Заместитель 2-3

9 апреля 2010 года Остин — Ты полюбишь Сибирь, ангел. Нет другого места на земле, которое давало бы такое ощущение свободы, — Константин повернулся в кровати, взял богато иллюстрированную книгу и протянул Гунтраму. — Посмотри сам, чувство свободы опьяняет. — Разве в царское время туда не ссылали неблагонадежных людей? Как в книгах Достоевского? — спросил Гунтрам, подняв бровь, но книгу взял и поблагодарил. — Если верить моему старому учебнику географии, Сибирь — это ледяной ад. — Условия за пределами городов могут быть суровыми. Но это было сто лет назад, и ты будешь жить не в ГУЛАГе. У нас хороший дом за городом среди тайги. Недалеко от буровой скважины, которую я купил пять лет назад и полностью перестроил. — «Недалеко» для русского совсем не то же самое, что «недалеко» для аргентинца и, тем более, для европейца, — с легкой улыбкой сказал Гунтрам, рассматривая иллюстрации. — Всего пятьдесят километров. — Значит, туда и обратно сто километров. Далеко даже для Аргентины. — Для России это практически за углом, — рассмеялся Константин. — В Западной Сибири хорошо летом. Ханты-Мансийск, где мы будем жить, современный город, стремительно развивающийся за счет нефтегазодобычи. — Единственная проблема — это зима. — На самом деле нет: ты просто разводишь костер под машиной, и мотор оживает. Немецкие автомобили в таких условиях работают плохо, они не выдерживают температуру ниже -50°. Но старый добрый КамАЗ проедет везде. — Что, правда? — шокированно спросил Гунтрам, подозревая, что Константин его дурачит. — Конечно, но не всегда. Город напоминает скандинавский курорт. В отличие от многих городов Сибири, быстро и небрежно индустриализированных и сильно загрязненных сейчас — почти как китайские города, — в Ханты-Мансийске городским советом было запрещено размещать промышленные объекты в городе. Он окружен национальным парком, там протекает река, а жители называют себя югорчанами. Зимы не настолько суровые, как ты воображаешь, воздух не такой влажный, поэтому холод не так сильно ощущается. — Тебе-то легко говорить, ты русский. Алексей рассказывал мне, что даже в Санкт-Петербурге весной минус пять. — Ханты-Мансийск находится на той же широте, что Санкт-Петербург, но в последнем по ощущениям холоднее. Я жил там много лет и зимой по-настоящему мерз, тогда как в Ханты-Мансийске у меня не было таких проблем. Там континентальный климат, не арктический. Тебе понравится дом, и ты не почувствуешь холода вообще. В лесу водятся тетерева и глухари, за ними интересно наблюдать. А однажды я видел, как в помойке в поисках еды копался песец. — Песец в мусорном баке? — Зимой они пушистые и абсолютно белые. Похожи на мягкую игрушку, сбежавшую из магазина. Если их как следует раскрутить, они по очарованию выиграли бы у панд, — пошутил Константин, и Гунтрам засмеялся. Репин с обожанием взглянул на него: — Ты выглядишь гораздо лучше. — Я и чувствую себя лучше, — Гунтрам перестал смеяться. — Это правда, Александр. Я теперь могу быстро идти по парку и не чувствую при этом стеснения в груди. Я действительно очень благодарен тебе. Давно я так хорошо себя не чувствовал. Фактически с тех пор, как приехал в Европу. — Очень хорошо, тогда на следующий год мы запишем тебя на биатлон или на учебный курс езды на северных оленях, чтобы ты заслужил звание настоящего сибиряка. — Что-что?! — фыркнул Гунтрам. — Всего лишь один день бега по снегу, когда тебя лупит по спине твой рюкзак и приклад винтовки. Нужно же людям чем-то заниматься, когда они приезжают в город. В Ханты-Мансийске есть конференц-центр, его часто используют для встреч нефтепромышленники из «Лукойла». — Я про северных оленей. Они там есть? — Один из моих соседей держит оленью ферму и сдает их туристам напрокат. Иногда они забредают на мою территорию; однажды мы застали огромного альфа-самца в тот момент, когда он пытался войти на кухню. Но ты не сможешь завести себе оленя — они вонючие и неуклюжие, — Константин довольно смотрел, как улыбается Гунтрам его рассказу — с каждый днем он всё больше открывался. …После первой операции его общее состояние стало улучшаться, и он выглядел здоровее, чем когда-либо, почти как в восемнадцать лет — такой же полный жизни и энергии как тогда, когда Константин влюбился в него. «Еще чуть-чуть, и мы будем дома, мой ангел». — Наш рейс запланирован через два дня, — осторожно объявил Константин. — Тебя это устраивает? Гунтрам в растерянности посмотрел на него. Ему действительно предлагали выбирать? Или это новая ловушка? — Давай, как ты считаешь нужным, Александр, — робко сказал он. — Если надо, могу отложить рейс. Я видел, как ты смотрел на рекламу концерта. Хочешь сходить? — Ты серьезно? — Почему нет? Ты выполнил свои обещания, я держу свое слово. Всё, чего я хочу, это второй шанс с тобой. — Это испанская группа. Кажется, я тоже немного скучаю по дому, — смущенно признался Гунтрам. — Хэви-метал? — Нет, они вполне мирные. Дни моего увлечения «Металликой» давно уже прошли. — Тогда я смогу это пережить, — с улыбкой ответил Константин. — Только предупреди Масаева. Что ж, улетим через четыре дня. Гунтрам бросился ему в объятья и благодарно поцеловал. Константин улегся на спину, чтобы Гунтраму было удобнее забраться сверху. Он положил руки на голую спину, удерживая свою добычу, но Гунтрам, потерявшись в поцелуях, не заметил его маневров; тыльной стороной ладони он ласково гладил Константина по щеке. Возбудившись, Константин скользнул ладонями ниже, на ягодицы партнера, и начал их массировать. Гунтрам только простонал и передвинулся, чтобы Константин мог чувствовать его возбуждение. «Он действительно хочет второй раз? Это что-то новенькое, — подумал Константин и аккуратно перевернулся, оказавшись над любовником, всё еще увлеченным поцелуями. — Почему-то он любит эту позу больше, чем остальные». Он услышал тихий стон, когда вошел в Гунтрама, но тот, борясь с болью, искал утешения в его руках, и Константин поцеловал его еще крепче, взяв его за руку, чтобы он не чувствовал себя одиноким. «Почему он так боится одиночества? Ничто из того, что проделывал Линторфф с Гунтрамом, по-настоящему не подействовало на него; лишь предательство и ложь отца толкнуло его ко мне». Он почувствовал, как тело под ним расслабилось и движется в такт, и тогда он ускорил темп, наслаждаясь тем, как ему на ухо шепчут его имя. Он почувствовал, что Гунтрам кончает под ним, и, не сумев сдерживаться дальше, наполнил его своим семенем. Засыпая, Гунтрам уткнулся лицом в грудь Константину и прижался к нему — в последнее время он делал так всё чаще и чаще. «Всего два билета, и он стал самым очаровательным существом, которое я только знал. Мне стоит иногда выпускать его из клетки — чтобы он был доволен и благодарен, — думал Константин, пока его пальцы перебирали мягкие волосы, которые он так любил. — Это удачное совпадение, что малыш появится в октябре, как раз ко дню рождения Гунтрама». * * * Масаев незаметно взглянул на мальчика, который сидел на диване, глубоко погрузившись в книгу о Исааке Левитане и не замечая ничего вокруг. «Ему сейчас гораздо лучше, хвала небесам. Босс очень им доволен, и мальчик больше ни разу не пытался сбежать. Возможно, его даже можно свозить в Москву, показать Третьяковскую галерею. Ему наверняка понравится. Скоро будет год, как он с нами. Даже Линторфф уже отказался от поисков». «Ему больше идет с темными волосами. Хорошо, что мы собираемся в Сибирь, иначе боссу пришлось бы отстреливать людей вокруг Гунтрама. Черный цвет подчеркивает его глаза и придает лицу ауру загадочности», — Масаев откинулся на спинку сидения и вспомнил, как возмутился Гунтрам, когда узнал, что ему предстоит перекраситься в черный. «Ты же хочешь в будущем выходить из дома? — прикрикнул на него Масаев, и Гунтрам испуганно кивнул. — Вот и я так думаю. Ты не можешь ходить в своем нынешнем виде. Смена цвета волос — это небольшая цена за возможность где-нибудь бывать». Гунтрам только сглотнул и кивнул. Он молчал, пока парикмахер сокрушался, как хорош его естественный светло-русый, но что делать, если все в наше время желают быть черными. — Эпидемия перекрашивания в блондинов закончилась, теперь новое поветрие — темная готика. В черном цвете вы будете выглядеть бледнее. Он не открывал рта, позволив парикмахеру сделать свое дело и подровнять волосы, чтобы они лучше лежали. Масаев смотрел на сидящего с отсутствующим видом Гунтрама, опасаясь, что в результате они получат новый откат… — Хочешь чаю, Федя? — спросил Масаев. Гунтрам растерянно посмотрел на него, откладывая книгу, и взглянул на темноту за иллюминатором. — Который час? — спросил он. — Время чаепития в США и ужина в Европе. С тех пор как ты ел, прошло четыре часа, и ел ты плохо. Встреча мистера Курагина может затянуться надолго. — Да уж, в самолете со встречи не сбежишь, — мягко улыбнулся Гунтрам. — Я, в общем-то, не особо голоден и могу его подождать. — Я тайно прихватил с собой несколько тех маффинов, которые ты так любишь. Подозреваю, что ты скоро от них растолстеешь. Такую штуку можно проглотить только с большим количеством чая. Гунтрам рассмеялся и медленно покачал головой: — Вы так и не научились ценить настоящее качество. — С таким огромным количеством жира они представляют угрозу для здоровья населения. Американцам грозит смерть от закупорки артерий. — Тот русский торт был ничем не лучше, — шутливо сказал Гунтрам, и у Масаева отлегло от сердца: вчерашнее сопротивление было всего лишь приступом дурного настроения. * * * Константин был доволен результатами встречи с двумя американскими инженерами из «Пан Энерджи». Возможно, сейчас как раз подходящее время устроить Гунтраму небольшую проверку, подумал он. — А не поужинать ли нам? Мы честно заслужили ужин, проработав шесть часов подряд, — предложил он, поднимаясь из-за стола, и оба американца с энтузиазмом согласились. Репин отправился в личную гостиную, где Гунтрам мирно читал книжку. Константин в который раз залюбовался безмятежной красотой своего любовника. «Черный — его цвет, пусть он и говорит, что теперь стал похож на своего проклятого папашу». — Пойдем, Федя, у нас гости, которым я хочу тебя представить, — ровно сказал Константин, и Гунтрам удивленно взглянул на него. — Два американца, которые давно со мной работают, Федя, — он выразительно повторил новое имя Гунтрама, и тот жалобно посмотрел на него. — Не делай щенячьи глазки. Ты же знаешь, на меня это не действует. Гунтрам вздохнул, поднялся и стряхнул очистки карандаша с пуловера. — Что я должен делать? — Быть милым и поменьше говорить. Ты и сам знаешь, — предупредил его Константин. Гунтрам кивнул и пошел за ним. — Привет! — сказал Гунтраму мужчина с изрядным животиком, протягивая руку. — Как поживаете? — сдержанно ответил Гунтрам, пожимая руку ему и второму человеку, сидящему через стол. — Я — Питер Эванс, а это мой партнер Джош Смизерс. Мистер Курагин предложил нам слетать в Ле Бурже. — Федор Тарасов, к вашим услугам, — почти неслышно сказал Гунтрам и опустил глаза в пол. — Мы прежде не встречались, но наслышаны о вас. Вы первый раз в Техасе? Вас невозможно застать, — с улыбкой сказал Смизерс. — Мы уж было решили, что вы призрак, — добавил он со смешком, и Константин тоже рассмеялся. — Я гулял по городу. — Такого, как Остин, больше на свете нет. — Это очень живой и современный город, — кивнул Гунтрам. — Вы русский? У вас иной акцент, чем у них, — заметил Эванс. — Его семья из России, но Федя, то есть Федор («Федя» это уменьшительная форма имени) всю свою жизнь жил в Уругвае, а потом в Англии, где я с ним и познакомился, — мягко улыбаясь, сказал Константин. — Он художник. — Понимаю, — ответил Эванс, быстро догадавшись о сути их отношений. «Это не моя проблема. У Курагина куча денег, и он нам нужен. Паренек кажется славным. Сколько ему? Двадцать два?» — Это ваш первый визит в Америку? — сменил тему Смизерс, пока Гунтрам усаживался за стол рядом с Константином. — Вы рисуете нас, американцев? — с улыбкой добавил он. — Да, сэр, я сделал несколько набросков. — Надеюсь, не в виде ковбоев? — пошутил Эванс. — О нет, — с нервной улыбкой ответил Гунтрам. — Мне понравилось, что на улицах и у озер очень много музыкантов. — Федор много времени провел в клинике, ему делали операцию на сердце — из-за этого мы приехали сюда. Теперь он чувствует себя намного лучше, и мы собираемся поселиться в Ханты-Мансийске. Он впервые попадет на землю предков. — Вам понравится Ханты-Мансийск. Приятный город. Я уже три раза был там по делам бизнеса, — с улыбкой прокомментировал Эванс. — Вы всё это время прожили в Лондоне? — Нет, в Уругвае, — тихо проговорил Гунтрам. — Именно так. Мы встретились в Лондоне, в Голландском парке, где он рисовал, приехав на каникулы. Я попросил его остаться со мной, но он вернулся в родной город. Мне потребовалось приложить много усилий, чтобы уговорить его уехать со мной. Забрать его из его любимого города — это своего рода победа. — О! Так вот почему вы уехали в то место в Парагвае? — Вы имеете в виду дом в Байя-Негра? Да, так оно и было. Я украл Гунтрама и держал там, пока он не взмолился о том, чтобы переехать в более людное место, — посмеиваясь, сказал Константин. Услышав это, Гунтрам побледнел, но мужчины рассмеялись, найдя такое описание забавным. — Это очень красивое владение, около десяти тысяч акров, вдали от мира, а вокруг джунгли, не тронутые человеком. Не один нацист нашел убежище в тех лесах, начиная с печально известного доктора Менгеле. Мы там жили с мая или с июня, не помнишь, Федор? — С начала июня, Александр, — Гунтрама замутило. — Федя очень застенчив и не любит, когда вокруг много людей. Толпа заставляет его нервничать. Художники очень неуравновешенны, но, по словам критиков, видевших его работы, Федя подает большие надежды. Чтобы привезти его в Остин на операцию, потребовались все мои дипломатические способности. Сейчас он чувствует себя гораздо лучше, не так ли, Федя? — Да, спасибо тебе, Александр. Операция перевернула мою жизнь. — Я знаю, о чем вы говорите. После того как мне установили стент*, я почувствовал себя абсолютно другим человеком, — сказал Смизерс Гунтраму, и тот улыбнулся в ответ, занервничав еще больше. «Боже, да он просто трясется! Должно быть, мальчик был очень болен — вон как отощал. Марта могла бы откормить его своими ананасовыми пирогами». — Поужинаем? Смизерс, тебе могут подать то, что ест Федя, — пошутил Константин, и здоровяк поморщился от отвращения при мысли о больничной еде. * * * Почувствовав прикосновение холодных пальцев к щеке, Гунтрам открыл глаза и наткнулся на внимательный взгляд темных глаз Константина, изучающих его лицо. — Вставай, соня. Мы вот-вот приземлимся в Москве, — сказал тот с улыбкой, играя прядью волос Гунтрама. — В Москве? Разве мы не собирались садиться в Париже? — В Париже мы уже были, в четыре часа утра. Ты крепко спал. Эванс и Смизерс передавали тебе наилучшие пожелания. Они нашли тебя милым, но очень застенчивым. Ты хорошо справился вчера вечером. Видишь, это не так уж и сложно. — Ты прав, — печально пробормотал Гунтрам. «Я упустил свой шанс сбежать в Париже. Может, в пищу что-то добавили? Возможно. Константин стал относиться ко мне мягче, но он никогда не теряет бдительности». — Я готов позавтракать или даже пообедать, — добавил он, и Репин искренне рассмеялся. — Пока что еще завтрак. Мы пообедаем, когда будем пересаживаться на другой самолет в Москве. Этот слишком большой для аэропорта. Осталось всего два часа лёту. Поздний обед у нас будет дома, — он поднялся с кровати и вышел из спальни. Гунтрам посмотрел на разложенную на стуле одежду и вздохнул. «Масаев наверняка что-то использовал, чтобы вывести меня из игры». Он взял вещи в руки и заметил, что пуловер толще, чем тот, который он носил в Остине, и с высоким воротником, а брюки сшиты из чистой шерсти. Должно быть, в Сибири по-настоящему холодно, подумал он. 17 апреля 2010 года Ханты-Мансийск Небольшой самолет, Ту-134, приземлился в аэропорту и покатил в дальний конец взлетной полосы. Гунтрам смотрел на белый ковер, покрывавший крыши зданий и виднеющийся вдалеке лес. — Тут всё еще зима, — были его первые слова после четырех часов полета. — Снег тает. Снаружи прекрасная погода, — сказал ему Масаев, похлопав по руке. «Только не сейчас, Гунтрам. Ты же до сих пор неплохо держался». — Почему мы сменили самолет? Этот не меньше предыдущего. — Аэробус слишком капризен для здешних условий. Российские самолеты проектируются для этого климата, и я всегда предпочту один из таких самолетов с хорошим обслуживанием роскошному европейскому. Мы всегда им пользуемся, — сухо ответил Константин, теряя терпение из-за того, что наземный персонал слишком долго подгоняет трап. — Зима почти закончилась, а весна — чудесная пора. Летом бывает очень жарко, но тебя этим не удивить, — сказал Гунтраму Масаев. — Похоже, что там очень холодно, — пробормотал Гунтрам, ёрзая в кресле. Через иллюминатор он увидел, как к самолету подъехали три черных автомобиля. — Надень пальто и шарф, Федя, — Масаев мягко вернул Гунтрама к действительности. — Можете называть меня моим именем? — шепнул он и обнаружил, что Константин уже ушел. — Это теперь твое имя, Федя. Ради своего собственного блага не перечь господину Курагину. Ты привыкнешь. — Я не смогу. Я не запомню всю эту ложь. — Я здесь, чтобы помочь тебе. Пойдем же, господин Курагин ждет тебя, Федя. Гунтрам застегнул пуговицы на пальто, поправил воротник свитера и поспешно направился к узкому трапу, стараясь нагнать упущенное время: Константин уже проявлял признаки нетерпения, ожидая его у придерживаемой водителем двери машины. Когда Гунтрам подходил к нему, под ботинками скрипел легкий снежок. — Садись в салон, Федя. Тут для тебя холодно, — скомандовал Константин. Гунтрам послушно занял самое дальнее место сзади, оставляя пространство для Репина. Хлопнула дверь, и Константин сказал ему по-французски: — Весь мой персонал здесь — русские, и они почти не говорят по-английски. Некоторых людей из охраны ты уже знаешь, но большинство тебе незнакомы. Поэтому лучше держись рядом с Масаевым. Для персонала ты — Федор Тарасов, мой любовник уже год. Постарайся не наживать с ними проблем из-за твоего невнимания, поскольку эти люди могут отплатить тебе за промахи. Это ясно, ангел? — Да, Александр. Я дал тебе слово, а ты дал мне свое. — Тогда мы друг друга поняли. Мой дом находится примерно в пятидесяти километрах от Ханты-Мансийска. Я покажу тебе город на следующей неделе, сперва тебе нужно привыкнуть к здешнему климату и новой обстановке. — Хорошо, Александр, — тихо ответил Гунтрам и стал смотреть на густой лес, с двух сторон обступающий дорогу, чувствуя, как растет комок у него в горле. «Здесь он свой, а я чужой. Известно, кто обычно выигрывает в такой ситуации». Они ехали в мрачной тишине еще около часа, потом машина пересекла большие ворота и оказалась на частной дороге. Гунтрам сильно дрожал, и Константин, спросив, не холодно ли ему, обнял Гунтрама, прижал его к груди, чтобы согреть, и поцеловал в щеку. — Почему ты так нервничаешь? Тебе понравится дом. И прислуга очень расторопна. — Очень уж холодно снаружи. Машина остановилась у большого современного дома в форме буквы L, и Константин отпустил Гунтрама, дожидаясь, когда дворецкий откроет ему дверь. Гунтрам последовал за ним, быстро взглянул на лица слуг, но никого не узнал. — Здравствуй, Федя. Как ты себя чувствуешь? — Доктор Свердлов! Не ожидал вас увидеть, — Гунтрам протянул врачу руку. — Хорошо, спасибо. — Я пробуду здесь всего две недели. Как только я скорректирую твои медицинские препараты, меня сменит доктор Болш. Сегодня обещаю оставить тебя в покое, но завтра обязательно осмотрю. — Спасибо, — ответил Гунтрам и смущенно посмотрел на двух пожилых горничных, садовника и дворецкого, тихо разговаривавших с Константином по-русски. — Пойдем в дом, Федя. Я представлю тебя персоналу, — сказал Константин по-английски. Гунтрам удивился, обнаружив, что в холле с ослепительно белыми стенами и полом почти нет мебели и предметов искусства, только несколько больших черных ваз с цветами у входа. Он принялся расстегивать пальто, это давалось ему с трудом — левая рука вдруг отказалась сотрудничать. В это время одна из горничных подошла к Константину с серебряным подносом в руках, на котором на красно-белой вышитой салфетке лежал круглый хлеб со стоящей на нем солонкой. Она что-то тихо сказала Константину по-русски, и тот ловко отломил кусочек косички на хлебе, макнул его в соль и съел. — Давай, Федя. Это приветственная традиция. Ты должен сделать то же самое, — сказал он ласково, и Гунтрам послушался, остро почувствовав, как же далеко он оказался от всего привычного. — Спасибо, — сказал он по-английски женщине и покраснел, отступив на два шага, когда она улыбнулась ему. — Я покажу тебе всё, когда они сядут за стол. Доктор, не хотите ли пообедать с нами и с Михаилом Петровичем? — Да, спасибо, Александр Петрович. Гунтрам прошел за Константином в просторную гостиную с неожиданно высоким потолком и большими окнами, за которыми виднелся лес. Он снова восхитился серебристым оттенком тополиных стволов, блестящих под снегом. — Летом тут всё зеленое, и свет, пробивающийся сквозь листву, очень красив, — мягко сказал Константин. — Выглядит волшебно. Гунтрам снова огляделся: в комнате стоял лишь большой белый кожаный диван, огромный современный камин, а на стене висела очень любопытная картина. Гунтрам подошел к ней и стал внимательно рассматривать — завораживающая смесь синих, зеленых, коричневых оттенков и кое-где вкрапления золотого изображала изогнутый юношеский торс. — Я думаю повесить на другую стену Кандинского, но не уверен, — прокомментировал Константин, но Гунтрам не услышал его. — Что это? — с благоговением спросил он, чувствуя, как учащается сердцебиение: картина выглядела почти как сновидение. — Врубель. Русский художник, и я считаю, он был провидцем: кубист еще до того, как появился кубизм. Это полотно написано в 1900 году, входит в серию «Демон», созданной по мотивам лермонтовской поэмы. Такая фигура повторяется во всех его произведениях. Вон та керамическая ваза тоже его работы, 1902 года. — Больше похоже на мозаику, — решил Гунтрам, изучив картину. — Как русские иконы, только цвета и фигуры хаотичны. — В молодости Врубель работал церковным реставратором, — сказал Константин с гордой улыбкой. — Нет, это не кубизм — он просто разъял цвета, словно перемешал в калейдоскопе. Сильная вещь. Откуда ты ее взял? — Достать ее было непросто, поверь мне, но она стоит каждой копейки, которая за нее уплачена. Врубель — мой любимый русский художник. Я полагаю, что это предварительная разминка перед «Падшим демоном». Он умер от самовызванной пневмонии, когда осознал, что сходит с ума и слепнет из-за сифилиса. Художнику нужно жить на грани, и возможно, тогда он становится способен подняться над мещанством современников. — Думаешь, мне тоже надо жить на грани? — с вызовом спросил Гунтрам. — Просто посмотри на результаты. Ты и прежде был хорош, но порой слишком сентиментален. Сейчас ты начал разрушать иллюзии и раздвигать свои границы. В итоге тебе удалось побороть невротическое желание делать все идеальным и приятным глазу. Мир — это не розовое облако, в котором ты жил до сих пор. Я прекрасно понимаю, что ты борешься со мной, когда рисуешь, но меня это не волнует — главное, чтобы в конце концов ты нашел себя. — Я не на грани — ты уже столкнул меня вниз с обрыва. — Да, но ты пережил падение и выбрался из моря, мокрый, но более бодрый, чем раньше. Так люди и взрослеют. Думай о прошедшем годе как о крещении огнем, — Константин уставился своими черными, как уголь, глазами на Гунтрама, и тот не смог выдержать его взгляда. — Как ты можешь называть себя моим другом, если намеренно делаешь мне больно? — с печалью прошептал Гунтрам. — Друзья не те, кто хвалит тебя весь день напролет, а те, кто помогает тебе стать лучше и остается рядом с тобой, невзирая на обстоятельства. Я люблю тебя и хочу, чтобы всё, что спрятано внутри тебя, однажды вышло наружу, иначе ты утонешь в бездонной яме саморазрушения. Вот скажи мне, смог бы ты творить, если бы знал, что вечером тебя ждет ужин с двумя десятками гостей или прием для снобов? — Нет, — прошептал Гунтрам. — В глубине души ты знаешь, что я прав и что ты ступил на новый уровень. Всё, написанное тобой раньше, — ерунда по сравнению с тем, что ты создаешь сейчас. Гунтрам хотел возразить, но не смог, потому что это была ненавистная, но правда. Он рухнул на диван и спрятал лицо в ладонях, в отчаянии взлохматив волосы. Он поднял голову и взглянул на Константина покрасневшими глазами. Голос не слушался, и он удрученно кивнул. Константин сел перед ним на корточки и взял его руки в свои. — Я люблю тебя, ангел, — мягко сказал он, и Гунтрам снова кивнул. — Я всего лишь желаю тебе добра, и ты это знаешь. Останься со мной, и поговорим через несколько месяцев. Мой год с тобой начинается с этого дня. — Да, разумеется, — хрипловато-срывающимся голосом ответил Гунтрам. * * * «Больше никаких обезьян и жирных бургеров, — подумал Иван Треков и с удовольствием потянулся, разминая задеревеневшую спину. — Босс доволен парнем, тот ведет себя гораздо лучше, чем прежде. Михаил Петрович хорошо с ним поработал. Я не верил, что это возможно, но вот мы здесь: все с чистой биографией и еще богаче, чем раньше». — Хочешь чего-нибудь перед обедом, Иван? — услужливо спросила одна из пожилых горничных, оторвавшись от рагу, которое готовила для персонала. — Женщина и любопытство — родные сестры, — хмыкнул он. — Говори, что хотела спросить, Мария, и приводи свою подругу Ольгу, чтобы мне не пришлось повторять историю. — Ольга и Дмитрий накрывают на стол, — надулась она. — Я не буду рассказывать два раза. — Он похож на мышку. Совсем не такой, как те двое, которые были два или три года назад, — невинно заметила горничная, надеясь спровоцировать Ивана на разговор. — Ага. Когда у нас обед? — Через полчаса. Когда закончит господин Курагин. — Тогда и получишь ответ, — ухмыльнулся он. Она разочарованно вздохнула и вернулась к работе. * * * — Ты не устал, ангел? — заботливо спросил Константин, и Гунтрам слабо улыбнулся. — Почему бы тебе не отдохнуть? Михаил Петрович покажет тебе лес позже. — Да, спасибо. Извините, господа, — положив салфетку рядом с пустой чашкой чая, Гунтрам встал из-за стола. Он поднялся в хозяйскую спальню; Константин ясно дал понять, что Гунтрам будет спать там. Его сумка уже была разобрана, а одежда — развешана в гардеробной. Он заметил несколько зимних вещей, которых до этого не видел, и вздохнул, потрогав плотную ткань. «Константин здесь абсолютный хозяин». Он вернулся в белую комнату и вздрогнул от холода, вдруг вспомнив, что такое же первое впечатление у него было и от дома Конрада. «Там я тоже замерз и заснул. Ничего не меняется». Он сел на кровать, ужасно уставший и сонный. Очень медленно снял ботинки, переоделся в пижаму и нырнул под толстые одеяла. «И что теперь делать? Отсюда не сбежишь. Это территория Константина, но пока он не злоупотреблял своей властью. Я знаю, он управляет каждым моим шагом, но не навязывается мне. Он много сделал, чтоб мое здоровье улучшилось, тогда как Конрад никогда не заикался об операции. Константин сказал мне, что отпустил Сорена, и я надеюсь, что у него теперь все хорошо. Константин хочет, чтобы я жил новой жизнью, которую он устроил для меня, и, возможно, это к лучшему. Я так устал сопротивляться, я просто хочу спокойно жить дальше. Я скучаю по моим мальчикам, но их лица все больше и больше расплываются в памяти. Сильно ли они изменились за этот год? Помнят ли они еще меня? Хорошо ли Эберхард к ним относится? Да, скорее всего: он отлично ладит с детьми. Как мог Конрад заменить меня им? Неужели не мог подождать? Но с чего бы ему меня ждать — я сам послал его к черту, когда уехал в Аргентину. Тот колумбиец утверждал, что Конрад ищет меня. Нет, не Конрад. Горан и сербы, вот что он на самом деле сказал. Он боялся Горана, Конрада он ни разу не упомянул. Я уверен, Горан не сдастся, пока не найдет мое тело. Он хороший человек и лучший друг, который у меня когда-либо был. Лучше, чем отец или брат. Любит ли меня еще Конрад? Теперь уже и не знаю… Я хочу домой, но ждет ли меня там кто-нибудь?» * * * — Мальчик отправился спать, — сказал старый дворецкий, входя на кухню, чтобы пообедать. Горничные накрыли на стол телохранителям. — Его манеры за столом безупречны, но он очень тихий. — Он едва разговаривает, — поддержал его Иван. — Очень тихий и застенчивый. Все дни напролет он только и делает, что рисует, но рисует хорошо. — Как его зовут? — спросила Ирина, симпатичная горничная, ставя перед ними супницу. — Федор Тарасов. — Так он русский? — недоверчиво спросила Ольга. — Но с хозяином он говорит исключительно по-английски! — Русские корни. Он родился в Уругвае, — пояснил Иван. — Они с боссом почти год жили в Парагвае. — Когда мы его привезли, он был очень болен, — подал голос один из телохранителей. — Но после того как в США ему сделали очень сложную и рискованную операцию на сердце, он стал чувствовать себя намного лучше. Видели бы вы его до этого — он километра не мог пройти, чтобы не начать задыхаться, а теперь он может бегать в парке или ходить целый день. — Очень худой. Прямо мешок с костями, — посетовала Мария. — Выглядит нездоровым. — Так это теперь твоя забота, Мария. Раскорми его немного, — засмеялся дворецкий. — Как ты это делаешь с нами! — Федор — босс называет его Федей — хороший парень. Он вообще не доставляет хлопот и практически все время проводит с Масаевым или с боссом. По утрам встает, завтракает и сразу начинает работать. Приходится напоминать ему о том, что пора обедать, иначе он забывает. Господину Курагину он очень нравится, — сказал Иван. — Хорошо, что наш бедный хозяин наконец нашел себе кого-то. Господин Курагин всё время один или встречается с никчемными мальчишками, которые только и думают о наркотиках или о том, как его обмануть. А ведь у него такая ранимая душа! — заявила Мария, и один из телохранителей чуть не подавился супом. ------------------------------------------------------------------- Примечание переводчика * Стент — специальная, изготовленная в форме цилиндрического каркаса упругая металлическая или пластиковая конструкция, которая помещается в просвет полых органов и обеспечивает расширение участка, суженного патологическим процессом (Википедия).