Заместитель 2-3

22 октября 2011 года Ханты-Мансийск Уже два дня Константин не подпускал Гунтрама к Конраду, сколько бы Гунтрам ни умолял. — Сначала заработай право быть с ним. Сейчас твое поведение разумным не назовешь. Казалось бы, у тебя есть все, чего только можно пожелать, но нет, ты от всего отказываешься из-за минутного каприза. На мой взгляд, это саморазрушение. Психически здоровые люди так себя не ведут, согласен? — поддел его Константин, и Гунтраму нечего было на это ответить. — Я сделаю всё, что захочешь. Останусь здесь, только разреши мне быть с ним, — прошептал он. — Я подумаю над этим, — невозмутимо сказал Константин. — Кроме того, я устал от твоих постоянных истерик и драмы. Если у тебя не в порядке нервы, принимай таблетки, прописанные врачом, но не докучай всем этим мне. Сказав это, он развернулся и ушел из спальни, даже не взглянув на съежившегося на постели Гунтрама. Время тянулось медленно, и Гунтрама одолевали мрачные мысли. Неопределенность оказалась еще мучительней одиночества. Он разыграл последнюю карту и проиграл. Терпение Константина закончилось – это Гунтрам понимал очень хорошо. «Константин знает, что я не люблю его, но всё еще хочет меня. Если же я окончательно ему надоем, он, не задумываясь, избавится от меня. В отличие от Конрада, он даже сожалений не испытает. В нем нет ни капли милосердия, и мы хороши для него, пока полезны». «Что он имел в виду, когда сказал, что я должен заработать право быть с Конором? Не деньги же. У него и так их больше чем достаточно». «Чего он теперь от меня хочет? Чтобы я полностью подчинился ему?» «Что, если он примется за Клауса и Карла? Он до сих пор зол на меня из-за того, что я сделал». «Отцом я оказался дерьмовым. Может, это даже хорошо, что меня отлучили от Конрада. У Константина всегда лучше получалось о нем заботиться, чем у меня». «Может быть, я в конце концов потерял рассудок?» Он неподвижно лежал в постели и уже ничего не ждал, зная, что все равно ничего не сможет сделать. Ему в очередной раз наглядно продемонстрировали, что он — ничто, полный ноль. * * * — Дитя, ты должен поесть, — пожурил его Масаев, когда отпер спальню и обнаружил, что поднос с едой нетронут. — Вы знаете, где те таблетки, которые мне обычно давал доктор Свердлов? — Зачем они тебе? — Господин Курагин прав. В таком состоянии, как сейчас, я не могу заботиться о Коноре. Я подумал, может, мне стоит снова начать их принимать… — Тогда придется отказаться от обезболивающего. — Я смогу терпеть боль. Она уже не так сильна, как раньше. Нерв в руке заживает, — хрипло сказал Гунтрам и сглотнул. — Пожалуйста, мне нужны эти таблетки. — Я поговорю с господином Курагиным, — сказал Масаев. — А ты должен есть. Слышал, что сказал доктор? У тебя анемия. — Как там Конор? Масаев развернулся и ушел. 25 октября 2011 года — Масаев сказал мне, что ты начал проявлять благоразумие, — заметил Константин. — И решил принимать лекарства. — Если ты не против, Александр, — тихо проговорил Гунтрам. — Я буду делать всё, как ты скажешь. — Хорошо, ты получишь таблетки, но они не решат проблему. Они лишь маскируют симптомы. Помни об этом. — Да, — безжизненно проговорил Гунтрам. — Главная проблема в том, что ты считаешь, будто я не контролирую ситуацию, что я слаб и не способен выполнять свои отцовские обязанности. — Я никогда не считал тебя слабым. — Да? Неужели? То, что ты подался в бега из-за одного глупого замечания, показывает, что ты усомнился в моих лидерских качествах. В прежние времена за одно это люди умирали, но, должен признать, ты — моя слабость. Скажи-ка, Федя, что ты мне дашь в качестве искупления за свое поведение? — Я не знаю, — растерянно пробормотал Гунтрам. — Ты очень плохой переговорщик, — фыркнул Константин. — У меня нет ничего, что я мог бы дать тебе, ты же знаешь. Я лишь могу стараться сделать тебя счастливым и не причинять хлопот. — Это для начала, но, возможно, тебе стоит по-настоящему понять, как далеко я могу зайти, чтобы добиться того, чего хочу. — Что ты имеешь в виду? — испуганно спросил Гунтрам. — Тебе придется заработать право на Конора. И коль скоро ты больше не желаешь делиться им со мной, у меня больше нет обязательств перед этим ребенком. Вот и всё. Ты получишь его назад, прямо сюда. * * * Несколько часов спустя Константин вернулся с улыбающимся и довольным ребенком на руках. Гунтрам спрыгнул с кровати и бросился к нему. Репин отдал ему малыша, и Гунтрам прижал его к груди, бормоча тысячу извинений, но Конрада не интересовало ничего, кроме волос отца, которые он, играя, сразу же зажал в своем маленьком кулачке. Константин вышел и закрыл дверь, оставив их одних. «Пора ему преподать такой урок, какой он не скоро забудет». * * * Гунтрам заметил, что сын становится беспокойным, и вспомнил, что уже подошло время его обеда. Он взял малыша на руки и пошел к двери, но она оказалась заперта, как все последние дни. Он постучал, но никто не отозвался. «Его скоро заберет няня. Его уже пора купать», — подумал он и уселся на пол, чтобы еще немного поиграть с Конрадом. Время шло, но никто не приходил. Гунтрам снова постучал в дверь, на этот раз настойчивей, но никто не потрудился ответить и не подавал признаков жизни. Конрад потерял терпение и начал хныкать, Гунтрам дал ему пустышку. — Еще чуть-чуть. Галина скоро придет, — сказал он, обнимая ребенка и гладя его по голове. «Константин не посмеет», — подумал он, когда малыш, нахмурив лобик, сердито засосал пустышку. Ему вдруг вспомнились слова Репина, но Гунтрам отмахнулся от неприятной мысли — он не мог поверить, что Константин способен намеренно причинить вред его сыну. «Он любит Конрада и желает ему добра». «А любит ли он вообще кого-нибудь? Он, не задумываясь, бросил своих детей, свою собственную плоть и кровь, — напомнил ему внутренний голос. — Как только они стали его обременять, он вычеркнул их из своей жизни. С чего бы ему иначе относиться к моему Конраду? Его с ним ничего не связывает. Конрад для него всего лишь вещь, которую он создал, чтобы порадовать меня в обмен на хорошее отношение к себе». Конраду надоела пустышка, он с силой выплюнул ее и заорал, требуя есть. — Нам придется немножко подождать, Кон. Обед вот-вот будет, — нервно сказал Гунтрам, не выдержав пронзительного взгляда сына. — Александр скоро заберет тебя наверх. — Александр! — громко крикнул он, но добился лишь того, что малыш завопил еще громче. Гунтрам попытался успокоить его, подсовывая ему поиграть зайчиху, но Конрад отказался, отчаянным плачем требуя, чтобы его покормили, и ударил отца, когда тот попытался взять его на руки. Гунтрам не мог смотреть, как плачет Конрад — он подбежал к двери и несколько раз ударил кулаком в дверь с прежним результатом. — Александр, пожалуйста! Конор не имеет никакого отношения ко всему этому! Забери его! — кричал он, но никто не отвечал ему. * * * Масаев с тяжелым сердцем смотрел на монитор. — Думаю, он уже все осознал, сэр, — сказал он Константину. — Он осознал причину, но еще не понял правил. Пусть посидит еще несколько часов, — невозмутимо отвечал тот. — Ребенок плачет от голода, сэр, — возразил Масаев. — И что? Дети в Сомали не едят по нескольку дней и живы. До истощения ему еще далеко. — Это не тот случай… — Один большой плач сегодня сэкономит много горьких слез в будущем. Ребенок вполне переживет одну ночь без еды, Масаев, — очень сухо сказал Константин. — Федя должен понять свое место, или тебе мало одного такого финта, что он недавно выкинул? Хочешь покупать два гроба? — Нет, сэр. — Вот и хорошо. Ступай спать. Оставь их одних на ночь. — Со всем уважением, господин Курагин, но Федя сейчас не в том состоянии, чтобы оставаться один на один с ребенком. А если он свихнется из-за постоянного плача? Нет звука, который сводил бы с ума быстрее, чем детский крик... — Я послежу за ним, не волнуйся. Я знаю, что делаю. * * * Тишина и апатия оказались страшнее, чем рев. Гунтрам сел на кровать и аккуратно потормошил сына, пытаясь разбудить, но тот не двигался, выбившись из сил после того, как проплакал два часа подряд, пока обессиленно не заснул на руках отца. — Кон, просыпайся, — тихо молил Гунтрам. — Пожалуйста, маленький мой, проснись. Испугавшись, что Конрад может умереть, Гунтрам склонился над ребенком. Он потрогал его за щеки, но малыш спал так крепко, что Гунтраму пришло в голову проверить, дышит ли он еще. Он уже плохо соображал, и ему показалось, что грудь малыша неподвижна; он снова потрогал маленькое тельце, чтобы проверить, теплое ли оно. Гунтрам взвыл, как раненое животное, когда почувствовал, что оно холодное. Он попятился от постели и врезался спиной в стену. Он сполз на пол и подтянул коленки к груди, скрючившись, как зародыш. Его рука вцепилась волосы и бессильно сползла по лицу, на глаза навернулись слезы — он осознал, что наделал. Он своими руками угробил собственного сына. Гунтрам закрыл глаза и почувствовал, как слезы катятся по щекам. Он уже не понимал точную причину боли, но тоска, казалось, была осязаемой — словно саван, она обернулась вокруг его тела. Он ударил головой о стену. Один раз. Ничего не изменилось, хотя тоска и чувство вины стали не такими мучительными. Боль была благом, она могла научить его, как быть хорошим отцом. Он в исступлении треснулся макушкой еще раз, и боль привела его в восторг — она сулила освобождение. * * * — Сейчас же прекрати! — заорал Константин, обхватив ладонями окровавленную голову Гунтрама. — Ты ненормальный? — снова крикнул он, но тот не слышал его, его мысли были где-то далеко. «Нет, транквилизаторами тут ничего не добьешься, тут нужны нейролептики, если мы действительно хотим остановить это». — Гунтрам! — крикнул он и жестко встряхнул его. — Гунтрам! Прекрати истерику! Твой мальчик всего лишь спит! «Неужели он решил, что Конор умер? Разве он не чувствует его пульс?» — Нет! Я убил сына! Я убил его! — завыл Гунтрам, и Константин поспешно загородил его макушку ладонью, пока тот снова не ударился о стену головой. — Посмотри на меня, Гунтрам, — мягко сказал он, крепко удерживая голову и пачкая пальцы в крови, тонкой струйкой стекающей по волосам. — Я сейчас подведу тебя к ребенку, и ты сможешь посмотреть, в порядке он или нет. — Я убил его! — плакал Гунтрам. — Да, почти, но не в этот раз. Он просто спит. Давай, поднимайся. Сам дашь ему бутылочку. С большим усилием он поставил Гунтрама на ноги и подтащил к кровати, где крепко спал Конрад. — Видишь? С ним все нормально, — сказал Константин, будя ребенка. Малыш открыл сонные глаза, улыбнулся и снова закрыл, слишком уставший, чтобы обращать на что-то внимание. — Он в порядке? — недоверчиво прошептал Гунтрам. — Но я же видел… — начал он, но замолчал, ужаснувшись пониманию, что снова оказался во власти галлюцинаций. — Что ты видел? — с нажимом спросил Константин. — Ничего, — соврал Гунтрам. — Он в порядке, — изумленно проговорил он. Слова давались ему с трудом, ему требовалось время, чтобы убедить себя, что всё это было всего лишь одним из его кошмаров. — Что ты видел, ангел? Ты должен сказать мне — это важно. — Голубые тени на его лице — словно он уже начал разлагаться, — признался Гунтрам и заплакал. — Нет, Гунтрам. Ничего подобного. Он такой же розовый, как всегда, — сказал Константин, обнимая Гунтрама, и, бросив быстрый взгляд на поверхностную рану на голове, решил, что она не опасна. — Отнеси его в постельку, и мы что-нибудь ему дадим поесть. — Я снова это сделал, да? — икая и всхлипывая, спросил Гунтрам. Константин печально кивнул. Гунтрам в отчаянии закрыл глаза. — Я не в состоянии заботиться о нем, — медленно признался он. — Я действительно мог убить его там, в лесу. — Да, ангел. Выходить из дома в снежную погоду перед заходом солнца — это самоубийство. Тебя больше нельзя оставлять с ним наедине. Ты должен снова начать доверять мне, без моей помощи ты не сможешь вырастить ребенка. С таким психическим состоянием, как у тебя, социальные службы заберут его, ни минуты не сомневаясь. Кто знает, как давно ты болен… — Возможно, всю жизнь, просто я никогда не хотел это признавать. — Это должен решать врач. Пойдем со мной. Гунтрам взял сына на руки и поцеловал в лоб, поглаживая его, снова проверяя, все ли с ним в порядке. Он пошел за Константином на кухню, и тишина в доме показалась ему зловещей. — А где все? — Уехали на два-три дня, я дал им отпуск. Здесь только Масаев и Дима. Нам многое надо обсудить, ангел. Гунтрам сглотнул и кивнул, следя за тем, как Константин открывает бутылочку с детским молоком и ставит в микроволновку. Когда она согрелась, он подошел к Гунтраму, но тот не отреагировал — уже погрузился в глубокую задумчивость, глядя на спящего ребенка. — Пойдем в спальню. Вам там будет удобнее. — Не знаю, смогу ли я. — Ладно, дай мне Кона, а сам возьми его бутылку, — невозмутимо сказал Константин. В спальне Константин велел Гунтраму сесть на постель, положил ребенка к нему на колени и велел ему покормить малыша из бутылочки. Гунтрам, которого не отпускали мрачные мысли, заторможенно поднес соску ко рту сына. Конрад проснулся, судорожно схватил пухлыми ручками бутылку и выпил ее в один присест, даже не прерываясь на то, чтобы вздохнуть. Как только бутылка опустела, он уронил ее на кровать и снова заснул. — В ту минуту, когда он научится открывать холодильник, мы станем ему не нужны, ангел, — усмехнулся Константин, позабавленный тем, что ребенок не терялся даже в стрессовой ситуации. — Дай его мне, его нужно переодеть в пижаму и положить в кроватку. Он не может спать здесь. — Почему нет? — в отчаянии спросил Гунтрам. — Потому что мы можем его задавить. Мы это уже обсуждали, ангел. — Ты прав, — уныло согласился Гунтрам. — Мне больше нельзя доверять. — Гунтрам, послушай меня внимательно. Конор — и мой ребенок тоже, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ему было хорошо. Это ты отталкиваешь меня. Это ты не доверяешь мне и не хочешь делиться им со мной. Сегодня вечером ты убедился, что не можешь самостоятельно о нем заботиться. — Ты прав, — прошептал Гунтрам, остекленевшим взглядом уставившись на личико сына. — Я не могу. — Но ты смог бы, если бы позволил мне помочь. Убеди меня, что достоин быть его отцом. — Как? — Мне нужно, чтобы ты снова мне доверял. Я не понимаю, что с тобой произошло после дня рождения Конора. Ты чем-то напуган, и страх затмевает твой разум. Тебе надо показаться доктору и принимать всё, что он пропишет. — Доктору? — Гунтрам, только врач может определить, что тебе сейчас нужно. Свердлов посоветует кого-нибудь, кто сумеет тебе помочь. Константин взял ребенка у Гунтрама, и они вместе пошли в детскую. Там он молча смотрел, как Константин ловко раздевает малыша, меняет подгузники, одевает его в пижаму и кладет в кроватку. — Дай мне зайчиху с полки, пожалуйста, — буднично попросил он. — Другая в стирке. Его ровный тон стал для Гунтрама последней каплей, и он снова начал всхлипывать. Константин сам взял плюшевую игрушку и посадил ее рядом с Конрадом, а затем утащил Гунтрама из детской. Оказавшись в спальне, Гунтрам застыл посередине комнаты. — Давай, ангел. Снимай одежду, — мягко приказал его тюремщик. — Покажи мне, как ты хочешь моей помощи. Гунтрам только потерянно смотрел на него. — Я думал, ты помогаешь мне, потому что любишь. — Да, я люблю тебя. Это ты не любишь меня и не веришь мне. Едва возникли проблемы, ты уже бежишь обратно к Линторффу. — На самом деле, я не могу четко вспомнить его лицо, даже если очень стараюсь, — признался Гунтрам, не отводя взгляд от испытующих глаз Константина. — Правда? Я не верю тебе. Я не лгал, когда сказал, что начинаю уставать от тебя. Я люблю тебя, но ты причиняешь мне гораздо больше горя и боли, чем кто-либо другой. Ради тебя я оставил прежнюю жизнь, я дал тебе всё, чего ты хотел, и всё равно тебе нет дела до меня. Этим ты делаешь хуже Конору. — Это ты запер нас в подвале! — крикнул Гунтрам. — Это ты почти убил нашего ребенка во время одного из своих помутнений! А сейчас подумай, Гунтрам. Ты хочешь, чтобы у тебя был Конор? Ты можешь рассчитывать на мою помощь, но я уже не буду таким снисходительным к тебе, как прежде. Ты должен заслужить мою поддержку и заботу о вас обоих. Больше никаких игр и притворства, которые и привели к этой ситуации. Тебе плохо, потому что ты не доверяешь мне по-настоящему, так, как должен. Ты ведешь себя как предатель. — Константин, я никогда тебе не лгал и никогда не говорил, что люблю тебя. Я благодарен тебе за все добро, что ты мне сделал, но ты знаешь, что я никогда не буду чувствовать к тебе то, что чувствовал к Конраду. — Кажется, ты говорил, что даже не помнишь его лица. Или это очередная ложь? — Нет, это правда. Мое прошлое расплывается. — И твое настоящее тоже, ангел. Это потому, что ты отказываешься смотреть ему в лицо. Ты любишь нашего малыша, но ты не отдаешь себя ему полностью. Я действительно не понимаю тебя, Гунтрам. Конор должен быть для тебя ценнее твоей собственной жизни. Ты правда думаешь, что Линторфф примет тебя назад с ребенком на руках? — Примет, — очень тихо сказал Гунтрам. — Наверное. — У него есть двое родных сыновей. Он когда-нибудь предлагал тебе завести собственного ребенка? Предлагал? Только не говори мне, что ты не мог иметь детей из-за болезни. — Не предлагал, — еле слышно проговорил Гунтрам. — Он никогда не упоминал о такой возможности. — Вот видишь! — Да, — потерянно прошептал Гунтрам. — Нужно прекратить этот твой саморазрушительный бег по замкнутому кругу. Порви все связи с прошлым и прими свое настоящее и будущее. Ради Конора, не ради тебя или меня, — сказал Константин, беря голову Гунтрама ладонями и слегка сжимая ее. — Да. — Я хочу от тебя настоящей преданности — и телом, и душой. Позволь мне помогать растить Конора. Ведь глубоко в сердце ты знаешь, что я люблю этого малыша. Ты же желаешь ему добра? Почему ты считаешь, что если разлучишь его со мной, то ему будет лучше? Он ведь и меня тоже любит, разве нет? — Любит, — признал Гунтрам. — Ты для него лучше, чем я, — он с болью закрыл глаза. — Я… — Ш-ш-ш, — Константин прижал палец к губам Гунтрама. — Вместе мы сможем найти решение любой проблемы, но ты должен сотрудничать со мной. Я очень устал и разочаровался в тебе. Если ты хочешь позаботиться о нем наилучшим образом, ты должен отдать мне все лучшее в себе. Это ясно? — мягко спросил он, гладя тыльной стороной ладони его по щеке. — На меньшее я не согласен, ангел. — Клянусь, я сделаю тебя счастливым, Константин. То есть Александр, — торопливо поправился Гунтрам. — Всё в порядке. Здесь только мы двое, — успокоил его Константин. — Никаких третьих лиц, вроде Линторффа. Он забыл тебя так же, как ты — его. Пристальный взгляд темных глаз Константина убедил Гунтрама, что терпение его уже на исходе. «Еще один промах, и с тобою будет покончено, и, возможно, с Коном тоже. Я должен сделать так, чтобы Константин был доволен мной, иначе мой ребенок заплатит за мои ошибки, как сегодня», — подумал Гунтрам. Он встал на цыпочки и поцеловал Константина в губы, настраиваясь на очень долгую ночь вдвоем.