Заместитель 2-3

21 декабря 2010 года Цюрих — Я всё еще не уверен, хорошая ли это идея, — Фридрих мрачно рассматривал почти трехметровую рождественскую ель, которую вносили в большой бальный зал четыре человека. — Осторожно, люстры! — крикнул он, когда макушка дерева задела хрустальную подвеску. — Может, расстелем рядом с деревом ковер? — предложил Эберхард, сознательно игнорируя слова старика. — Дети обычно садятся на пол под елкой, чтобы развернуть подарки. — Тогда не будет видно паркет, — пошел в контратаку Фридрих. — Зато древесина не пострадает, если малыши уронят еду. Это же не ламинат? — с усмешкой спросил Эберхард, уже зная ответ, но желая отстоять свое предложение. — Конечно, нет! — гневно возмутился Фридрих. — Жирные пятна, как, например, от профитролей, невозможно вывести с древесины. Я знаю, о чем говорю — у нас в доме каждую неделю проходит свадьба. Дедушка собирается заменить паркет ламинатом. Ему было нелегко на это решиться. — И я его прекрасно понимаю, — Фридриху представился неестественный блеск полов в каком-нибудь «бизнес-центре», и он поморщился. — Думаю, что у нас в запасах найдется что-нибудь подходящее. Я скажу Дитеру заняться этим. — Отлично, — улыбнулся Эберхард. — Мальчики очень рады, что к ним на рождественский праздник придут все их одноклассники. Это немного отвлечет их от… — Возможно, — с еще более мрачным видом сказал Фридрих. — Прошу прощения, мне нужно проверить кухню. Эберхард сверился с наручными часами и обнаружил, что пора забирать детей из школы — сегодня был их последний учебный день. «Завтра в четыре начнется вторжение варваров. Клаус и Карл будут заняты с друзьями до самого вечера, а на следующий день прибывают их кузены Линторффы и остаются до Нового года. Мальчишкам будет чем развлечься. Что делать с Конрадом, другой вопрос. Он с самого утра не в настроении и сразу после завтрака заперся у себя в студии. Попробую уговорить его помочь нам наряжать эту громадину». * * * Призвав на помощь весь свой авторитет, Эберхард с большим трудом сумел заставить братьев снять обувь, на которую налипли комья грязи и снега, чтобы они не наследили по всему коридору. Подпрыгивая, словно мячики, мальчишки спросили у него, «здесь ли оно», и Эберхард, улыбаясь, взял их за руки и повел смотреть рождественскую ель. — Осторожно, там стелют ковер, — строго предупредил он братьев. — Гунтрам обычно давал нам украшать нижние ветви, — взволнованно сообщил ему Клаус. «По-моему, это слишком большой риск». — Ладно, мы тоже можем так сделать. Но верхушка для профессионалов, хорошо? — с нажимом спросил он, но мальчишки проигнорировали вопрос и ринулись в зал, чуть не сбив его с ног. «Чертов избирательный слух Линторффов, как называл это Гунтрам», — подумал Эберхард, поймав своих шестилетних подопечных за края свитеров. — У нас есть два человека, которые украшают елку. Они могут забираться по лестнице, а вы — нет. Падение с нее вас, конечно, не убьет, но каникулы будут испорчены, если у вас на руке или ноге будет гипс. Это ясно? — Да, Эберхард, — с невинным видом кивнули братья. — Хорошо. И чтобы никаких шалостей. Договорились? — Никаких шалостей не будет, — очень серьезно сказал Клаус, и Эберхард успокоился. Если старший пообещал вести себя хорошо, младший будет подражать ему… так что проблем не должно быть. — А если случайно что-то произойдет? — спросил Карл. — Мы постараемся не допустить случайностей, ведь так? — мягко, но выразительно сказал Эберхард, и оба мальчика кивнули. Они подбежали к большому дереву и стали восхищенно рассматривать его, держась на безопасном расстоянии от елочных игрушек и самой елки. — Весь ваш класс подтвердил, что придет завтра к нам, — весело объявил Эберхард. — Но вам еще нужно подписать карточки для подарков, так что для вас есть работа, джентльмены, — добавил он очень серьезно, и братья досадливо застонали. — Карточки на столе. Вы должны подписать каждую. А я посмотрю, смогу ли заманить сюда вашего отца, чтобы он помог вам украшать елку. * * * — Его светлость свободен, Дитер? — спросил Эберхард дворецкого, стерегущего вход в библиотеку. — Сегодня утром приехал юрист из Аргентины. Он беседует с его светлостью и господином Павичевичем с двух часов дня. — Ясно, — Эберхард заволновался. — Не могли бы вы мне сообщить, когда он освободится? Я буду в бальном зале с принцами. — Вас всё устраивает, сэр? Я подумал использовать вышитую скатерть с рождественскими мотивами. Та, которую предлагает господин Эльзэссер, слишком строгая для детского праздника. — Да. Если он спросит, почему поменяли скатерть, скажите, что мы оставили хорошую для праздничного ужина с Линторффами. Голландский лен требует деликатного обращения. — Хорошо, сэр. * * * Конрад взглянул на сидящего рядом с Гораном юриста, когда тот сообщил, что производство по делу в итоге прекратили, в материалах не было никаких заявлений подозреваемых, кроме его собственной declaración indagatoria (ответы во время дознания подозреваемого лица – исп.) «У меня результаты криминологической экспертизы есть уже с декабря 2009 года, а аргентинское правительство только через год любезно решило прислать мне копию», — мрачно подумал он, а темноволосый аргентинец продолжал свой доклад. Педро прилетел прямо из Монтевидео, где жил со времен покушения на герцога. «Бедняга, они реально сломали ему жизнь», — подумал он, рассказывая о методах, которые использовались при идентификации ДНК. — Доктор Верон слишком плохо себя чувствует, чтобы нанести визит семье Хайндрика Хольгерсена, и он попросил меня сделать это от его имени. Также я должен вручить свидетельства о смерти Джона Эмериха и Питера Баулза их вдовам. — Семьи предпочли бы получить их останки для захоронения, доктор Ланюс, — заметил Горан. — Боюсь, это невозможно, сэр… Биологические образцы были утеряны… в процессе, — нервно сглотнув, сказал Педро. — Утеряны в процессе? Сложно поверить, что сотрудники ФБР так неаккуратны. — ФБР всё вернуло. Это случилось в аэропорту, сэр. Багаж с доказательствами потерялся. «Не может быть! Эта крыса Лакруа теперь работает на нас», — подумал Горан. — Как такое могло случиться? — Доктор Верон объяснил мне, что это были внутренние разногласия между двумя фракциями профсоюза грузовых авиаперевозчиков и многое потерялось во время разборок. Если конкретно, они выкинули всё на… городскую свалку. — Вы говорите мне, что тело Хайндрика Хольгерсена лежит в мусорной куче?! — вышел из себя Конрад. — Да, сэр. Именно так. — Вашим правоохранительным органам потребовалось больше года, чтобы сделать какие-то несчастные тесты ДНК, и после этого они еще и три тела потеряли? — Боюсь, что так. Есть и хорошая новость: Гунтрама и мистера Ларсена там не было. — И меня это должно утешить? — зарычал Конрад. — То, что Гунтрам не покоится в куче мусора, но, возможно, его кости обглодали стервятники? — Мой герцог, прошу вас, — мягко сказал Горан. — Доктор Ланюс на нашей стороне и рисковал жизнью ради вас. Это не его вина. — Мне ужасно жаль, что я принес вам такие новости, и мне очень стыдно за действия аргентинских властей, но я вас уверяю, что мы с доктором Вероном продолжим работу с нашей юстицией, пока не получим каких-либо результатов. Новый судья хочет выслушать меня в феврале, после каникул. Я уверен, что как только мы объясним ему нашу… — Не ходите туда. Бросьте всё это, — очень тихо сказал Конрад, и Педро изумленно уставился на него. — Это новый судья, и он никак не связан с покойным Мартинесом Эстрадой. Он из наших, и, возможно, теперь расследование получит новый импульс. — Вас заманивают в ловушку, чтобы заставить вернуться в Аргентину. Потерянные тела — это послание нам, — объяснил ему Горан. — Они убьют вас. — Я не думаю… — Доктор Ланюс, как много вы знаете похищенных, которые были живы через два года после похищения? — тоскливо спросил Конрад. — Была одна австрийская девочка… — начал было Педро, но слова умерли у него на губах. — Я не верю, что он ушел от нас. — Я тоже, но рисковать вашей жизнью и жизнью и профессора Верона глупо. Мы продолжим наши поиски, но расследование будет частным, — твердо сказал Конрад. — Я… — До сих пор у меня не было возможности поблагодарить вас за вашу помощь в Буэнос-Айресе, доктор Ланюс, — снова заговорил Конрад. — Не стоит упоминания, сэр. Я считаю Гунтрама другом, — прошептал Педро, не веря, что этот человек так легко сдался. — После выборов многое изменилось. С каждым днем левые всё больше теряют влияние, и когда-нибудь мы узнаем всю правду. Конрад проигнорировал слова Педро: — Возможно, вы могли бы подумать о работе в нашей юридической службе в Цюрихе. Полагаю, что у нас найдется место для вас, доктор Ланюс. — Я не проживу вдали от пампасов, сэр, — с натянутой улыбкой ответил тот. — Мы фермеры уже шесть поколений. — Вы прекрасно понимаете, что в данный момент не можете вернуться туда, — вмешался Горан. — Вы видели, что осталось от машины его светлости, и знаете, что террористы пытались убить его в аэропорту. Он сумел спастись лишь благодаря вашему предупреждению. То, как нагло они действовали, показывает, что у них была поддержка в самых верхах. Можете себе представить, что они сделают с вами, сэр? — Я… — Почему бы вам не остаться с нами на Рождество? Сейчас не стоит навещать Хольгерсенов. А после Крещения я смогу вместе с вами к ним съездить, — сказал Конрад. — Альрик Валленберг — давний друг нашей семьи, и его внук работал на меня с двадцатишестилетнего возраста. Его дед отправил его ко мне, чтобы я его «обтесал». Я в долгу перед ними. — Я не хочу мешать, но вы правы. Рождество — не самое лучшее время для семей погибших. Пожалуй, возьму отпуск и проедусь по Европе, — ответил Педро. — Ерунда какая. Завтра мы устраиваем праздник для тридцати детей и моих кузенов Альберта и Армина, которые приедут с семьями. Всего около двадцати человек. Еще мой крестник собирается на рождественском обеде объявить семье о своей предстоящей женитьбе на Мирьяне Стантич, — сказал Конрад. — Пожалуйста, останьтесь с нами. Познакомитесь с детьми Гунтрама. «Меня не особенно жалуют на наших семейных обедах. Они терпят меня, потому что я владею шестьюдесятью процентами земель и бессчетное число раз спасал их задницы. Изображать «дядюшку-гея», за которым надо приглядывать, сидя за столом рядом со старыми девами, просто невыносимо. А для того, чтобы тащиться на дискотеку ради глупой рождественской вечеринки, я уже слишком стар», — задумался Педро. — Мирьяна — моя крестница, — мягко пояснил Горан. — Она изучает испанский в Саламанке. — Поздравляю вас, господин Павичевич, — сказал Педро. — Кроме того, 28 числа в нашей часовне доктор фон Кляйст будет крестить свою дочь Марию Сесилию, — добавил Конрад. — Он тоже очень благодарен вам, сэр. — Для меня большая честь принять ваше приглашение. «Это вряд ли будет хуже, чем наш семейный ужин. По крайней мере, они не будут смотреть на меня как на официального извращенца и подальше уводить детей». — Вот и прекрасно. Дитер покажет вам вашу комнату, — с искренней улыбкой сказал Конрад. «Никому не пожелаешь встретить Рождество в одиночестве в номере отеля». * * * Когда они остались вдвоем, Горан взглянул на Конрада, бездумно листающего толстый том с переводом описания наиболее важных находок расследования. — Они в этой своей Латинской Америке очень любят бумаги, — усмехнулся он, безуспешно пытаясь скрыть разочарование и злость. — Как все юристы, — буркнул Горан. — Не представляю, как я сообщу эти новости Валленбергу. Хайндрик не заслужил такого. — Он был храбрым солдатом и умер, сражаясь. Вот что будут помнить о нем. Остальное неважно, мой герцог. Штраусс отдал им результаты и все останки, которые смог идентифицировать. Это не пустая могила, сэр. Может, нам следует избавить их от неприятных подробностей. — У нас еще есть время подумать, как лучше сделать, — вздохнул Конрад, чувствуя себя совершенно измочаленным. — Вы планируете включить Ланюса в группу, изучающую материалы Лакруа? — Нет, они все члены Ордена, а Ланюс — осведомитель Opus Dei*. Если они узнают о наших возможностях, мы потом от них не избавимся. — Я не думаю, что Ланюс нас предаст. — Я тоже, но это дело не для него. А вот позиция в юридической службе идеально ему подойдет. Он хороший человек и может служить нам, не будучи членом Ордена, — подытожил Конрад, заканчивая разговор, но Горан остался сидеть на своем месте. — Что-нибудь еще? — Я всё еще не до конца понимаю, почему он с таким рвением взялся за поиски Гунтрама. — Они учились в одной и той же школе, — неохотно сказал Конрад. — Между ними разница лет пятнадцать, сир, — заметил Горан. — Я предполагаю, что Ланюс влюбился в Гунтрама, когда тот уже закончил школу, но потерпел неудачу. Они жили рядом. — Ясно, — тихо проговорил Горан. В голове у него рождался план. — А в чем проблема? — Да ни в чем, — невинно ответил Горан. — Меня не интересуют юристы. Как и фермеры. — Мы работаем вместе с 1989 года, друг мой, и я знаю, когда ты что-то задумал. Выкладывай. — Я задумал? Ничего подобного. Просто размышляю, как всё изменилось за последние несколько лет… Десять лет назад молокосос Мартиарена Альвеар был досадной помехой для нас, а сейчас мы думаем о том, чтобы представить его членам Ордена. Мирко он нравится, он считает, что аргентинец будет хорошим приобретением для нас. Когда мы были в Венесуэле, за ним было трудно угнаться, словно за конкистадором, рвущимся в Эльдорадо. Мартиарена бесстрашен и ставит долг превыше жизни. Однажды он может стать хорошим лидером, и моим людям нравится, как он делает дела. — Это то, что мы требуем от людей в наше время, но ты на самом деле думал о чем-то еще. — Ладно. Где на ужине вы посадите этого Ланюса? — Не знаю. Спроси Фридриха! — удивился Конрад. — Может, ты хочешь сесть с ним? — спросил он с выразительной ухмылкой. — Я? Нет, я собираюсь домой! — бросил Горан, покраснев. — Посадите его рядом с учителем. Возможно, нам повезет, и получится одним выстрелом убить двух зайцев. — Рядом с Эберхардом? — удивленно переспросил Конрад. — Учитель очень похож на Гунтрама и любит мрачных брюнетов. Идеальное попадание. Я устал менять его охранников, да и ему нужно что-нибудь постоянное дома. На прошлой неделе Ратко заявил, что больше никуда с ним не пойдет, ни на какие дискотеки и тому подобные места. Он сказал, что он женатый человек, и я прекрасно его понимаю. — Похоже, ты собрался открывать агентство знакомств, — пошутил Конрад, и Горан сделался еще мрачнее. — Я достаточно побегал за вами в свое время, мой грифон. Думаю, Гуттенберг-Заксен и Ланюс могли бы поладить. Гандини без конца жалуется на работу Меренгетти. Итальянским комтурам Меренгетти нравится, так что уволить его — не решение вопроса. А Ланюс — хороший специалист и достаточно дипломатичен, чтобы сказать Меренгетти, что он должен делать, не задев при этом его эго. Он может обосноваться в Цюрихе и держать руку на пульсе, поскольку будет готовить документы. И юрист, и учитель оба из деревни, и у Ланюса больше коров, чем Гуттенберг-Заксен видел в своей жизни. — Не будем забывать про пшеничные поля и отары овец на юге. У него в кармане несколько миллионов долларов, и юриспруденция для него всего лишь хобби. Очень хороший вариант для того, кто не боится долгих разговоров о крупном рогатом скоте, — усмехнулся Конрад. — Эберхард не унаследует много от деда, а уж от отца и подавно. Самое большее, чего он может добиться, — это стать управляющим их недвижимости. Барон не будет возражать, и Эберхард пока что под моим присмотром. — Учитель не любит виноградники? Коровы — гораздо более увлекательный предмет, чем виноград, — ухмыльнулся в ответ Горан. * * * «Павичевич что, ежемесячно проводит кастинг горячих брюнетов?» — подумал Эберхард, когда Конрад представил ему высокого, темноволосого юриста из Аргентины, который уставился на него, словно увидел привидение. — Это учитель Клауса и Карла, Эберхард Гуттенберг-Заксен, — сказал Конрад, когда Эберхард протянул руку пораженному и онемевшему аргентинцу. «Это хорошее первое впечатление или плохое?» — задался вопросом Конрад. — Доктор Ланюс работал с нами в Аргентине, — добавил он, пытаясь прервать неловкое молчание. — Благодарю вас за помощь при расследовании исчезновения моего кузена, — Эберхард с силой встряхнул руку окаменевшему аргентинцу, чтобы добиться от него хоть какой-нибудь реакции. — Кузен? — неуверенно переспросил Педро. — Второй степени, по отцовской линии, — уточнил Эберхард. — У Гунтрама не было семьи. — Мы познакомились с ним только в 2009 году. Он не знал, что Гуттенберг-Заксены разыскивали его после смерти отца. Его бывший опекун вообще не писал нам, и всё это время мы не знали, где Гунтрам. Мы живем в Вюрцбурге, он приезжал к нам летом, — смущенно улыбнулся Эберхард, в точности так, как это делал Гунтрам, и Педро с Конрадом завороженно уставились на него, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. — Сходство невероятное, но вы, должно быть, выше его, — сказал Педро. — Я хотел сказать, когда я видел его в последний раз, ему было девятнадцать, и он мог с тех пор еще немного подрасти, но в полицейских отчетах написано, что в нем 5 футов 5 дюймов роста (165 см. — Прим. пер). — Да, я выше, старше, волосы у меня светлее, я немец и писатель, — выразительно сказал Эберхард, расстроившись, что его снова сравнивают с Гунтрамом и ожидают, что он и вести себя будет так же, как Гунтрам. — Не пора ли нам за стол? — спросил Конрад, заметив, что у Эберхарда уже сложилось предубеждение против Ланюса, который до сих пор пялился на него, как дурак. «Вообще никакой химии. Горан ошибся». * * * Сидя в столовой, Педро вспомнил, как каждый раз, когда он навещал своего деда, ему приходилось сидеть очень прямо и отвечать, только когда вопрос был адресован непосредственно ему. Сходство молодого немца с кузеном ошеломляло, хотя непрерывающаяся болтовня Гуттенберг-Заксена о том, чем можно заняться в Цюрихе, быстро заставила Педро заскучать по застенчивому молчанию и умеренной разговорчивости Гунтрама. «Гунтрам всегда держался скромно и слушал собеседника, задавал уместные вопросы и делал обстановку непринужденной. А этот Эберхард хуже, чем радио». — У вас есть коровы? — спросил Эберхард. Его нервировала мучительная тишина за столом — он так и не смог вовлечь гостя хотя бы в какое-то подобие разговора, а Конрад предпочитал с отстраненным видом молчать. Иностранец на любой вопрос или замечание отвечал тремя-четырьмя односложными словами и уверенно претендовал на звание самого скучного человека на свете. «Похоже, горячие брюнеты вовсе не так горячи, как принято думать. Ладно, последний шанс». — Немного, — невозмутимо отвечал Педро. — У нас дома двенадцать. Породы шароле. — А. — Мы их держим исключительно в образовательных целях. Для детей, которые посещают замок. У вас в Аргентине и земля есть? «Самый последний шанс». — Да, моя семья из Энтре-Риос, и у нас также есть земля в Санта-Фе. Я управляю хозяйством в Энтре-Риос и землями в Санта-Крусе, мой брат Хуан Хосе присматривает за собственностью в Санта-Фе, а сестры каждый месяц просят денег, — сказал Педро и снова занялся своей едой. «Кажется, Бисмарк** идет ко дну, — подумал Конрад. — У этого человека в жилах кровь или вода? А ведь я уверен, ему понравился Эберхард. Я поймал несколько взглядов Ланюса в его сторону». Он прочистил горло и сказал: — Я никогда не был в Энтре-Риос, но видел снимки земель, которые мы там приобрели. Закаты на фотографиях очень красивы. — А, ага, — соглашаясь, буркнул Педро и снова уставился в тарелку. «Так Эберхард совсем потеряет к нему интерес. Попробуем другой подход». — Я так понимаю, ваша семья связана с историей вашей страны, — попытался Конрад еще раз. — Мой дед был президентом как раз перед возвращением к власти перонистской партии. Он входил в военное правительство, которое позволило Перону вернуться в Аргентину. Выбор был между гражданской войной и полной международной изоляцией. — В семидесятых я был немного знаком с Пероном. Мой отец восхищался его способностью контролировать множество разных фракций внутри партии, — мягко сказал Конрад. — Жаль, что мы не сделали, как Франко в Испании***, — отвечал Педро, прожигая черными глазами Конрада. — Вы уже увидели «юных идеалистов» за работой, сир. Монтонерос**** — дети Перона, и они до сих пор продолжают убивать. — Всё может измениться, — тихо сказал Эберхард, пытаясь успокоить аргентинца, не понимая, почему хмурый сдержанный человек вдруг так переменился. — Вы так думаете? Я вот в этом не уверен, Эберхард. Собственный опекун Гунтрама продал его FARC, чтобы вымогать деньги из герцога. Ваш кузен обидел кого-нибудь хоть раз? Нет, он был добрейшим существом, которое я только встречал в своей жизни, и его жизнь была уничтожена теми самыми людьми, которые должны были его защищать. Это дело с первой минуты опутано густой политической паутиной, и честно сказать, от него идет тошнотворное зловоние. Гунтраму не было даже восемнадцати лет, когда он начал жить самостоятельно. Его сосед говорил мне несколько раз, что после оплаты аренды у Гунтрама не оставалось денег даже на еду, и он пытался подкормить Гунтрама. Я предлагал Гунтраму работу с частичной занятостью у себя в компании, но он отказался. «Это было бы нечестно по отношению к тебе, Педро. Ты знаешь, что в этом плане я тобой не интересуюсь и никогда не заинтересуюсь» — вот его слова. Кто-нибудь другой на его месте взял бы деньги и выжал бы меня до последнего песо. Гунтрам был славным парнем, всё, чего он хотел, — самому зарабатывать свой хлеб. Вы знаете, сколько таких ребят в Аргентине? Сотни тысяч. Они работают, ездят на городском автобусе, а потом однажды получают выстрел в голову из-за какой-то жалкой пятерки в кармане. И что потом? Да ничего! Грабителя выпускают через двадцать четыре часа (ну если только у него не совсем плохой адвокат), и наши политики ссылаются на то, что нельзя нарушать его Права Человека. Но как насчет людей вроде Гунтрама? Разве у них нет прав? Выходит, что нет. Их дела закрывают «до дальнейшего уведомления». — Я понятия не имел… — начал Эберхард, но Педро снова перебил его. — Знаете, сколько в этом деле подозреваемых на данный момент? Ноль. Крупнейшее массовое убийство в Буэнос-Айресе: четверых слуг, троих местных секьюрити и еще троих телохранителей порубили в куски до полной неузнаваемости, и что? Ничего. Был ли хотя бы уволен начальник местной полиции? Нет, бедняга был повышен за свое блестящее умение подчищать место преступления, — последние слова Педро практически выкрикнул, заставив Эберхарда поежиться. — Думаю, что мы можем выпить кофе в гостиной, доктор Ланюс, — Конрад выглядел подавленным, слова Ланюса снова пробудили в нем тяжелые воспоминания. — Если хотите, я покажу вам картины Гунтрама. — Да, конечно. Прошу прощения за мои манеры, герцог. — Я вас прекрасно понимаю, доктор. Такой человек, как Гунтрам, заслуживает таких хороших друзей. «А в этом юристе все-таки есть огонь. Может, предоставить ему второй шанс? — подумал Эберхард, вслед за герцогом и Ланюсом переходя в гостиную. — Он тоже был влюблен в моего кузена? Да у Гунтрама, похоже, везде фан-клубы, куда ни пойди. Этот парень неплохо выглядит. Аргентинский филей очень славится, и, думаю, не случится ничего страшного, если я его попробую. В отличие от Конрада, я не создан для воздержания». 28 декабря 2010 года Фридрих смотрел из окна своего кабинета, как Эберхард вынужденно отступает под градом снежков Клауса и Карла. «Яблоко от яблони недалеко падает», — подумал он, с улыбкой вспомнив, как юный Конрад сражался с сыновьями садовника или безуспешно пытался напасть на них из засады. «Дорогой мой, против меня у тебя никогда не было ни единого шанса, — с улыбкой вспомнил он разочарованное лицо Конрада, когда тот получал снежком прежде, чем даже успевал метнуть свой собственный. — Я тренировался с сестрами и со школьными приятелями». «Возможно, мне следует вмешаться, пока они не убили Эберхарда, но дети выглядят такими счастливыми». «Хотел бы я, чтобы Гунтрам видел сейчас их. Они сильно подросли за прошедший год». Тут он увидел бегущих по внутреннему двору Ратко и Дитера и встревожился — они сейчас не ждали никаких гостей. Фридрих предположил, что Эберхарду велели увести детей в дом, и от возрастающего беспокойства у Фридриха внутри похолодело. Не сумев справиться с опасением, что это всё означает какие-нибудь ужасные новости, он покинул свой кабинет и подошел к главному входу в тот момент, когда Дитер открывал дверь простого "Опель Инсигния". Сердце Фридриха почти остановилось, когда он увидел, как из машины выходит старая леди, как обычно, высокомерная и отстраненная; ее волосы были седы, но она держала свою голову точно так же, как ее сын. «Что мне делать? Последний раз Конрад чуть не придушил ее за предложение забрать детей», — подумал Фридрих и направился к двери, чтобы встретить гостью. — Фридрих, всё в порядке, — послышался из коридора голос Конрада. — Я сам с этим разберусь, — добавил он, обгоняя Фридриха, чтобы спуститься во двор. — Добрый день, принцесса*****, — очень холодно сказал Конрад, и Марианна фон Лихтенштайн-Фобур воззрилась на него ледяными голубыми глазами. — Добрый день, Конрад, — она подошла к двери и встала напротив сына, который все еще загораживал вход. — Я прилетела из Нью-Йорка, чтобы поблагодарить тебя. — Вам не за что меня благодарить, мадам. Хорошего дня, — сказал он и развернулся. — Конрад, пожалуйста, выслушай меня. Господин Лакруа мне всё объяснил, и я очень сожалею о тех ужасных вещах, которые я сказала господину де Лилю. Я понятия не имела, что он заступился за моего мужа перед тобой после огорчений, которые я причинила ему, — медленно проговорила она, слегка коснувшись руки Конрада. — Хорошо, мадам. Пожалуйста, входите, — сказал он всё так же холодно. Марианна прошествовала в дом. Фридрих склонил голову перед бывшей герцогиней, но она, как обычно, предпочла его не заметить. — Чай в библиотеку, Дитер, — отрывисто приказал Конрад дворецкому, помогавшему Марианне снять пальто. — Сюда, мадам. Конрад подождал, пока мать сядет рядом с его столом, потом последовал ее примеру. Гадая, чего она может от него хотеть, он молча ждал, предпочитая, чтобы она первая начала игру. Марианна быстро оглядела библиотеку и заметила, что здесь всё осталось, как при ее первом муже, за исключением небольших изменений в мебели. «Типично для Конрада», — подумала она, но ничего не сказала, зная, что сама должна начать тяжелый разговор. — Я приехала сюда, чтобы поблагодарить тебя за содействие освобождению моего мужа. Его отпускают завтра, и я собираюсь сегодня вечером лететь в Нью-Йорк. — Счастлив слышать, что всё разрешилось к вашему удовольствию, мадам, — невозмутимо ответил Конрад. — Я хотела бы принести тебе глубокие извинения за то, как я вела себя с господином де Лилем. Твой юрист, Лакруа, сказал мне, что он просил тебя помочь моему мужу и прекратить враждебные действия против меня. Элизабетта подтвердила эту информацию. Мы с ней долго говорили о Гунтраме. Могу я так его называть? — Да. Он мой муж. — У меня сложилось неверное впечатление о нем. Люди говорили, что он наивный и рассеянный. Я думала, что он — не более чем кукла, которую ты завел ради своего удовольствия, и я сердилась, что ему отдали мой титул. Мои действия против него непростительны, и я буду жалеть всю оставшуюся жизнь, что не могу попросить у него прощения лично. Конрад взглянул на мать; его внутренний голос вопил, что это очередная ее уловка. — Благодарю за добрые слова, — сказал он бесстрастно. — Уверен, что Гунтрам оценил бы их. — Я понимаю, что слова — это жалкая компенсация за то, что я сделала, Конрад, но ничего другого, чтобы возместить вред, причиненный тебе и ему, я придумать не могу, — очень медленно сказала она с заметной болью в голосе. — Да, разумеется. Если мы закончили… — сказал Конрад. — Я также извиняюсь перед тобой, сын. Я не должна была втягивать тебя в свою войну с твоим отцом. Наш брак был фарсом с самого первого дня. — Со всем уважением, мадам, все это в прошлом. Возможно, лет тридцать назад я бы жизнь отдал, чтобы услышать эти слова, но сейчас для меня это уже не имеет значения. Мы с герцогом всего один раз серьезно поспорили — когда я решил оборвать все связи с вами, мадам. Я не жалею об этом решении и стал действовать против вас только потому, что вы решили возобновить свою агрессию против меня. — Я — твоя мать, Конрад. — Нет, вы мне не мать. Матерью я считаю Элизабетту фон Линторфф. И, когда придет ее время, буду оплакивать как мать. А вы — лишь кошмарное воспоминание и ничего более. Я буду очень благодарен, если мы продолжим игнорировать друг друга всю оставшуюся жизнь. — Я бы хотела рассказать мою версию истории. Ты никогда ее не слышал. — Вы никогда не давали мне такой возможности, — сказал Конрад. — Это действительно необходимо? От вашего самоунижения я не получу никакого удовольствия. Никто из нас ничего не выиграет. — Ты был ни в чем не виноват, — выпалила она. — Вы тогда нашли интересный способ мне это показать, — язвительно сказал Конрад. — Я вышла замуж за Карла Хайнца в 1947 году. Он был очень мрачным и строгим человеком. Не помню, чтобы когда-нибудь видела его смеющимся до того, как ты родился. Мне не следовало соглашаться на этот союз, устроенный нашими родителями. Мы пытались заставить наш брак работать, но у нас ничего не вышло. Через два года Карл Хайнц потерял всякий интерес ко мне, и стал проводить время отдельно, со своими друзьями. Я попросила у него развода, но он не хотел разводиться, потому что наш брак был освящен церковью. Меня назначили Консортом. — В истории Ордена очень мало женских имен, мадам. Мой отец удостоил вас высокой чести, этим он доказал свою любовь к вам. Он был на войне, и из трех братьев выжил только он. Любовь — это не только поэзия и цветы. Любовь — это когда невзгоды делят на двоих. Я считаю, что мне в этом смысле очень повезло: Гунтрам всегда был со мной, не ставя никаких условий. Марианна проигнорировала слова Конрада и продолжала рассказывать: — Твой брат появился на свет в 1950 году, его рождение стало самым ярким событием в моей жизни. Я любила его всей душой. Ты можешь меня понять, у тебя самого двое сыновей. — Да, но я никогда не выделял одного в ущерб другому. Клаус и Карл очень разные по характеру, но я люблю их одинаково. — Вы с братом родились при разных обстоятельствах. — Сейчас вы мне скажете, что я сын судомойки и вы не имеете отношения к моему рождению? Что я — сирота, которого отец подобрал в мусорном баке? — насмешливо усмехнулся Конрад. — Как безвкусно, мадам. Я ожидал от вас большего. Раньше вы наносили удары сильнее. — Нет, ты мой сын и Карла Хайнца фон Линторффа. В Карле же, напротив, не было ни капли крови Линторффов. Возможно, поэтому он так отличался от тебя. Конрад изумленно посмотрел на нее и прикусил язык, прежде чем успел высказать ей всё, что о ней думает, или спросить, кто настоящий отец. «Это не мое дело, — твердо сказал он себе. — И ничего не меняет». — Отец знал? — спросил он вместо этого. — Нет. Когда проблема Карла стала очевидной, Карл Хайнц стал думать, что это из-за того, что он был слишком стар, когда зачал его. Он никогда не замечал, каким чудесным был твой брат. Милейшее существо, он любил всех, но твоему отцу нужен был наследник рода, больше ничего его не интересовало. Он сделался еще холодней со мной. — Самое раннее мое воспоминание — о Карле, — медленно проговорил Конрад, и на секунду его глаза подернулись болью. — Забавно, мысленных образов вас или отца времен моего раннего детства у меня в памяти не возникает, но я ясно помню, как брат подхватил меня, когда я упал с вишни. Мне тогда, наверно, было года четыре или пять. Помню еще лягушку, которую он дал мне, но не помню почему. Никогда не мог понять, за что вы так яростно ненавидели меня. Вы постоянно меня отталкивали. Единственные, от кого я видел добро, это Фридрих и Карл. Вы не представляете, как сильно я переживал его смерть, а вы заявили, что виноват в ней я. Мне было семь лет, когда произошел этот нелепый несчастный случай, меня там даже не было. В тот день я ходил с Фридрихом в музей, мадам. Я увидел брата снова, когда он уже лежал в закрытом гробу; для этого я проник в часовню, как вор в ночи, потому что вы запретили мне приближаться к нему. Фридрих отвел меня туда, чтобы я мог попрощаться. Это он утешал меня, когда я оплакивал Карла. — Когда ты родился и стал проявлять свои способности, твой отец начал что-то подозревать. Карл был совершенно на него не похож. Я не хотела тебя, но твой отец заставил меня родить второго ребенка. Если бы ты был менее идеальным, Карл Хайнц оставил бы всё как есть. — Вы лгали моему отцу и сломали ему жизнь, мадам. Ваш долг, как его жены, состоял в том, чтобы обеспечить его наследниками. Это долг королевы, больше ничего. Вы так хотели ею быть, но не делали то, чего от вас ждут, — сурово сказал Конрад. — Ты в точности такой же, как твой отец, — презрительно сказала Марианна. — Я буду считать это комплиментом, мадам. Мы закончили? — Еще нет, — сказала она тем холодным тоном, который он так хорошо помнил. — Знай, что обстоятельства твоего рождения были для меня нелегки. Ты меньше чем за год занял место своего брата. Твой отец жил только для тебя и постепенно перестал замечать Карла. Когда тебе исполнилось шесть, он убрал его из линии правопреемства и прервал его жизнь во избежание дальнейших споров. — Мадам, полиция установила, что это был несчастный случай на охоте. Он споткнулся, и ружье выстрелило ему в голову. — Кто дает ребенку-инвалиду в руки оружие? Только убийца. Его смерть служила целям твоего отца — защитить твои права на будущее правление. Карл родился первым и должен был стать Грифоном. — Он был зачат вне брака. Мой отец лишь восстановил справедливость, и вы должны были принять его решение. Я до сих пор не могу понять, почему вы затаили злобу против меня, ведь претензии ваши были к моему отцу. Если вам не нравилось, как он с вами обращается, вам следовало бы уйти от него. — Конрад, ты весь в отца. Я пришла сюда извиниться, а ты всем своим видом показываешь, что тебе всё равно. У тебя есть сердце?! — Мое сердце разбилось, когда умер брат. Я пришел в себя, когда в моей жизни появился Гунтрам, но вы ухитрились разбить его снова. Лучше бы я был сыном судомойки. Даже с судомойкой мой отец был бы счастливее, чем с вами. — Конрад! — Я искренне рад, что он, когда умирал, нашел любовь и утешение в объятьях моего учителя. Этот разговор слишком затянулся, мадам. — Ты сможешь когда-нибудь меня простить? — Нет. Возможно, если бы Гунтрам был здесь, он бы придумал, как меня уговорить, но его нет. Мне больше нечего вам сказать. На этом всё. Прощайте. — И ты даже не дашь мне посмотреть на внуков? В них есть и моя кровь тоже. — Отродья — кажется, так вы их назвали? Нет. Они в вас не нуждаются. Им и так хорошо. Мне потребовались годы, чтобы восстановить свою жизнь из руин, и я был бы полным идиотом, если бы впустил вас в нее снова. Теперь вы захотели поиграть в бабушку? Почувствовали ледяное дыхание могилы? Бог, вот кому придется прощать ваши грехи, потому что я не хочу вас больше никогда видеть. Я возместил ущерб, который нанес вам и вашей новой семье, и больше ничем вам не обязан. — Конрад… — проговорила она, но он проигнорировал ее и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Примечания переводчика: * Опус Деи (лат. Opus Dei — Дело Божие) — персональная прелатура Католической Церкви. Организация основана в Мадриде 2 октября 1928 года католическим священником святым Хосемарией Эскрива́ де Балагер. «Цель «Опус Деи» — помогать верующим обрести святость в повседневной жизни, занимаясь обычными земными делами, в частности — профессиональной деятельностью”. **«Бисмарк» — линкор немецкого военного флота, один из самых известных кораблей Второй мировой войны. Назван в честь первого канцлера Германской империи Отто фон Бисмарка. Во время своего единственного похода в мае 1941 года потопил в Датском проливе британский флагман, линейный крейсер «Худ». Начавшаяся после этого охота британского флота за «Бисмарком» трое суток спустя закончилась его потоплением. *** Франко, испанский диктатор националистического толка, находился у власти с 1939 по 1973 гг. В правительстве Франко было несколько членов Opus Dei (не этим ли объясняются симпатии нашего Педро Ланюса к Франко?), что вызвало обвинения организации в симпатии к фашизму и стремлении к власти. ****Монтонерос (исп. Montoneros или Movimiento Peronista Montonero) — аргентинская левоперонистская городская партизанская организация, созданная в 1960-х и начавшая вооружённую борьбу против диктаторских режимов; похищали людей. ***** Возможно, Конрад обращается так к ней потому, что Марианна, по-видимому, дочь князя (=принца) княжества Лихтенштейн (Лихтенштайн). Детей герцога здесь называют принцами; предполагаю, что это так называемый «титул учтивости» для наследников титулованных особ.