Заместитель 2-3

5 декабря 2010 года Цюрих — Chaton (котенок — фр.), ты уже целый час ковыряешься в суфле. Что, не нравится? Думаю, что умеренную критику я смогу выслушать, — спросил Жан-Жак Алексея, погруженного в какие-то невеселые мысли. — Нет, это очень вкусно, просто я волнуюсь, — отвечал тот, срочно запихивая еду в рот. — Это было вкусно сорок минут назад. Сейчас это уже непонятно что, — с улыбкой сказал Жан-Жак. — Я могу приготовить тебе что-нибудь другое. — У тебя случайно нет консервированных равиоли? — Не боишься лишиться какой-нибудь части тела? — с сияющей, но опасной улыбкой спросил Жан-Жак. — Я, как могу, пытаюсь тебя цивилизовать, chaton, а ты… — Жан, мне всегда было хорошо с тобой, — очень серьезно сказал Алексей, и усмешка сползла с лица Жан-Жака. — Что ты пытаешься мне сказать? — встревоженно спросил он. — Ты сделал меня очень счастливым, и эти годы были лучшими в моей жизни. С тобой я смог забыть о прошлом, но сейчас пришло время мне снова всё вспомнить. — Ты встретил кого-то еще? — Нет! Я люблю тебя! — громко возразил Алексей. — Это совсем другое, и я не знаю, как тебе рассказать. — Просто попробуй. — Но тебе придется молчать. Даже Горан Павичевич не знает того, что я сейчас расскажу. Знает только герцог, и он никогда никому не сказал ни слова. Это касается Гунтрама. Жан-Жак вскочил с места: — Ты знаешь, где он?! — Я понятия не имею, где он, но мы знаем, кто его забрал, — понизив голос, сказал Алексей. — Тогда чего ты ждешь и не идешь в полицию?! — Мы рассчитываем на свои силы, ресурсов у нас больше, чем у полиции. Обращение к ним нам ничего не даст. Вспомни, что они сделали с герцогом! Его практически обвинили в убийстве Гунтрама! Пожалуйста, сядь и выслушай меня. Это очень серьезно. — Хорошо, — прошептал Жан-Жак и быстро прибрал на столе. — Я слушаю. — Я приехал в Цюрих в 1996 году, но это ты и так знаешь. Я говорил, что мне надоела коррупция на родине, но это не вся правда. Меня вынудили уехать, и я благодарен герцогу за то, что он взял меня к себе. — Взял к себе? — В России у меня были проблемы с очень могущественными людьми. Как тебе известно, я работал в КГБ, — медленно проговорил Алексей. — Я воевал, был неоднократно награжден, и в итоге мне, словно какой-то паршивой собачонке, пришлось бежать из страны, чтобы спасти свою жизнь. — Что случилось? — После войны в Афганистане меня взяли в КГБ, и я начал работать в Центральной Азии. В 1990, когда распался Советский Союз и генералы распродавали всё подряд любому, кто предложит больше денег, я встретил одного человека, торговца оружием из Санкт-Петербурга. Мы сошлись… ты плохо представляешь, что значит быть гомосексуалистом в России. Даже сейчас никто не рискнет устроить гей-парад в Москве — неонацисты мигом расправятся с тобой. До 1993 года гомосексуализм у нас считался преступлением, и геев отправляли на пять лет в лагеря. Они становились там низшей кастой — «опущенными» — и подвергались всевозможным унижениям. Мне повезло — начальство сквозь пальцы смотрело на мои предпочтения, пока я использовал их, чтобы служить своей стране. — Тебя могли отправить в тюрьму? — неверяще спросил Жан-Жак. — Да, по статье 121. Большинство людей в то время думали, что мы больны и нас следует уничтожать, — с горькой улыбкой отвечал Алексей. — У меня было немало приключений, но Константин стал моим первым постоянным «бойфрендом». Богатый, образованный, он некоторое время жил в Европе, хорошо выглядел, а мне тогда только исполнилось двадцать пять. Мы сделались любовниками, и я вернулся в Санкт-Петербург на более безопасную работу. Начальство сочло полезными мои отношения с этим человеком; предполагалось, что я стану шпионить за ним и отчитываться в Комитет. Он тогда был восходящей звездой нефтяной промышленности и приватизации. Я делал свою работу, но далеко не всё докладывал своему руководству. Константин Репин не был обычным посредником в торговле оружием. Официально он владел быстрорастущей нефтяной компанией в Сибири, а также транспортным холдингом, но это являлось лишь прикрытием. На самом деле он был одним из самых могущественных мафиози в стране, в его руках сосредоточилась огромная власть. Я видел много отвратительных вещей, но оставлял свое знание при себе. Константин отличался редкой безжалостностью и кровожадностью. Он не мог себе позволить вести себя иначе — иначе бы его перестали уважать его люди. Он никогда не скрывал своей гомосексуальности, и вокруг него всегда вертелось множество юных мальчиков. Меня это мало волновало — наши отношения представляли собой дружбу с привилегиями в виде общей постели, и нас обоих это устраивало. — Ты любил его? — Не знаю. Возможно, но это не сравнить с тем, что у нас с тобой, Жан. Мы нравились друг другу, хорошо проводили время в постели, и всё. Ничего серьезного. Во мне не было того, что он искал в мужчине для долговременных отношений, и наоборот. — Почему вы расстались? — Он запытал меня чуть ли не до смерти, когда искал предателя в своих рядах, — медленно признался Алексей и закрыл глаза, когда услышал сдавленный вскрик. — Всё не настолько плохо. В 1988 году мне пришлось провести месяц с ребятами из Талибана. Русские гораздо более цивилизованы. — Как он мог?! Ты же был его любовником! — Кто-то слил русским властям информацию о грузе героина, прибывающем из Кабула, и полиция приняла меры. Меньше чем за неделю большая часть репинской организации во Владивостоке была уничтожена, он понес ошеломительные потери. Я думаю, это его жена показала на меня пальцем. — Его жена? — У них с Ольгой Федоровной было четверо детей. Я думаю, она видела во мне угрозу и желала моей смерти. Репин всегда знал, кто я и чем занимаюсь, но я никогда не предавал его и молчал о его делах. Я даже позволял ему читать, что пишу о нем в отчетах. — Как она могла так поступить?! — Почему нет? Я был соперником. Мой дядя купился на ее ложь и продал полиции информацию в обмен на прощение его афер со списанным армейским оружием, — голос Алексея дрогнул. — Репин приказал убить его вместе с женой у меня на глазах, а они были мне вместо родителей. Это моя вина, что они погибли. — Ты мне никогда ничего не говорил, — Жан-Жак встал со стула, подошел к Алексею и, устроившись у него на коленях, прижал его голову к груди. С бесконечной печалью он поцеловал его в лоб, зная, что в такой ситуации любые попытки утешить бесполезны. — Ты должен был мне рассказать, chaton. — Я просто не мог. По какой-то причине, какой, я так и не понял, Репин оставил меня в живых, и его помощник нашел мне место здесь. Герцог спас мне жизнь, иначе я бы стал легкой мишенью для всех русских бандитов и сотрудников разведки. В Цюрих приехал сломленный, опустошенный человек. — Я думал, ты просто тоскуешь по родине. — Когда ты в тот вечер накормил меня борщом, мне вдруг показалось, что я снова дома. В тот момент я осознал, что должен перестать упиваться своей болью, и именно тогда я начал выбираться из ада, в котором жил. — Почему ты именно сейчас рассказал мне всё это? — Потому что человек, о котором мы говорим, Константин Репин, и есть тот, кто охотился за Гунтрамом все это время. Сумасшедший русский коллекционер живописи, помнишь? Это он. Жан-Жак молча смотрел на Алексея, не понимая, что тот пытается ему сказать. — Репин инсценировал собственную смерть и похитил Гунтрама. — Откуда ты это знаешь? — Не могу сказать, но ты должен понять, почему именно я должен сделать всё, чтобы вернуть Гунтрама домой. — Почему?! — крикнул Жан-Жак. — Потому что я всем обязан герцогу. Я способен попасть туда, куда никто другой не сможет, но для этого со мной не должно быть людей Павичевича. Они будут только мешать. Чтобы осуществить мой план, они мне не нужны. — Тебя же убьют! Ты не должен делать это в одиночку! — Я всегда работаю один, и никогда — в команде, Линторффу это известно. Ты скажешь ему, что я уехал искать Гунтрама и он должен позволить мне действовать по своему усмотрению. Я собираюсь контактировать с самыми разными людьми и не хочу, чтобы хоть тень подозрения пала на герцога. Репин жив и где-то держит Гунтрама против его воли. Я не знаю, что найду и где, но должен хотя бы попытаться. Всё, что мы делали до сих пор, не дало результатов. Меня бесит, что из-за некоторых людей мы не можем и носа сунуть в Россию! — Не понимаю. — Те же люди, которые помогли Репину сбежать, сейчас вставляют нам палки в колеса. Но я собираюсь заставить их изменить свое поведение. Это самое малое, что я могу сделать для герцога, который спас мне жизнь; благодаря ему я обрел здесь новый дом. Это меньшее, что я могу сделать для такого друга, каким был для меня Гунтрам. Мы никогда не бросаем своих. Это солдатский кодекс. 5 декабря 2010 года Женева За окнами умирал день, безмолвный город погружался в темноту и холод. Мишель Лакруа не находил в себе сил ни работать, ни читать дело, лежащее перед ним на столе. Он тяжело поднялся из кресла, чувствуя, как каждый прожитый год мстительно отдается болью в спине. Обращаться к Линторффу оказалось бесполезно. Его люди раз за разом возвращались с пустыми руками. Они не смогли узнать даже новое имя Репина или выйти на его новую компанию. Он просто исчез, прихватив с собой Гунтрама. «А если он умер? Линторфф убежден в этом. Он продолжает искать Гунтрама лишь из упрямства, но найти что-нибудь уже не надеется. У Гунтрама было слишком слабое здоровье, чтобы он мог пережить похищение». «Николя и Чано использовали моего мальчика, а я этого не осознавал». Его телефон тихо зазвонил, Мишель нажал кнопку и услышал, как его секретарь докладывает, что в приемной господин фон Линторфф, настаивает на встрече с ним, хотя предварительно не записывался. — Впусти его, Аннетт, — устало распорядился Мишель. — Проследи, чтобы нас не беспокоили. Секретарь открыла тяжелую деревянную дверь, и Конрад решительно вошел, гордо расправив плечи. Его поступь немного сбилась, когда его взгляд упал на две картины Гунтрама, украшавшие комнату. Резко отвернувшись от стены, он посмотрел на Лакруа. — Какая неожиданность, герцог, — формально поприветствовал его Мишель. — Прошу садиться. — Благодарю, господин Лакруа. Я к вам по делу. — У вас есть новости о моем сыне? — Все наши усилия оказались бесплодными. — Если бы вы приняли мое предложение о сотрудничестве в поисках, наши общие усилия дали бы какой-нибудь результат. Ваши люди, возможно, лояльны вам, но их юридические способности намного ниже наших. — Я не позволю вашим людям приближаться к моим. Это понятно, сэр? — угрожающе рявкнул Конрад. — Сегодня я пришел по другому делу. — Слушаю вас, сэр, — сказал Мишель, пытаясь подавить раздражение и ненависть к тому, кто украл его дитя. — Я нашел один из старых дневников Гунтрама и хочу исправить ситуацию, которую он в нём описывает, — резко бросил Конрад, доставая из пальто какие-то бумаги и протягивая их Мишелю. — Это копии, конечно. Оригиналы у меня. — Что это? — спросил Мишель, пока его взгляд скользил по страницам, написанным красивым округлым почерком. — Полагаю, эти листы — часть дневника Гунтрама. Он держал их в альбоме, где делает эскизы, а не на ноутбуке. Когда мы с ним познакомились, он пользовался для этих целей блокнотом, а позже стал вести дневник на компьютере. Эти странички были хорошо спрятаны — Гунтрам склеил их с другими листами. — Вы когда-нибудь слышали о праве на неприкосновенность частной жизни? — сердито спросил Мишель. — У вас есть хотя бы капля уважения к моему сыну? — Я глубоко уважаю его и высоко ценю. Если мы и прочитали эти записи, то только для того, чтобы проверить, нет ли там упоминаний о планах Репина. Он часто разговаривал с Гунтрамом, и ваш сын, как одержимый хроникер, все записывал в дневник, но почему-то никогда не пытался сложить два и два, чтобы увидеть картину целиком. Он никогда не писал ни слова о той части домашней жизни, что была связана с делами, только о том, что затрагивало его на личном уровне. Как вы сможете увидеть, эти три страницы содержат больше опасных свидетельств против меня, чем тот хлам, что вы представили в суд, тем не менее, Гунтрам спрятал их и никому не показывал. — К моему огромному сожалению, Гунтрам всегда был предан вам, хотя вы этого и не заслуживаете. — Эту черту характера он, должно быть, унаследовал со стороны Гуттенберг-Заксенов, — ядовито бросил Конрад. Мишель решил игнорировать его и принялся за дневник. Сегодня в "Файнэншел-таймс" я прочитал об аресте в Нью-Йорке Шарля де Фобура. Сперва я не отреагировал на имя, поскольку обвинения, выдвинутые против него, похожи на те, которые предъявили Мейдоффу*: растрата, использование инсайдерской информации и многое другое, что делает приятной жизнь трейдера. Этот человек потерял 4,7 миллиарда долларов своих клиентов из-за рискованной и опасной торговли субстандартными ипотечными облигациями, опционами, CDF и всем, что только можно себе представить. Почему-то это имя всё же показалось мне знакомым, но, глядя на фото в газете, я не мог вспомнить, чтобы мне приходилось видеть этого человека на каком-нибудь приеме. Именно его имя привлекло мое внимание, а не он сам. Я подумал, что это забавно, и, как идиот, загуглил его. И нашел. Он второй муж Марианны фон Лихтенштайн. «Отчим» Конрада и отец двух его сводных братьев (но вряд ли он это признает). Судя по фотографии, Фобура вывели в кандалах из собственного офиса на Уолл-стрит (Почему американцам обязательно надо быть такими пафосными? Ему, должно быть, около шестидесяти, и вряд ли бы он попытался бежать). Прямо как Мейдоффа. Мне стало нехорошо. Не из-за того, что он сделал. Если бы это зависело от меня, большинство трейдеров и банкиров, что посещают этот дом, нашли бы толченое стекло у себя в еде. Что меня поразило, когда я прочитал подробности на других сайтах, это то, что двое его «звездных» трейдеров, те, кто всё это замутил, были здесь, у нас, вскоре после того, как я порвал с ублюдком. Я видел, как они о чем-то совещались с ним, и если кто и вложил эти бредовые идеи в их маленькие мозги (и гораздо больше в их карманы), то это Конрад фон Линторфф. Проклятье, я мог бы даже сказать, какие счета он использовал, чтобы заплатить им за услуги, и парни, должно быть, будут наслаждаться жизнью на Багамах до тех пор, пока он не решит устранить и эту возможную «утечку» тоже. Что бы ни случилось с Шарлем де Фобуром, это была славная операция в лучших традициях Ордена. Если Конрад способен свергнуть правительство и поставить могучую нацию на колени, что для него второсортный трейдер? Ничто. И все затеяно для того, чтобы подорвать благополучие своей матери. Теперь у нее не осталось ничего — ни денег, ни чести, ни репутации, ни семьи. Абсолютно точно это была месть за то, что произошло между нами. Марианна фон Лихтенштайн — ведьма, я первый готов утверждать это. Она испортила мне жизнь так, как не удавалось никому. В тот ужасный день я был на грани сердечного приступа, и она радостно зазывала ко мне старуху с косой. Милан и тот врач спасли мне жизнь, забрав в больницу. Из-за нее я теперь живу как в аду. Я знаю, это не по-христиански и не по-мужски, но если бы я встретил ее снова, то влепил бы ей пощечину. Из-за нее я потерял всё, что любил в этом мире. Всё это было основано на лжи? Да, я знаю, но от этого для меня оно не стало хуже. У меня была семья. Я всегда мечтал о семье с человеком, которого буду любить независимо ни от чего. Я принял всю ту дрянь, что окружала Конрада, и закрыл на всё глаза, потому что любил его. Знаю, я настоящий идиот, тупица, слабоумный и много кто еще, но это происшествие с Фобуром меня очень беспокоит. Я волнуюсь, как это всё отразится на Конраде. Мать это мать, какой бы коварной ведьмой она ни была. Я знаю, в детстве она сделала его жизнь адом. Фридрих рассказал мне эту историю, и я ему верю. Да я сам видел Мариану фон Лихтенштайн в действии! Но она его мать. Не сейчас, но, возможно, через несколько лет, может случиться так, что он начнет сожалеть о своем поступке, и рана в его сердце станет еще больше. Я не хочу, чтобы ему было так больно. Она никогда не покинет его мыслей, и его подавленность и горечь только усилятся. Он должен забыть обо всех обидах, что она ему причинила, и начать жизнь заново, но он не хочет. Много раз я говорил ему забыть о ней, и он почти забыл, пока нас со скоростью торнадо не ударило всё это дерьмо. Во всяком случае, ему не стоило ей мстить. Он должен закрыть эту страницу своей жизни. Я не жду, что она полюбит его или хоть как-то покажет, что ей не все равно, но он хотя бы избавится от одного источника боли. Если бы я мог исполнить одно-единственное желание в этой жизни, то я хотел бы, чтобы Бог повернул время вспять и Конрад никогда бы не встретил моего дядю Роже. Больше ничего мне не надо. Должно быть, я ненормальный, но я волнуюсь о нем. Вся эта ненависть постепенно убивает его… и меня. Я не могу его ненавидеть (как можно ненавидеть того, кого так сильно любил?), но простить его я тоже не могу. Я презираю себя за то, что был недостаточно смелым и не прекратил отношения с ним полностью и сразу. Я должен ненавидеть его, но я не могу. В каком-то смысле мне страшно за него. Всю свою жизнь Конрад искал любви, и все поворачивались к нему спиной. Сначала его мать, потом отец, который относился к сыну довольно равнодушно, и последний — мой дядя Роже, который обращал любую слабость Конрада в свою пользу. Нет. Последним был Гунтрам, который поклялся не покидать его до самой смерти и отверг грубее, чем кто-либо другой. Мы — распавшаяся семья, и я боюсь, что пострадают дети. Алексей говорил мне, что я должен быть мужчиной и уйти, чтобы Конрад мог изменить свою жизнь, но я — трус, который не может без него жить. Когда умер Лёвенштайн, мне было очень тяжело снова отказать Конраду. Да, хотя мне часто хочется приложить его головой об стенку, мне нужно его видеть, и мне больно, когда ему больно. Если он так и не избавится от своей зацикленности на прошлом, он никогда не сможет снова стать счастливым. Не такой жизни хотел бы я для него. Мишель сложил листки в папку и бесстрастно посмотрел на Конрада: — И что мне следовало понять из всего этого? Что вы сумели одурачить моего сына своими уловками, и он влюбился в вас? Ждете от меня благословения? — Нет, ничего подобного я от вас не жду, — ответил Конрад с плохо скрытым презрением. — Я хочу, чтобы вы исправили ошибку, которую меня заставили совершить ваши так называемые друзья. Что бы Гунтрам ни думал, у меня с моей матерью не было никаких нерешенных вопросов, пока вы не втравили ее в новую войну со мной. Мне всё равно, была ли это ваша идея или Роже. Исправьте то, что я сделал с Фобуром, и больше мне от вас ничего не нужно. — Боюсь, что он отбывает наказание в тюрьме. — Подайте апелляцию и внесите залог. На этом счете достаточно средств, чтобы покрыть ваши расходы и заплатить залог, — Конрад вынул из кармана пиджака флэшку. — Звоните в банк, если потребуется больше денег. — Я должен прибирать за вами? — Нет, вы должны прибирать за собой. Если Гунтрам считал, что хорошие отношения с матерью пойдут мне на пользу, тогда я зарою топор войны. Она должна прекратить очернять его доброе имя. По крайней мере, это я могу сделать в память о нем. — В память о нем? — Мы оба знаем, что он не вернется, сэр, — сказал Конрад. — Вы дважды сломали ему жизнь. Используйте же данный вам Богом интеллект, чтобы исправить хотя бы часть ошибок, причинивших нам боль. Моя мать думает, что всё это вина Гунтрама, что он не более чем катамит, который жил за мой счет и науськал меня на ее бедного мужа. Гунтрам заслужил, чтобы его имя очистили от грязи. — Хорошо, мы сообщим вам результаты, — сказал Мишель после долгой паузы. — Нет, я никогда больше не хочу вас слышать. Для меня вы мертвы, как Роже. Наслаждайтесь своей новой жизнью. 10 декабря 2010 года Ханты-Мансийск Перед Константином на столе в беспорядке лежали рисунки. Он провел целый час, молча разглядывая страшные фигуры. — Ты утверждаешь, что он сделал их вчера? — спросил он Масаева. — Да, сэр. До этого я их не видел. — Необыкновенно и очень выразительно! Эти эскизы заставили бы покраснеть от стыда всех студентов, которых я не один год спонсирую. Из одних этих рисунков можно было бы сделать выставку. Почти как Фрэнсис Бэкон, но с силой и мастерством Гойи. Настоящая Вальпургиева ночь. — Боюсь, что тут более серьезное и деликатное дело, — с напором сказал Масаев. — Федя не помнит, когда он их нарисовал, и он заметно растерялся, увидев их. — Я слышал, что некоторые художники работают чуть ли не в трансе. Все великие иконописцы творили именно так, — пожал плечами Константин. — Возможно, но они не пытались себя убить, — возразил Масаев. — Эти провалы во времени случаются у него все чаще и чаще. Прежде он иногда выпадал из действительности на пять минут или на полчаса, но в этот раз он «потерял» целых пять часов. Что, если все эти ужасы с рисунков становятся частью его реальности? Как он может повести себя во время одного из таких «трансов»? Это явно психический припадок. — Не знал, что военнослужащие французской армии также подвизаются на ниве психиатрии. — Нет, конечно, но я много раз видел раньше, как подобное происходит с людьми, особенно в стрессовых ситуациях. — Если он рисует это, он освобождается от этого. У него нет причин для психозов. У него теперь появился ребенок, и он смирился с жизнью здесь. — Думаю, он болен очень давно, возможно, с тех пор, как «умер» его отец, и только железная воля и воспитание заставляют его жить дальше. Сейчас он сам стал отцом, это стресс для него, поэтому всё потаенное вырвалось наружу. Он демонстрирует все признаки пограничной психопатии. Вы сами убедились, что он способен сопротивляться, когда хочет или чувствует себя загнанным в угол. Я теперь верю в ту историю, когда он почти выстрелил Линторффу в голову. Боюсь, что он может навредить себе или ребенку. — Гунтрам никогда не тронет своего сына! — вышел из себя Константин. — Конор и мой малыш. — Я не говорю, что он сделает это намеренно! — крикнул Масаев в ответ. — Но он бывает не в себе! А если он случайно примет ребенка за одно из своих кошмарных созданий? Никогда не слышали о людях, которые убили свою дочь, потому что она якобы была «одержимой»? Они просто были больны, но ребенок-то лежит в могиле! — Что я должен сделать? Нанять ему мозгоправа, а потом пристрелить? — Конечно, нет, но мы не можем игнорировать ситуацию! — Масаев снова повысил голос. — Тогда делай свою работу! — рявкнул Константин и попытался взять себя в руки. — Будь с ним все время и убери все опасные инструменты из его мастерской. Он сейчас рисует пастелью, темперой и карандашами. Купи ему детскую точилку, если надо. Ни при каких обстоятельствах не позволяй ему оставаться с ребенком один на один. Этого достаточно, чтобы умерить твои страхи? — Да, сэр. — Свободен. Масаев бросил сердитый взгляд на своего шефа и поднялся со стула. «Мои страхи? Ты думаешь то же самое, только не хочешь это признать. Иначе бы ты не воспринял мои слова так спокойно». Не говоря ни слова, он вышел из комнаты. Оставшись один, Константин закрыл лицо ладонями. Он громко вздохнул. «Масаев преувеличивает, но мой ангел уже пытался порезать себя. Он всегда был очень нервным и склонным к депрессии. Этот чертов Масаев прав: железная выдержка — вот что заставляет его двигаться дальше. Когда я встретил его первый раз, я увидел очень вежливого и воспитанного мальчика. Изображая из себя социально адаптированную личность, на самом деле он устранялся от общения. Может, он видел меня и даже понял, чего я от него хотел, но он вытолкнул меня из своего мира, потому что не хотел, чтобы его внутренняя защита дала хоть малую трещину. Что там сказал Линторфф, когда мы первый раз поругались из-за Гунтрама? «Он не для тебя, и ты никогда не сможешь построить вокруг него кокон, в котором он нуждается». Я тогда подумал, что Линторфф имеет в виду тюрьму, которую воздвиг вокруг Гунтрама, чтобы держать меня подальше от него, но на самом деле тюрьма была нужна для того, чтобы оградить Гунтрама от остального мира». «Мой ангел лишился своего рая, когда столкнулся с реальным миром. Масаев прав, но какой у нас выход? Посадить его на лекарства, которые уничтожат его талант? Мне не нужна медикаментозно лоботомированная кукла. Нам просто надо быть еще осторожней и всё время следить за ним. Возможно, это просто временный кризис из-за волнений, связанных с отцовством». Константин взглянул в окно на заснеженный сад и увидел, как Гунтрам, с ребенком на руках, одетым для прогулки с няней, улыбается своему малышу. Сердце Константина сжалось. «Мне придется построить для тебя новый кокон. Я смогу это сделать». 24 декабря 2010 года — Я думал, русские не празднуют Рождество, — с улыбкой сказал Гунтрам, обнаружив, что Константин установил высокую рождественскую ель в своей аскетичной гостиной. Держа сына на руках, он обошел вокруг дерева, украшенного красными и серебряными шарами. — Мы просто празднуем немного позже, но я воспользовался поводом сделать подарок Конору, — улыбнулся Константин. — Рождественский вертеп — это чересчур, на мой вкус, но если надо, поставим и его. — Это как раз то, что дети любят больше всего, — с ухмылкой сказал Гунтрам. — Тогда в следующем году, — проворчал Константин. — Но только не из Неаполя. — Поскольку у нас есть Конор, нам надо рассматривать вариант, сделанный из лего, — сказал Гунтрам, едва сдерживая смех — его трехмесячный мальчик большими глазами смотрел на блестящий шар и изо всех сил пытался до него дотянуться. Константин понаблюдал, как Гунтрам показывает елку сыну, и облегченно вздохнул. «С тех пор как мы перестали оставлять его одного, ему стало лучше. Больше никаких провалов во времени. Возможно, ему просто иногда надо напоминать, что вокруг есть люди, и это удержит его от срывов. Ребенок делает его очень счастливым». Константин обнял Гунтрама за талию и нежно поцеловал. — Тебе нравится елка? — Ты очень внимателен к нам, Александр, — с искренней улыбкой сказал Гунтрам. — Кону она тоже нравится. * * * Ирина поставила тяжелый серебряный поднос на кухонный стол и устало вздохнула. — Десерт готов, Ольга? — спросила она румяную повариху, добавлявшую орехи в мороженое. — Почти. Как дела наверху? — Отлично. Хозяин и Федя хорошо проводят вечер. Мальчик сильно обрадовался елке. Она получилась очень красивая! — Посмотрим, что ты скажешь, когда придется выметать хвою, — усмехнулась Ольга, заканчивая раскладывать мороженое по вазочкам. — Готово, — объявила она, гордо глядя на произведение своего кулинарного искусства. Горничная ловко подхватила поднос. — С тех пор, как мальчик здесь, босс стал совсем другим. — Во-первых, он не мальчик, а во-вторых, если мое мороженое растает из-за твоей болтовни, у тебя будут со мной серьезные проблемы, — фыркнула повариха, и молодая горничная поспешно выскочила из кухни. «Ведьма права: мальчик — настоящее благословение для хозяина. Он целует землю, по которой тот ходит, и очень добр со всеми нами. Парню стало лучше с тех пор, как из Москвы привезли его малыша, и господин Курагин обожает ребенка. Мало кто так хорошо принял бы ребенка бывшей любовницы и стал бы заботиться о нем как о своем собственном. Феде повезло, что такой человек, как мистер Курагин, любит и оберегает его». * * * Те минуты, когда Гунтрам смотрел, как спит его сын, были самыми радостными за весь его день. Во сне Конрад выглядел таким умиротворенным и счастливым... «Он так быстро меняется, что я не успеваю его рисовать». Гунтрам на цыпочках подошел к кроватке и поправил одеяло, опасаясь холода, который безжалостно осаждал дом. «Я никогда не привыкну к этому климату. Вчера окна первого этажа до середины завалило снегом. Что, если стекла лопнут под его тяжестью?» — Эй, ты до сих пор здесь? — шепнул ему на ухо незаметно подкравшийся Константин, и Гунтрам подскочил от неожиданности. — Ты сказал, что сходишь проверить, как там Конор, и пропал на сорок минут. — Я смотрел, хорошо ли он укрыт. — Конору тепло в его одеялах, ангел. Пойдем в гостиную, еще рано ложиться спать. Гунтрам натянуто улыбнулся и побрел за Константином. В гостиной был растоплен камин, и он подошел поближе к огню. — Тут всегда так холодно? — Это Сибирь, этим она и славится. Но сегодня вечером всего минус пятнадцать. — Для меня это очень холодно. — Здесь бывает и холоднее, но дом выдержит, поверь мне. Меня такая погода бодрит. — Я в жизни не видел столько снега, — с несчастным видом пожаловался Гунтрам. — Метель — это неприятно, когда ты снаружи, но внутри дома нам ничего не грозит. Не нервничай из-за этого. Стены дома из бетона со слоем утеплителя, в окнах четыре стекла. Если начнется сильная буря, мы можем переселить вас с малышом в два подземных помещения, если тебе так спокойнее. Под землей всегда на пять-шесть градусов теплее, чем на наземном уровне, — с улыбкой сказал Константин. — Это всего лишь небольшой снежок, и люди без проблем живут в деревянных домах, ты их видел. Он сел на диван и поманил Гунтрама. — Знаешь, что хорошо в плохой погоде, ангел? Можно обняться и сидеть, сохраняя тепло, — добавил Константин, прижимая любовника к себе и наслаждаясь тем, как Гунтрам, словно ища защиты, положил ему голову на плечо. Примечание переводчика: *Бернард Мейдофф — американский бизнесмен, бывший председатель совета директоров фондовой биржи NASDAQ (биржа, где торгуются акции высокотехнологичных компаний). В 1960 году основал на Уолл-стрит фирму «Bernard L. Madoff Investment Securities LLC» и возглавлял её до 11 декабря 2008 года, когда он был обвинён в создании, возможно, крупнейшей в истории финансовой пирамиды. 29 июня 2009 года Бернард Мейдофф за свою аферу был приговорён судом Нью-Йорка к 150 годам тюремного заключения (Википедия).