвич, сходил в ванную почистить зубы и вернулся в постель. Принял таблетки, которые ему дал Масаев, и залез под одеяло. Кот Саша сразу же запрыгнул вслед за ним на постель. — Когда вернется господин Курагин? — Не знаю, но скоро. Он очень доволен тобой, Гунтрам, и, возможно, через несколько месяцев мы переедем в другое место. Более оживленное. Тебе понравится. — Куда? — Это пока секрет, но ты будешь доволен: там можно в безопасной обстановке растить малыша. Тебе будет полезно завести собственного ребенка, ты же любишь детей. — У меня уже есть дети. — Да, но твое место при них меньше чем через месяц занял Эберхард Гуттенберг-Заксен — я тоже видел те фотографии. Вот и подумай сам. А мистер Курагин не против того, чтобы у тебя был ребенок или даже два. — Я не хочу детей. — Ладно, возможно, ты еще передумаешь. Жаль терять такую хорошую наследственность. Спокойной ночи, Гунтрам, — Масаев забрал пустой поднос и ушел. «Если я и дальше буду вести себя правильно, рано или поздно они привезут меня в какое-нибудь людное место, и появится шанс сбежать. Отсюда точно не сбежишь, а на новом месте это будет вопрос времени. Почему они так настаивают на ребенке? Хотят использовать его против меня? У меня уже есть свои дети, и они ждут, когда я к ним вернусь». «А почему ты так уверен, что Конрад хочет твоего возвращения? Ты ведь подал против него иск в суд», — насмешливо спросил его внутренний голос. 17 января 2010 года, Цюрих Официанты подали первое блюдо и вместе с метрдотелем и сомелье поспешно покинули комнату. Конрад расстелил салфетку на коленях. Мишель холодно смотрел на него, не притрагиваясь к еде. — Я не подговаривал шеф-повара отравить ваш суп, — ухмыльнулся Конрад. — Встречаться здесь — ваша идея. — Да, это место вызывает у меня приятные воспоминания. Именно здесь ваш отец предложил мне сто миллионов марок за то, чтобы я женился на Сибилл и вернул ее акции вашей семье. Как вы уже знаете, я отказался. — Вам следовало бы согласиться, и ничего из этого не случилось бы, — запальчиво сказал Конрад. — Ваша семья была бы довольна этими деньгами и вашим союзом с домом Линторффов. — Мой отец никогда бы не удовлетворился объедками с вашего стола, Линторфф. Нам они не нужны. Что бы вы там ни думали, нас никогда не интересовали деньги. Именно де Лили — подлинные наследники наших традиций. Вспомните, откуда вы все. — Ваш брат — прекрасный пример сострадания и бескорыстия, — вульгарно хмыкнул Фердинанд. — Не помню, чтобы вы отказывались жениться на Гертруде фон Линторфф. И быстренько подписали брачный договор. Вам тоже не чужда жадность, так ведь, фон Кляйст? — Я выполнил долг джентльмена! — Знаете, фон Кляйст, джентльмены хоть иногда думают головой. Два свидания, и леди беременна от вас? Вы ходили в школе на уроки биологии? — Де Лиль, Гунтрам не может быть вашим сыном! — заорал Фердинанд, и Горан успокаивающе положил руку ему на плечо. — Пожалуйста, Фердинанд. Мы сюда не воевать пришли. Для этого еще будет время, — мягко сказал он и посмотрел на герцога, у которого на лице читалось явное желание придушить француза. Мишель ухмыльнулся и развернул салфетку. — Прежний шеф-повар был лучше, — заметил он. — Я слышал, что сейчас он у вас, Грифон. — Да, он работает у меня с 1997 года. Гунтрам очень любит его кухню и смог придерживаться строгой диеты, предписанной врачами, только благодаря Жан-Жаку. Жан-Жак симпатизирует вашему сыну, — ответил Конрад, уже поняв, что спорить с Мишелем бесполезно. Он еще упрямей Гунтрама и гораздо хитрее старого виконта. — Каково сейчас состояние здоровья Гунтрама? — спросил Мишель. — Неустойчивое. У него периодически бывают сердечные приступы, и ему нужно любыми средствами избегать стрессов. Доктор ван Хорн рассматривал возможность имплантации кардиостимулятора и дефибриллятора в качестве временного решения проблемы, но для хирургического вмешательства общее состояние Гунтрама недостаточно стабильно. За последние годы утолщение его сердечных стенок прогрессировало, и медикаменты только уменьшили скорость роста, но не остановили его, как мы надеялись. Через пять-семь лет встанет вопрос о возможности трансплантации сердца, но риск смерти во время операции очень высок. — Вы не думали о других хирургических методах? — Мы рассматривали все возможности, но учитывая, что Гунтрам уже перенес два сердечных приступа, сопутствующие риски аналогичны рискам при трансплантации. Я не хочу оборвать его жизнь из-за своей эгоистичной прихоти. Предпочитаю подождать, когда без этого уже нельзя будет обойтись. Доктор ван Хорн и его коллеги согласны со мной. — Разве это не должно быть решением Гунтрама? — Нет, он слишком темпераментный, чтобы принять решение. Он набросится на первую же возможность, не оценив как следует последствия. Если кто-нибудь скажет ему, что существует лекарство от его болезни, он без вопросов выпьет его. Нет, я оценил риски и предпочитаю самый консервативный и безболезненный для него вариант. Эти операции лишь оттянут неизбежное. Когда придет время для трансплантации, мы вместе подумаем, что хотим делать. — Я понимаю вашу позицию, сэр, но все равно у вас нет права принимать такое решение. — Тело супруга принадлежит другому супругу, — заявил Конрад. — Если бы я был в подобном положении, я бы позволил Гунтраму решать, что делать. У него есть доверенность распоряжаться моей жизнью в таких случаях, у меня — тоже. Мы не могли пожениться, но я постарался наделить его всеми правами, какие бывают у супруга. Грифоны моногамны, что бы вы там ни думали, и он мой супруг на всю жизнь и после неё. — Вы — последний человек на свете, которого я хотел бы видеть рядом с сыном, — тихо сказал Мишель. — Я уже не тот человек, которого вы знали. Гунтрам изменил меня. — В самом деле? Ваше поведение в последние месяцы убеждает меня в обратном. — Нам приходится быть жесткими с теми, кто нас предал, — прорычал Горан. — Они были ни при чем. Возможно, они обеспечили Репину кое-какую инфраструктуру, но они ничего не знали, господин Павичевич, — вмешался Табо. — Мы, как и вы, допросили некоторых из них, и мы тоже умеем быть столь же убедительными, как вы. — Даже не сомневаюсь, господин Эймано. — Гунтрам изменил наши жизни, и я всегда относился к нему с глубочайшим уважением. Я ненавижу себя за то, что лгал о Роже, но я не знал, как ему об этом рассказать. Он никогда не был заменой Роже, и я до сих пор недоумеваю, что меня заставило так сходить с ума по вашему брату, — тихо сказал Конрад, глядя в глаза Мишелю и не обращая внимания на Горана и Табо. — Роже и Гунтрам — как день и ночь. Роже никогда не слушал меня, как Гунтрам, и не уважал. Гунтрам же заставляет меня чувствовать себя любимым и нужным. Ваш сын и со мной, и с простым продавцом кебабов ведет себя одинаково вежливо, ему неважно, банкир я или простой человек, и я полюбил его за это. Над столом повисла мучительная тишина. Мишель играл с ложкой. «Меня предали мои собственные друзья, и теперь я снова потерял своего сына». — Возможно, вы в самом деле любите его, но это не значит, что ему с вами хорошо, — с горечью сказал он. — Я не заслуживаю его, но я благодарен Господу, что послал мне Гунтрама, — твердо сказал Конрад и посмотрел Мишелю в глаза. «Хотя мне и хочется разорвать его на куски, он — отец моего котенка. Нельзя его трогать». — Когда Гунтрам второй раз вернулся из Буэнос-Айреса с вами, я очень захотел забрать его, но к нему было невозможно подступиться. Его окружала такая мощная охрана, какой мои люди никогда не видели, и я не мог подобраться к нему. В ноябре 2002 году я познакомился с Константином Репиным — его кузен, Борис Арсеньев, был моим клиентом. Я попросил его порекомендовать мою фирму Репину. Мы встретились в Брюсселе. — Почему вы обратились к Репину? — с искренним интересом спросил Горан. — Мне говорили, что Репин — камушек в вашем ботинке. Именно тогда Николя рассказал мне о его давней слабости к моему сыну. Откуда-то Лучано узнал, что Репин интересуется Гунтрамом. Я не хотел иметь с Репиным ничего общего, но, в конце концов, то, как вы с ним обращались, заставило меня объединиться с бандитом. Я лишь хотел избавить Гунтрама от участи моего брата. Репин сказал мне, что готов оставить все позади и начать заново с Гунтрамом. Потом я видел письма, которыми они обменивались эти годы, и сам Гунтрам признался мне, что если бы он не встретил вас первым, он мог бы счастливо жить с Репиным. «Я бросил книгой не в того человека», — так он сказал. Затем Гунтрам побывал на могиле матери и оставил мне письмо. Он попросил прощения за то, что влюбился в вас, Линторфф, но, рискуя жизнью, отправился в Россию, чтобы попрощаться с Репиным, — сказал Мишель. — Я уже собирался всё отменить, но спустя неделю вы доказали, как сильно вы его любите, помните? — Прошу вас, сэр, мы здесь не для того, чтобы ссориться, — быстро вмешался Горан, пока дело не дошло до мордобития. — Значит, вы обратились к Репину? — Да, он был по-настоящему влюблен в Гунтрама и поразился, когда услышал о вашей связи с Роже. Он пообещал попробовать подобраться к Гунтраму и забрать его из Ордена. — Да, он похитил его в Лондоне и запугивал в Буэнос-Айресе. Вы понимаете, что означает «никаких стрессов» для сердечников?! — прошипел Фердинанд. — Бедного парня чуть удар не хватил, по вашей милости ему пришлось бежать, рискуя жизнью. — Следовало сказать ему правду с самого начала. Когда я узнал, как вы обошлись с ним в Буэнос-Айресе, мне захотелось убить вас, и мое намерение забрать сына окончательно окрепло. Как вы могли сделать такое с человеком, который в жизни и мухи не обидел? Вы абсолютно ненормальный, Линторфф! — крикнул Мишель. — Я много раз извинялся перед Гунтрамом! Больше это никогда не повторялось! — Вы едва не придушили его в 2005 году из-за дурацкого портрета! — Я вышел из себя и решил, что он похож на Роже! — В припадке ревности вы сломали моему брату руку! — Он был шлюхой, и мой Гунтрам мог перенять это у него! — крикнул Конрад, уже не думая, что говорит — его ярость и разочарование, наконец, прорвали плотину. — Вы помешанный! Каким подонком надо быть, чтобы жениться и трахать жену на глазах у бывшего любовника?! Вы обвинили Гунтрама в педофилии и чуть не убили! Ларсен всё мне рассказал! Как вы избивали Гунтрама и лишали его самоуважения! — Не отвлекайтесь, джентльмены! — взревел Горан. — Что случилось в 2007 году? — В середине 2004 года Репин попросил меня перевести часть своего состояния в трастовый фонд для образования его детей. В фонд поступило 3,4 миллиарда долларов, деньги были чистыми. Он сказал мне, что откладывал на пенсию и что хочет взять с собой Гунтрама. Мне эта идея не нравилась, но я согласился помочь ему спрятать деньги под именем Ивана Петрова на Багамах и на острове Мэн. Мы купили несколько компаний в Латинской Америке и изменили их наименования. Моя юридическая фирма заключала от его имени сделки, и я вычислил, что у него имеется еще около 4,9 миллиарда долларов, где-то спрятанных. Но менее чем за день его деньги исчезли. Я не знаю, как это было сделано, потому что мы тут ни при чем. — В чем заключалось ваше соглашение с Репиным? — Я сомневался до последней минуты, отдавать ли ему Гунтрама, но вы так плохо с ним обращались, что я в итоге согласился. Вы слизняк, если пустили к себе в постель человека вроде Мончениго. Сколько времени это заняло? Два часа болтовни и выпивки? Я никогда не обманывал свою жену! — Так это вы подослали Марчелло? — неверяще спросил Конрад, чувствуя, что внутри снова поднимается гнев. — Не я. Репин, чтобы доказать, что вы неверны Гунтраму. А что вы ожидали? Вы хладнокровно убили моего брата! — Какова роль масонов во всем этом? — Конрад предпочел не заметить обвинения, иначе бы он придушил Мишеля голыми руками. — В 1989 году они помогли мне спрятаться. Они считали, что сейчас, когда Гунтрам исчез, подходящее время, чтобы напасть на Орден. Было предпринято несколько акций против вас, но ваши люди остановили их. Лучано безрассудно ввязался в противостояние, устроив вам полицейское расследование в Буэнос-Айресе. Это был безумный ход, и вы убили его за это. — Не такой уж и безумный — я чуть не сел в тюрьму! Это вы организовали нападение колумбийцев? — Да, я заплатил им, а Репин всё организовал, но я подозреваю, что он продал меня вашим людям, чтобы забрать Гунтрама себе. — Разумеется. Никогда не играй с большими мальчиками, если сам не один из них, — ухмыльнулся Конрад. — Где изначально планировалось прятаться? — В Жужуе, на маленькой плантации сахарного тростника. Это на севере Аргентины. — «Сессна», — вспомнил Горан. — Да, Ларсен отправился с ними, и я получал от него новости до начала июля. С тех пор я ничего не знаю о Гунтраме. Репин словно сквозь землю провалился. — Он мог убить Гунтрама, — рявкнул Фердинанд, треснув кулаком по столу. — Нет. Он говорил мне, что нанял для него авторитетного врача. Репин никогда не тронет моего сына. — Конечно, нет. Он всего лишь погубил пять человек из моей СБ, трех местных охранников и покромсал на куски Хайндрика Хольгерсена, двух его боевиков и других неизвестных из его собственной команды. Тех самых, которых Хольгерсен, видимо, убил в своей комнате, отстреливаясь, — напомнил Конрад. — Нам нужно было убедить вас, что Гунтрам мертв, и это почти сработало. — Я бы не сдался, пока не нашел бы его тело. — После вашего отъезда из Аргентины я пытался связаться с Репиным, но он растворился в воздухе. Мы понятия не имеем, где может быть он или его деньги. Мы считаем, что он прячется в Южной Америке, но найти его следы так и не удалось. Мои люди допросили колумбийского босса, которые организовал покушение на вас, но он ничего не знал. Он никогда не видел Репина, Петрова или других русских. Он контактировал только с венесуэльцами, которых возглавлял наркобарон по имени Хуан Карлос Родригес Пардо, которого убили до того, как мы успели поговорить с ним. — Да, нам это известно, но он ничего не сказал, — проворчал Горан. — Они доставляли нам хлопоты и раньше, особенно в Испании. — Мы пошли по следу, ведущему от Родригеса Пардо, и он нас привел к другому мелкому драгдилеру, Алехандро де лос Риосу, но он был убит тремя неделями раньше в Санта-Марте. Его тело и тела его телохранителей, вероятно, были утоплены в кислоте. У нас уже два месяца нет никаких новых зацепок. — Фирменная фишка Репина. Никогда этого не понимал, — пробормотал Горан. — Меня больше интересуют те, кто помог сбежать ему из тюрьмы. — Иван Обломов ничего не знает. Я говорил с ним, он никак не ожидал, что Репин заберет Гунтрама с собой. Арсеньев разговаривать не хочет, и людей, которых мы послали в Смоленск, убили. — Не удивительно. Какое участие Обломов принимал во всем этом? — Он подкупил людей, чтобы Репина перевели в Смоленск, где всем заправлял Борис Арсеньев. Я не знаю, как это произошло, но в октябре 2008 года Репин, или, лучше сказать, Иван Петров стоял у меня в офисе и был готов вернуть Гунтрама. Мне неизвестно, где он все это время находился. Он настаивал, чтобы я отдал ему Гунтрама, и наши с ним разговоры привели меня к мысли, что Репин — лучший вариант для моего сына, учитывая ваше поведение на тот момент. Гунтрам полетел в Россию, чтобы побывать на его могиле и оставил для него письмо, где он ясно говорит, насколько важен для него Репин. Николя тоже считал, что так будет лучше, и когда Гунтрам поехал в Аргентину, я сообщил Репину, где Гунтрам собирается остановиться; Репин заявил, что ему хватит недели, чтобы забрать его. Я понятия не имел, что он собирается устроить такое! Клянусь, он сказал, что собирается забрать Гунтрама и заставить вас думать, что это похищение ради выкупа. — В это трудно поверить, де Лиль, — сухо сказал Конрад. — Вы заплатили людям, которые на нас напали. — Это был единственный способ защитить моих друзей! Вы вели себя как бешеные волки, убивая колумбийцев; вы дышали мне в затылок. — Я хочу получить все документы, что у вас есть, на этого Петрова, и я хочу их завтра в девять. — Они вам не помогут. — Мы сами разберемся. — Я не буду… — Нет, вы будете молчать и слушать меня. Скорее всего, сейчас уже можно считать, что вы убили собственного сына, но я буду искать его тело, чтобы должным образом похоронить его в родной земле. В моем фамильном склепе, где наши дети смогут навещать его. Я хочу получить всё, что у вас есть, и буду держать вас в курсе поисков. И если вы когда-нибудь снова попадетесь мне на глаза, я забуду, что вы — отец моего любимого и прикончу вас. Вы и так уже наворотили достаточно, — очень тихо сказал Конрад и поднялся со стула. — Мы закончили. Теперь я знаю, где искать. * * * Конрад, как торнадо, ворвался в свой кабинет, едва не прихлопнув Фердинанда дверью по лицу. Не в состоянии больше контролировать ярость, он развернулся и заорал, не заботясь, как далеко его слышно. — Как это могло произойти?! — прорычал он, срывая свое разочарование, гнев и отчаяние на Горане. — Что за люди работают в нашей СБ? Кассиры из супермаркета?! — Мой Грифон, вы сами видели фотографии этого де Лиля, — ровно сказал Горан, и Фердинанд с тревогой посмотрел на них, предвидя ссору. — Да, видел, но кто мне сказал, что он «респектабельный юрист из Брюсселя»? И даже «добрый католик», — снова крикнул Конрад. — Я опирался на ту информацию, которую мы смогли получить. Не было ничего такого, что навело бы меня на подозрения! — уже не так спокойно ответил Горан и пошел в контратаку: — А кто был совершенно уверен, что отец Гунтрама умер? — Де Лиль умер! В его могиле есть тело, и полицейские отчеты были подлинными! — стал защищаться Конрад. — Его семья убила моего отца, — грубо рявкнул Горан. — Я отказался от своего права заставить его заплатить за нашу кровь, потому что поверил вам! — Ладно, иди, повесь его на мясницкий крюк, если тебе от этого полегчает! — крикнул Конрад, собираясь броситься на Горана. Фердинанд встал между ними, молясь, чтобы они успокоились и не переубивали друг друга. — Хватит! — завопил он. — Это безумие! — Это по его вине я не знал, что де Лиль жив! — крикнул Конрад. — Гунтрам погиб из-за этого! Тебе полагалось за ним присматривать! Что ты за брат тогда! — заорал он, и Фердинанду пришлось применить силу, чтобы не дать своему другу вцепиться Горану в горло. — Никуда не годный брат, — сломленно прошептал Горан. — Никудышный. — Горан… — попытался возразить Фердинанд, желая его успокоить. — Я подвел Гунтрама точно так же, как подвел Павла, и оба заплатили за мои ошибки. — Конрад, извинись перед Гораном. Ты несправедлив, — сказал Фердинанд. — Де Лиль инсценировал свою смерть, и с тех пор наше расследование пошло по ложному пути. Конрад, все еще злой, глядел на серба. Горан прошел к диванам у окна, сел на один из них и уставился на кресло, в котором обычно сидел Гунтрам, когда был студентом. Раскаяние кольнуло сердце Конрада. «Горан рисковал жизнью ради меня и Гунтрама бессчетное количество раз». — Я идиот, друг мой, — сказал Конрад, высвободившись из хватки Фердинанда. — Я не имел права тебе всё это говорить. Мы все ошибались, — мягко добавил он. — Я его погубил, — с болью сказал Горан, не слыша Конрада. — Даже с лучшим медицинским обслуживанием состояние здоровья Гунтрама оставалось очень серьезным. — Репин не тронул бы его, — сказал Конрад. — На свой извращенный манер он по-настоящему его любит. — Тут ничего не зависит от того, добрые намерения или нет, мой грифон, — отвечал Горан. — Вопрос сугубо материальный: его сердце могло не выдержать стресса или напряжения. Фердинанд сел рядом с Гораном и тихо сказал: — Это не твоя вина, Горан. Тебе было двадцать с небольшим, когда это все случилось, и ты тогда еще только учился у своего дяди Младика. Нам следовало тщательней проверить тело вместо того, чтобы верить полицейским отчетам. Это была наша ошибка, не твоя. — В то время генетическая экспертиза была практически недоступна, — сказал Горан. — Кто мог подумать, что тот, кого вы похоронили, проверили все отчеты о его смерти и даже видели занятую могилу, может вернуться через двадцать лет? Такое только в кино бывает, — признал Конрад. — Я прошу прощения за свои слова. Я так не думаю, и, возможно, просто не хотел признать свою вину во всем этом. Я не узнал его на фотографии. Было ощущение, что он кого-то напоминает, но я так и не понял, кого. — Для большинства людей мертвое мертво. Гунтрам был абсолютно уверен, что его отец умер, — вздохнул Фердинанд. — Что за человек тот, кто может так обмануть собственного ребенка! Из-за него бедняга Гунтрам вел жалкую жизнь. Проклятые масоны нанесли его жизни больше вреда, чем любое наказание Ордена. Они психологически мучили парня больше двадцати лет. — Мы наказываем жестко, это правда, но они манипулировали Гунтрамом до его последнего дня, — пробормотал Конрад, потерявшись в собственной боли; его глаза неотрывно смотрели на рисунок детей, висящий на стене. — Мы этого не знаем! — решительно сказал Горан. — Он может быть жив. Мы изучим всё, что этот предатель нам даст, и я вернусь в Латинскую Америку искать Гунтрама. Я привезу обратно своего братишку, живого или мертвого — он должен остаться здесь, среди своих. — Горан, ты знаешь, что мы сделаем всё, что в наших силах, но ты должен смотреть правде в лицо, — сказал Фердинанд. — Мы проворонили де Лиля-Лакруа, потому что слишком полагались на компьютеры. Да, он юрист, но смотрели ли мы когда-нибудь его настоящие документы в архивах университета? Нет, не смотрели. Мы взломали базы данных, но они могли быть взломаны и до нас, так, что никто не заметил. Лакруа просто исчез на несколько лет, а затем приехал обратно в Европу со всеми своими деньгами. Даже герцог не смог узнать его на фотографиях! Мы должны вернуться к старым методам. Больше никаких компьютеров! Надо проверять всё так, чтобы не оставалось никаких сомнений. Если нам нужно кого-то выкопать, мы его выкопаем и убедимся, кого мы уложили в яму, — взволнованно проговорил Горан, поднялся со стула и начал ходить по комнате. — Репин не исчез с лица земли сам по себе! — Горан почти кричал. — У него должны быть доверенные люди, которые ему помогали. Мы должны выяснить, кто они, и найти их. Существует программное обеспечение для распознавания лиц. У американцев и израильтян хранятся миллионы изображений, снятых в аэропортах, на вокзалах, да практически везде. Пришло время собрать старые долги и убедить «Моссад» нам помочь. — Бронштейн сделал всё, что мог, — расстроенно сказал Конрад. — И я подключил все свои контакты. — Этого недостаточно, мой Грифон. Мы должны дать им что-то значительное, чтобы убедить их удвоить свои усилия, — сказал Горан, глядя ему в глаза. — Они несколько раз упоминали о связях аргентинского правительства с «Хезболлой». Агенты «Моссада» чувствуют себя преданными — некоторые люди в аргентинских верхах теперь играют в революционеров, помогая этим террористам нападать на них на своей собственной земле, — настойчиво сказал Горан. — Возможно, у меня есть то, что они хотят, — ухмыльнулся Конрад. 17 января 2010 года — С ним не было проблем? — поздно вечером вернувшись домой, спросил Константин Масаева. — Вообще никаких, сэр. Он весь день читал и рисовал. Все его рисунки я отнес к вам в кабинет. Хотя ел он мало, а разговаривал и того меньше. Ему не нравится идея завести детей, но он очень оживился, когда я упомянул, что мы скоро переедем в другое место. — Значит, до сих пор думает, как сбежать, — заключил Константин. — Это логично. Он присмирел, но приручен не до конца. Нужно больше времени, чтобы он по-настоящему покорился вам, сэр. Возможно, когда родится ребенок, ему станет нравиться жить с вами. Он постоянно думает об ублюдках Линторффа. — Да, знаю. Я бы давно устранил этих двух тварей, если бы не боялся, что это пагубно скажется на его психике. Гунтрам начинает опускать щиты. Он никогда не был против того, чтобы жить со мной, и единственное, что его держало у Линторффа, — эти два мальчишки, — раздраженно сказал Константин. — В этой жизни я жалею только о том, что приходится так долго ждать. — Гунтрам отказался от открытого сопротивления, но, сэр, он попытается сделать что-нибудь еще. Вам надо заставить его завести ребенка. Как только он увидит малыша, он отбросит все мятежные мысли. Гунтрам не конфликтный человек, и любая борьба тягостна для него. Он легко привыкает к новым обстоятельствам и будет счастлив, когда у него появится малыш. — Я уже окончательно выбрал мать; у нее много общих черт с Гунтрамом, словно у родной сестры. Свердлов работает в Москве с имеющимися у него образцами. Это, без сомнения, будет красивый ребенок. * * * Константин стоял у входа, глядя на своего глубоко спящего ангела; поверх одеяла, свернувшись клубком, дремал кот. «Уже скоро, любовь моя, ты будешь моим, и мы вернемся домой с твоим малышом. Мы обязательно будем счастливы вместе». Репин прошел к кровати, разделся, не отводя глаз от лежащей на постели фигуры, зачарованный тем, как мерно поднимается и опускается грудь спящего. Он поднял кота и небрежно бросил в его корзину. Обиженное мяуканье животного разбудило Гунтрама. — Здравствуй. Я не знал, что тебе не нравится, когда Саша на постели. Извини, — он сглотнул, проталкивая ком страха, застрявший в горле. — Если хочешь, можешь держать его в постели, но только не тогда, когда я сплю с тобой. — Я сейчас перейду в твою комнату, — сказал Гунтрам. Он не любил, когда Константин появлялся в «его» комнате. Она была своего рода убежищем, поскольку Репин никогда не пытался заниматься сексом здесь. — Нет, не беспокойся. Я слишком устал и просто хочу спать, — сказал Константин, ложась в кровать. — Длительные поездки уже не для меня. Уйти на покой было хорошей идеей. — Далеко летал? — Тридцать часов на самолете в одну сторону, Гунтрам, — резко ответил Константин. — Можешь поломать голову, какие города находятся на расстоянии тридцати часов лёту друг от друга. Я даже подскажу: мне потребовалось три самолета. — Нет, все в порядке, Александр, — пробормотал Гунтрам, отводя глаза. — Я не хотел тебя расстроить. — Прекращай думать о возвращении к Линторффу, ангел. Он заменил тебя твоим кузеном. Совершенно очевидно, что ему нравятся Гуттенберг-Заксены. Сколько времени ему на это потребовалось? Четыре, пять месяцев? Ты же видел фотографии и документы, где его назначают наставником. Ты вне игры, и только здесь у тебя есть возможность начать новую жизнь, — он поцеловал Гунтрама в лоб и отвернулся, чтобы спать, оставляя Гунтрама мучиться. — Это не так, — прошептал Гунтрам, чувствуя острую тоску. — Нет, конечно, нет, — насмешливо отозвался Константин. — Это только временно. Ты вернешься, и Линторфф бросится тебе в ноги, вымаливая прощение за то, что выгнал тебя после того, как ты побывал у меня на могиле. Ты собираешься рассказать ему, с кем спал все эти месяцы? — Я попал сюда не по собственной воле! — Но ты остался и принял мои объятья, Гунтрам. Давай, возвращайся к человеку, который убил твоего отца, твоих дядей, деда и семью. У него всего восемь трупов на счету. Мелочь, не о чем говорить. Делай, как хочешь, мой дорогой. Я скажу Масаеву, чтобы отвез тебя утром. — Я тебе не верю и не настолько наивен, чтобы не понимать, что в ту минуту, когда ты устанешь от меня, я получу пулю в голову, — ядовито парировал Гунтрам. — Я никогда не трону тебя, Гунтрам. Ты уникален. Но я никак не могу понять, почему ты так цепляешься за прошлое, в котором был несчастен и жалок. Гунтрам предпочел не отвечать, поскольку у него самого не было четкого ответа. «Несмотря ни на что, я всё ещё люблю Конрада», — повторил он про себя, но слова эти звучали неубедительно даже для него самого. — У тебя есть возможность начать новую жизнь со мной, завести собственных детей. Вероятно, первое время ты не сможешь выставляться на выставках, как раньше, но через несколько лет снова начнешь. Тебя никогда не интересовала слава, ты доволен и счастлив, пока есть что рисовать, — устало сказал Константин. — Давай спать. — Это правда? — спустя полчаса спросил Гунтрам. — Что? — пробормотал сонный Константин. — Про ребенка. — Да, правда, и я надеюсь, что он или она будет похож на тебя. Я никогда не лгал тебе и не собираюсь начинать, ангел. — Я слишком болен, чтобы иметь малыша, — печально сказал Гунтрам. — Состояние твоего здоровья не настолько плохо, как ты думаешь. Конечно, радикально оно не изменится, но симптомы могут быть уменьшены, по словам Свердлова. С тех пор как ты на его попечении, твое состояние заметно улучшилось. Он упоминал об операциях по новой методике, которые делают в Штатах. Это не кардиостимулятор и не трансплантация. Методика пока не распространена широко, но это именно то, что тебе нужно. Разве ты не хочешь снова чувствовать себя хорошо и делать то, что может позволить себе здоровый человек? — Если эта методика на самом деле существует, почему Конрад никогда не упоминал о ней? — Ее придумали совсем недавно, Гунтрам. Я не знаю, почему Линторфф не попробовал её. Хуже, чем сейчас, тебе не станет. Ты сможешь бегать и вести нормальную жизнь рядом со своим ребенком. — У меня нет ребенка. — Но мы можем его завести. Это очень просто, ангел. Нужен только твой генетический материал, чтобы врачам было с чем работать. И это можно сделать одновременно: операцию и забор образца. Потом надо будет подождать, но не больше чем через год ты уже сможешь взять в руки своего малыша. Что касается меня, я буду рад, если у нас появится маленький Гунтрам. — Ты сможешь использовать ребенка против меня. — Я не Линторфф, милый, но если не хочешь, то не надо. Жаль, конечно, — вздохнул Константин. «Теперь ты ни о чем другом думать не сможешь. Я почти у цели». Он снова перевернулся на другой бок и закрыл глаза, наслаждаясь тем, как у него за спиной Гунтрам беспокойно возится и не может заснуть. Примечание переводчика *Французский Индокитай — бывшая колония Франции на полуострове Индокитай. После Второй мировой войны в результате победы национально-освободительных движений на территории Французского Индокитая были образованы независимые государства Вьетнам, Камбоджа и Лаос (Википедия).