Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 9 декабря 2010 года Два месяца назад, на день рождения, Александр подарил мне маленький ноутбук, но я только сейчас собрался с духом и включил его. Не знаю, что писать, и уверен, что всё написанное будет потом прочитано и тщательно изучено. Поэтому нет большого смысла вести записи. Всё-таки предполагается, что дневник — это нечто личное. Конечно, это будет не первый раз, когда мои любовники нарушают мое право на частную жизнь. Я привык, что мой старый ноутбук полностью проверяли каждые три дня… вплоть до истории в браузере. Что они там искали? Проверяли, хожу ли я по порносайтам? Я не знаю, да и сейчас это уже неважно. С другой стороны, мне хочется фиксировать все достижения Конора. Он был таким маленьким, когда родился два месяца назад, а сейчас он на четырнадцать сантиметров больше, спит целую ночь напролет и, когда видит тебя, улыбается так, что твое сердце тает. «Это потому что он — Весы. Они все с колыбели умеют очаровывать людей», — так говорит Александр, но я сомневаюсь. Я ведь тоже Весы, но что-то незаметно, чтобы широкие массы очаровывались мною. Пообщавшись со мной, люди обычно думают, что я с другой планеты (это в лучшем случае) или идиот, которого в детстве уронили вниз головой. Я сделал сотни зарисовок Конора; Дмитрий (у него фамилия на «К», которую я вряд ли выговорю, коротко — Дима, он был одним из телохранителей в Парагвае) как-то поинтересовался, не собираюсь ли я всерьез составить конкуренцию Анне Геддес*. Он не так плох, как я думал, и дает мне побыть одному, когда мы ездим в город купить что-нибудь для Конора. Я очень удивился, когда обнаружил, что у меня есть доступ в Интернет, но вскоре осознал, как глупо было бы воспользоваться им. Как скоро мое сообщение прочитают? Через час, может, через два. Я боюсь последствий. Никогда не прощу себе, если что-нибудь случится с теми, кого я люблю. Конор стал активнее. Когда его только привезли, он бодрствовал только два-три часа в день и много ел, притом, по уверениям доктора, не набирая лишнего веса. Некоторые младенцы много едят, потому что родились маленькими. Я переживаю — снаружи становится все холоднее, и я не осмеливаюсь выносить его из дома, а ему нужен солнечный свет, чтобы расти здоровым. Александр говорит, что русских младенцев держат в доме и днем на несколько часов ставят поближе к солнечному окну, и этого более чем достаточно. Моя хорошо освещенная мастерская — идеальное место для Конора, если я хочу работать и быть рядом с ним. Александру не понравилось, что я отказался от масла — его запах не для маленького ребенка — и вернулся к пастели, акварели и карандашам. Он немного поворчал, но понял мои мотивы. «Если это из-за Конора, то ладно». Мне очень нравится, что Конор со мной, когда я работаю, и много раз я видел, как он просыпается и улыбается мне. Конечно, бывает, что он плачет, особенно когда у него газы, но обычно он доволен и счастлив и обожает сидеть у кого-нибудь на руках. С Александром у меня теперь все иначе. Он очень мил и нежен со мной и Конором, и малыш любит, когда Александр берет его на руки. Он действительно много знает о детях и всегда заботится о нас. Я люблю его, потому что он подарил мне Конора и, вопреки моим опасениям, по-настоящему его любит. Перед моим днем рождения Александр начал донимать меня (через Масаева) насчет тех моих дурацких духов, сделанных эксклюзивным парфюмером из Милана. Их любил мой отец, наш семейный «революционер», и это притом, что каждый флакон стоит сумасшедших денег. «Ах-ах, духи Гуттенбергов, выпускаются с 1857 года!» Я душился ими потому, что они напоминали мне отца, и этот ублюдок может засунуть их себе… А, ладно. «Если ты купишь их, Александр, я заставлю тебя их выпить! Ими пользовался мой чертов папаша, а я не хочу иметь с ним ничего общего!» — накричал я на него, и, видимо, в тот момент он и решил подарить мне ноутбук, и это гораздо более полезный подарок, чем идиотский флакон духов. Он сказал, что этот запах ассоциируется со мной, но меня это не волнует. Я начинаю привыкать жить здесь. Лето было жарким и удушливым — вот чего я не ожидал, — а сейчас здесь зима. Бесконечные белые равнины, которые видно, когда мы ездим в город, впечатляют. Я никогда не видел ничего подобного, и это и пугает, и завораживает одновременно. На их фоне ты чувствуешь себя ничтожным, но русских это, похоже, не смущает. Что невероятно, так это небеса и свет. Может быть, всё дело в широте, но от этого передать их своеобразие не становится легче. Мне трудно представить, что под этим толстым слоем снега лежат те полные жизни поля, которыми я любовался всего несколько месяцев назад. Всё, что сейчас можно увидеть, это березы, которые серебрятся на солнце, и они придают пейзажу волшебную атмосферу. Я серьезно заболел, когда приехал сюда; воспаление легких от пребывания в холоде, и неважно, сколько слоев одежды было на мне. Александр целую неделю сидел со мной, не отходя ни на минуту, что стало серьезным испытанием для его терпения. Мы сблизились, он снова стал тем человеком, которого я знал в Париже, тем человеком, с которым мы когда-то переписывались. Я снова обрел друга, которого мне сильно не хватало. Не могу выразить словами, что значит для меня Конор. Он мое солнышко, но мне никогда в жизни не было так страшно, потому что теперь я отвечаю за его жизнь. Я — всё, что у него есть, и не так-то много могу ему дать. Не знаю, останемся ли мы здесь или через несколько лет уедем отсюда, когда ему придет время идти в школу. Александр уже рассуждает о его образовании и жалуется, что здесь нет ничего «достойного» Конора. Он хочет международную школу, где Конор сможет хорошо выучить английский и русский и получит крепкую базу в естественных науках. Я начинаю привыкать к персоналу. Няня Галина, огромная женщина, говорит только по-русски и на местном диалекте, но она очень ласково обращается с Конором и, честно говоря, безупречно за ним ухаживает. Он терпеть не может лежать в грязных пеленках, и она меняет их каждые два-три часа. Думаю, ему ни разу не дали бутылочку, не подмыв его сначала. Еще есть две горничные, Ольга и Ирина. Ольга убирается в моей мастерской и в спальне, а также готовит. Ирина убирается в остальных комнатах и заботится об одежде. Она моложе, и мне кажется, у нее роман с одним из наших охранников, Иваном. Потом дворецкий, Дмитрий, молчаливый человек, который отвечает за снабжение. Охранники, которых я знал по Парагваю, сменились, и остались только Дима (он велел мне так его называть) и Иван Воршок. Остальных охранников я не знаю, они не приближаются ко мне и Конору. Их пятеро или шестеро. Они уезжают вместе с Александром, когда он отлучается по делам. Александр говорит, что больше не владеет своей прежней корпорацией. Большая часть его денег лежит в банках на Багамах, в Америке и на острове Мэн. Он купил доли участия в двух или трех маленьких нефтедобывающих компаниях и время от времени заседает в советах директоров. В каком-то смысле он действительно ушел на отдых, и это для него вроде хобби. Он упоминал несколько раз о своем интересе к канадской нефтедобыче путем фильтрования песка**, если я правильно помню. Ничего не понимаю в этих технических штучках, хотя летом он один раз брал меня посмотреть на месторождение. Оно расположено примерно в двухстах километрах от нашего дома. Мы пробыли там три дня, и на меня большое впечатление произвела добыча открытым способом, а еще больше те, кто там работает. Я удивился, когда увидел, что Александр без проблем делал то же самое, что любой рабочий, и, не боясь испачкаться, полез смотреть, что там не так с одним из механизмов. Вот что значит бывший инженер! Я имею в виду, его манера держаться полностью меняется, когда он среди рабочих, с ними он совсем не тот величавый принц, которого я знаю, а член команды. В этом отношении я его недооценивал. Я сделал много рисунков углем того, что там видел, и меня потрясли люди. То, что я делаю, никогда не сравнится с тем, что делают они. Но загрязнения всё это производит ужасные. Александр сказал, что с точки зрения экологии Сибирь — это настоящий кошмар и большинство ее городов сильно загрязнены из-за стремительных темпов индустриализации. «Ханты-Мансийск — очень редкое исключение, и это настоящее благословение, что производство вынесено за пределы города, иначе он пострадал бы, как и другие города». Еще мы совершили шестидневное путешествие по Оби, и я влюбился в таежные пейзажи. Русские очень дружелюбные люди, хотя мое первое впечатление о них было иным. Казалось, что на теплоходе идет непрекращающаяся вечеринка. Хотя я и не говорю ни слова по-русски, ко мне все время подходили и пытались завязать разговор, проявляя любопытство к «иностранцу». Теплоход останавливался рядом с маленькими деревнями, связанными между собой только рекой, и местные постоянно пытались продать нам свои изделия. Я не представлял, что тайга может быть такой огромной и подавляющей. С таким бесконечным пейзажем просто нельзя быть другим, чем большинство русских — великодушных, довольных жизнью, трудолюбивых и больших, как медведи, — иначе тайга проглотит тебя целиком. Я захотел посмотреть на одно из тех лесных болот, о которых мне рассказывали, но Александр сказал, что летом это невозможно без специальной экипировки. «Гнус сожрет тебя живьем меньше чем за десять минут». Думаю, он преувеличил, но ненамного. Там действительно вьются тучи насекомых, и тому, кто попадется на их пути, не поздоровится. Честно говоря, я не ожидал от Александра, что он будет так запросто общаться с местными. У меня всегда было впечатление, что он царь и обращается с остальным человечеством как со слугами, — он дает почувствовать разницу между тобой, бедным крестьянином, и им, барином, и поэтому меня потрясло, когда он вдруг почтительно поклонился старухе-нищенке, которая подошла к нам в одной деревне. «Это наше, чисто русское, ты не поймешь, — сказал он мне. — Негоже мне ее презирать». Обычно он путешествует первым классом и останавливается в роскошных местах. Его никогда не увидишь одетым во что-то, сшитое не на заказ или неизвестного бренда, но он предпочел плыть на обычном пароходе для нормальных людей, а не на одном из круизных лайнеров для туристов. «Ты должен понять здешних людей, чтобы полюбить эту землю. Другого способа нет». Все они трудятся, и во всем их поведении такое святое и бесконечное смирение, какого я нигде не видел. Они безропотно принимают жизненные трудности и при этом кажутся счастливыми. За лето я сделал множество эскизов и, когда вернулся из путешествия, безостановочно работал маслом над тремя большими картинами. Я теперь часто езжу в Ханты-Мансийск с Конором. Каждые две недели — чтобы купить ему необходимое и показаться педиатру, приятной женщине, которая училась здесь и в Штатах. Она говорит, что с ним все в порядке. В середине ноября к нам приезжал доктор Свердлов, он привез результаты генетических тестов Конора, и, похоже, малыш не унаследовал моих проблем с сердцем. Я был так счастлив в тот день, когда услышал это. Тесты сделали в Швейцарии, и Конор здоров. Доктор Свердлов сказал, что мое состояние стабильно, и мне не нужно ничего, кроме бета-блокаторов в очень маленьких дозах. «Это просто предосторожность», — сказал он, и я верю ему, потому что чувствую себя лучше, чем когда-либо. Я знаю, что не смог бы пробежать дистанцию в биатлоне, но полон энергии и могу ходить быстрее и даже бегать без риска немедленно свалиться в приступе. Александр спас мне жизнь. Он очень хорошо ладит с малышом, заботится о нем. Он действительно способен поменять подгузник или приготовить бутылочку с детской смесью. Александр по-настоящему любит Конора и очень добр и внимателен к нам обоим. Я несколько раз видел, как он бежал посреди ночи в детскую проверить, нормально ли няня выполняет свои обязанности, если Конор плакал больше двух минут подряд. Когда Александр поблизости, только он носит на руках малыша, и не важно, что я сам хочу подержать ребенка. Я очень удивился, когда он первый раз расстелил в своей студии, рядом с огромным окном, где было тепло от солнечного света, большое одеяло и, положив на него Конора, устроился рядом и играл с ним, пока тот не заснул. Тогда Александр встал и вернулся к своей работе. — Ты собираешься оставить малыша на полу? — спросил я. — Почему нет? Он ниоткуда не упадет, а наступать на него мы не будем. Если он покатится, что вряд ли, то далеко не укатится. Это абсолютно безопасно. — Но это жесткий деревянный пол! — Ерунда. Дерево теплое, он легкий, а одеяло толстое, как матрас. Многих младенцев оставляют на полу в первый год их жизни. Неужели ты никогда не отпускал своих детей на пол? — Нет, они сидели в специальных стульчиках или в кроватках, — удивленно отвечал я. — Пол очень полезен для их спин, спроси доктора, если не веришь. Мне не нравятся эти стульчики, где бедные дети сидят, словно в тюрьме. Позволь Конору перекатываться, как ему нравится. — Но тут грязно! — Ольга и Ирина моют пол каждый день, а одеяло стирают каждые два дня. Конору надо выработать хотя бы какую-то сопротивляемость микробам! Ты хочешь, чтобы он все время болел? Или собираешься каждый вечер купать его в дезинфицирующем средстве? Мне пришлось сдаться, но Конору действительно нравится быть на полу, и он более активный, чем любые другие дети, которых я знаю: в два месяца от роду он уже может очень сильно дрыгать ногами и возвращать свою пустышку, если потерял ее. Он больше, чем другие дети, интересуется своими игрушками — Александр настоял, чтобы Конору давали блестящие и яркие погремушки разной текстуры. «Мы далеко не такие сообразительные, как малыши, — сказал мне Александр. — Поощряй его и позволь ему самому экспериментировать с вещами. Если ты будешь кудахтать над ним, он вырастет слабаком». Его способ воспитания детей отличается от того, к чему я привык. Конрад был очень строг с мальчиками и держал их в жестких рамках, но он никогда бы не позволил отпустить их на пол, побоялся бы, что они заболеют. Карл и Клаус могут гулять в саду, сколько хотят, но их обязательно после этого переодевают. Я никогда не видел, чтобы Конрад менял им пеленки, купал или одевал их, а Александр всё это делает без проблем. Он каждое утро приносит Конора к нам в постель, и тот лежит с нами час или два, пока не приходит время вставать. По крайней мере, мы с Александром согласны в том, что не хотим видеть в доме диснеевских персонажей. Кое-что из игрушек я купил здесь, но в основном заказал в Германии. Нарисовал несколько рисунков для спальни Конора, а Александр вставил их в рамочки. Я скучаю по моей прежней жизни, но в итоге Александр сделал меня счастливым, подарив Конора и вылечив меня. Я на перепутье, если можно так сказать. Чувствую, что смог бы прожить с ним остаток моей жизни, и мы станем очень хорошими друзьями, но не думаю, что смогу полюбить его так, как он любит меня. И это печалит, потому что Александр заслуживает большего, чем могу дать ему я. Возможно, однажды он найдет кого-то, кто ответит на его чувства. Сейчас, когда я узнал его намного лучше, его настоящего, а не тот холодный фасад, который он демонстрирует окружающим, я чувствую вину за то, что не люблю его так, как должен. Мы можем жить вместе, получать удовольствие в постели, разговаривать как братья или друзья, но так, как было прежде, уже не будет. Думаю, он очень счастлив с Конором и со мной, и это немного заглушает мою совесть. Он отдал мне всё, что имел, вернул мне здоровье, исполнил мое величайшее желание, а я до сих пор не люблю его. Возможно, я хотя бы смогу дать ему уверенность, что у него снова есть семья, которой он нужен. * * * Гунтрам закрыл ноутбук и вздохнул. «Возможно, я написал слишком много, но мне это было нужно. Стоило бы удалить запись, но какой в этом смысл? Подозреваю, что айтишники восстановят ее меньше чем за десять минут. Пусть Константин читает, если хочет, там нет ничего такого, чего он не знает». Он поднялся из-за бюро, где писал, и вернулся к рабочему столу, чтобы закончить рисунки деревенских жителей, которых видел на реке, — одна старая хантыйка завладела его воображением. Погруженный в работу, Гунтрам не заметил, что в комнату вошел Масаев с малышом на руках — мальчик крепко спал после поездки в город на осмотр. — С ним все в порядке, но, думаю, нужно уложить его спать, — голос Масаева вернул Гунтрама к действительности — Через полчаса приедет мистер Курагин. Тебе нужно переодеться, ты весь перепачкался углем. — Что? — растерянно спросил Гунтрам. — Ты грязнее, чем какой-нибудь первоклашка, — усмехнулся Масаев. — Не перенимай плохие привычки у своего отца, маленький, — ласково сказал он ребенку. Гунтрам взглянул на свои руки и обнаружил, что они измазаны углем; удивился, когда это ухитрился испачкаться, ведь он работал пастелью, после того как писал в дневнике. Он застыл, когда увидел черно-белые рисунки на столе и не мог вспомнить, когда сделал их и что это вообще такое. — Я вымою руки, прежде чем брать Конора, — пробормотал он и сбежал из комнаты. Всё еще держа малыша на руках, Масаев небрежно взглянул на рисунки, совершенно не ожидая того, что там увидит. Манера была определенно Гунтрама, но сюжет не имел ничего общего с тем, что мог бы нарисовать Гунтрам в здравом уме. Наброски изображали ужасных чудовищ, поедающих гниющие трупы и людей, и источали темную силу, напомнившую Масаеву то давнее время, когда он воевал. Он осторожно просмотрел рисунки, гадая, что это такое и чем навеяно. «Мы все думали, что ему становится лучше, но, похоже, что нет. Я должен поговорить с боссом, прежде чем мальчик что-нибудь сделает с собой или с кем-нибудь еще. Это ненормально». Услышав, что Гунтрам возвращается, он отпрыгнул от стола и сделал вид, что все хорошо, отдал ему ребенка и коротко рассказал о том, что делал малыш. Гунтрам очень внимательно слушал его. — А ты, Федя? Много работал? — Не особо, — пожал Гунтрам плечами, нежно укачивая Конрада. — Я смотрю, тут много рисунков углем. Это какие-то наброски? — Не знаю, — нервно ответил Гунтрам, и Масаев понял, что он лжет. — Интересные. Но не твои обычные темы. — Да, может, мне с-с-стоит немного изменить манеру. — Что это? — Эскизы. — Демоны нападают на людей, люди дерутся друг с другом. Ты изобразил ад? — Может быть. Я не знаю. — Не знаешь? — Это просто пришло откуда-то. Я выброшу их. — Шестнадцать рисунков? Когда ты их сделал? Вчера их не было. — Думаю, после обеда. Вы же знаете, я забываю обо всём, когда работаю. — Это было пять часов назад, — поразился Масаев. — И ты все это нарисовал за такое короткое время? — Ну да, вы знаете, я делаю наброски очень быстро, и тут не вышло ничего стоящего. — Я ничего не понимаю в искусстве, но могу сказать, что они живо напомнили мне тот период моей жизни, когда я служил во французской армии. Откуда ты знаешь об этом виде криса? — спросил он, показав на треугольный церемониальный кинжал. — Не знаю, наверное, видел в какой-то книге, — нервно сказал Гунтрам, просматривая рисунки. Он не мог вспомнить, когда нарисовал эти отвратительные вещи, вызывающие тошноту. «Я писал на ноутбуке. Я уверен в этом. Они не могут быть моими». Масаев заметил, как разнервничался Гунтрам и что он неподдельно удивился, когда увидел наброски. «Не лжет, но и не знает, откуда они взялись». — Ты помнишь, как рисовал их? — Разумеется, помню! — сердито воскликнул Гунтрам, разбудив сына, который начал громко плакать, напуганный вспышкой отца. Обрадовавшись, что у него появился предлог сбежать, Гунтрам покачал ребенка, пытаясь его успокоить, и на полной скорости унесся из мастерской. «Только бы это не повторилось снова, дитя. Я никогда не верил, что твоя попытка самоубийства была спровоцирована лекарствами. Ты очень давно болен и весьма успешно скрываешь это ото всех. Даже от себя самого», — подумал Масаев, собирая рисунки, чтобы как можно скорее показать их Репину. ----------------------------------- Примечания переводчика: * Анне Геддес — знаменитая фотохудожница, специализирующаяся на постановочных фотографиях младенцев. ** Битуминозные (нефтяные) пески — горючее полезное ископаемое, один из видов нетрадиционной нефти. В нефтяных песках Канады и Венесуэлы имеются большие запасы битума (3400 млрд баррелей). Добычу проводят главным образом карьерным или шахтным способом (Википедия).