Заместитель 2-3

23 апреля 2012 года Ханты-Мансийск Неожиданно наступила весна, и Гунтрам теперь мог чаще брать Конрада в сад. Три месяца назад малыш начал пробовать ходить самостоятельно, и у всех сразу прибавилось хлопот — Конрад не задерживался на одном месте более десяти минут. Он любил шустро уползти в заинтересовавшем его направлении и там, вцепившись в какой-нибудь предмет — главным образом он отдавал предпочтение чужим брюкам, — пытался встать и сделать несколько нетвердых шагов. Дом становился для Конрада мал, ему постоянно требовались новые объекты для исследования. Кот Саша предпочитал держаться от него на безопасном расстоянии и приобрел привычку спать на высоких местах, где его не могли достать пухлые ручки Конрада, любившего зарываться в мягкую шерсть. Вся прислуга души не чаяла в мальчике, и две горничные и няня обожали с ним возиться. Однако ничто не могло прогнать ужас, поселившийся в сердце Гунтрама. Хотя слуги, Масаев, Константин и его люди держались с ним дружелюбно, Гунтрам боялся за своего ребенка и четко сознавал, что за любой его промах расплачиваться будет сын. После той ужасной ночи в подвале он наконец понял, что все милые и ласковые слова Константина были всего лишь притворством, а сам он в действительности — хитрый и жестокий убийца, как неоднократно говорил Гунтраму Конрад. Гунтрам боялся, что ребенок чем-нибудь разозлит Константина, и старался не привлекать к сыну внимание, но у Репина вошло в привычку проводить время с малышом. Конрад любил Константина и, едва завидев, на полной скорости полз к нему; он обожал, когда Константин играл с ним и разговаривал по-русски. *** Поведение Гунтрама заметно улучшилось, он снова стал внимательным, усердно работал и никогда не отказывал в постели, поэтому Константин дал ему больше свободы, позволив возить малыша в город, а однажды даже взял Гунтрама в Москву, чтобы сводить его в Третьяковскую галерею. Но никакого удовольствия Гунтрам от поездки не получил: его мучила навязчивая мысль, что в его отсутствие с малышом могло что-то случиться. Константин не понимал причины его страхов. Действительно, ему пришлось, хотя в тот момент он ненавидел себя всей душой, использовать ребенка, чтобы приструнить Гунтрама, но Гунтрам не оставил Константину иного выбора. «Совершенно очевидно, что здоровому ребенку несколько часов голодания никак не могли повредить, но когда дело касается Кона, Гунтрам превращается в настоящего истерика. Нет, всё-таки художники, даже лучшие из них, все со сдвигом: ребенок немного поплакал, и он чуть не разбил себе голову. Невероятно». «К счастью, с тех пор он образумился и стал слушаться. Может, он полюбит меня снова, когда успокоится, может, никогда не полюбит, но в любом случае он останется со мной. Жаль, что нельзя отправить Конора в хорошую школу в России, но, вероятно, мы сможем переехать в Америку. Орден не имеет там большого влияния, и Линторфф перестал искать Федю с середины 2011 года. Всё зависит от Феди, думаю, что в итоге он смирится. Мы могли бы переселиться в Колорадо; это приятное и безопасное место для ребенка. Он растет так быстро, что я не успею оглянуться, как уже буду держать за руку первоклассника. Кон — милый мальчик с ровным характером, похожим на отцовский. Завести его — моя лучшая идея. Но не думаю, что он будет рисовать, как отец. Для этого он слишком любит кубики и инструменты и совсем не интересуется карандашами. Может быть, он захочет стать инженером, как я. Когда-нибудь он унаследует большое состояние. Он так мил, что я испытываю искушение заказать второго. Быть единственным ребенком одиноко, и больше шансов, что мы испортим его, как бы старательно Федя его ни воспитывал. Конор, должно быть, единственный в мире малыш, который не пачкается во время еды. Удивительно, как Феде удалось добиться такого чуда. Ведь малыши — прирожденные поросята». * * * Гунтрам достал сына из манежа, где тот играл целый час и потом заснул в окружении игрушек прямо на овечьей шкуре, служившей покрывалом. Он осторожно разбудил малыша, и Конрад сонно взглянул на него синими глазами, несколько раз моргнул и ухватился за отцовскую шею. — Привет, Кон. Как насчет того, чтобы пойти в сад? Я надену на тебя новый комбинезон, и мы прогуляемся. Михаил Петрович обещал взять нас на оленью ферму, а потом в город — нужно купить для вас новую одежду, молодой человек, — тихо сказал Гунтрам, и малыш захихикал. Гунтрам погладил сына по волосам: — Я никогда не был таким светленьким, возможно, они у тебя со временем потемнеют. Он положил малыша на пеленальный столик, сноровисто поменял подгузник и одел Конрада в термобелье и красно-голубой комбинезон. Когда он стал натягивать Конраду варежки, малыш сердито дернул руками, но Гунтрам поцеловал его в лоб и мягко объяснил, что они для тепла. «Это ненадолго, Кон. Михаил Петрович уже ждет нас внизу с машиной. Ты же не хочешь отморозить пальчики? Тебе не понравится». Он взял ребенка на руки, повесил на плечо сумку с детскими принадлежностями на весь день и вышел из комнаты. — Ну что, готов, Кон? — спросил он, и мальчик снова захихикал. В коридоре ему попалась Галина; она, широко улыбаясь, поцеловала малыша. Внизу их ждал Масаев. Он взял на руки Конрада, дав Гунтраму надеть пальто. — Привет, мелкий, — сказал старик. — Ты все тяжелее и тяжелее. — Он уже 78 сантиметров ростом. Одежда стала ему маловата, — гордо улыбнулся Гунтрам. — Тогда пора пробежаться по магазинам. Ты уверен, что не хочешь заказать вещи по интернету? Наверняка, можно найти что-нибудь получше, чем они здесь продают. — В молле вполне хватает хороших вещей для детей, есть там и теплая одежда. Ему много не нужно, Михаил Петрович. — Как хочешь, Федя. Господин Курагин сегодня вернется поздно, поэтому мы можем побыть в городе до пяти-шести вечера. — Отлично, — сказал Гунтрам с бóльшим воодушевлением, чем требовала ситуация. — Мы можем съездить на оленью ферму? — Да, без проблем, — согласился Масаев. — Маленький джентльмен обожает этих вонючих тварей. Масаев занял пассажирское место, а Гунтрам вместе с сыном устроился на заднем сиденье. Заметив, что за рулем сегодня Иван Нетберенко, молчаливый угрюмый человек с опасной аурой, Гунтрам, чтобы избежать проблем, сунул сыну пустышку, и тот энергично засосал ее, глазея в окно на тающий снег и проглядывающие тут и там первые зеленые проталины. * * * Машина припарковалась напротив загона, где бродили северные олени; Масаев взял у Гунтрама малыша и решительно пошагал к животным. Гунтрам подотстал от него, провожая Масаева обеспокоенным взглядом: он всегда нервничал, когда кто-то брал на руки его сына. «Что, если он бросит его в загон к оленям? Вдруг они лягнут его? Укусят? Но я не сделал ничего, что могло бы разозлить Константина; вчера ночью он был мной доволен!» «Хватит, Гунтрам! Это Масаев, он никогда не обидит Конрада! Он несколько раз защищал тебя! Господи, я схожу с ума, сколько бы таблеток не пил!» — Привет, шлюшка. Твой хозяин сегодня воротится поздно, — пророкотал Иван в ухо Гунтраму, прежде убедившись, что старый урод Масаев стоит достаточно далеко. — Хошь поиграть кое с чем вечерком? — Отойдите! — Гунтрам шарахнулся от облапившей его руки. — Один хороший отсос, и получишь кое-что, что тебе обязательно понравится. Леденцы от жара. Помнишь, у твоего выблядка три недели назад болели уши? Какая, ты говоришь, у него тогда была температура? — Вы отвратительны! — Ну как знаешь… — пожал плечами Нетберенко. — Смотри, не разочаруй Курагина, иначе докторша будет ехать к вам восемь часов вместо четырех. Знаешь, дети умирают из-за любой ерунды. Я слышал, как Курагин говорил моему боссу, что ему осточертела твоя орущая мартышка. Может, он в конце концов и мелкого продаст — босс предложил ему кучу денег. — Нет! — Это твоя проблема, не моя. Пососи хорошенько, и леденцы твои, сучка. — Я всё расскажу господину Курагину, мудак. Он убьет тебя за это. — Только не забудь ему еще рассказать, что хуй Стречина тоже побывал у тебя во рту, — ухмыльнулся Иван. — На кого он больше разозлится? На меня за то, что попробовал шлюху, или на шлюху за то, что трахается со всеми подряд? Угадай, кому из нас достанется? Я приду к тебе сегодня в семь, будь готов, сладенький. Хочется попробовать кое-что новенькое. От ярости Гунтрам до крови прикусил губу. Он смотрел, как Нетберенко идет к Масаеву, который был занят Конрадом и ничего не заметил. «Невероятно, за еду для ребенка я трахался почти со всеми бандитами прямо под носом у Константина, и он ничего не заметил. Но когда-нибудь он заметит и убьет меня. Что тогда будет с моим Конрадом? Его Константин тоже убьет?» «Я ничего не могу с ними сделать. Эти подонки понятия не имеют, кто такой на самом деле Константин, поэтому они принуждают меня, пока его нет поблизости, и я позволяю им это, потому что мне необходимо то, что они приносят». Гунтрам с ужасом смотрел, как Нетберенко протягивает руку, чтобы дотронуться до Конрада — малыш доверчиво улыбался бандиту, сидя на руках у Масаева, — и его сердце сжалось. Он подскочил к ним и вырвал сына у старика, не желая, чтобы новый охранник брал на руки Конрада. Прижав малыша к себе, Гунтрам пошел прочь, своей странной выходкой наведя Масаева на подозрения. — Все в порядке? — спросил Масаев по-французски, подойдя к Гунтраму, который, пытаясь успокоиться, показывал сыну большого оленя-самца. — Да, всё хорошо, — нервно улыбнулся Гунтрам. — Что-то не похоже. — Со мной все в порядке, Михаил Петрович. Оставьте меня. — Нетберенко сказал тебе что-то непозволительное? — настаивал Масаев. — Нет, все нормально, — с заминкой сказал Гунтрам. — Если он вел себя неуважительно, господин Курагин поговорит с ним. — Нет! Все хорошо! — взволнованно воскликнул Гунтрам. — Мне просто не нравится, когда эти люди трогают Конора! — Господин Курагин очень скоро сменит охрану. Диме они вообще не нравятся. Скоро прибудут новые люди с юга. Настоящие профессионалы с армейским опытом, не чета этим второразрядным любителям, годным лишь на то, чтобы метелить пьяных футбольных фанатов. — Пожалуйста, Михаил, оставьте это, — взмолился Гунтрам. — Как хочешь, Федя, но держись от них подальше. Мне не нравится ваше панибратство. — Да, хорошо, — пробормотал Гунтрам. — Когда вернется Александр? — Поздно, точного времени он мне не назвал, но нам стоит ждать его к ужину. Он что-то везет для малыша… — начал говорить Масаев, но слова умерли у него на губах, когда он увидел, как четыре белых фургона на полной скорости несутся к ним по узкой дороге. — Полезай в машину! — крикнул он и выхватил автоматический пистолет. Гунтрам почувствовал опасность и побежал к их собственному бронированному фургону, подумав, что местный босс решил стрясти с Константина еще денег. Видимо, Корсаков решил исполнить свою угрозу забрать Конрада. Ему вспомнились слова Корсакова: «За маленького мальчика, блондина, дадут не меньше ста тысяч долларов», — и он торопливо запрыгнул в кабину, в спешке ударившись головой, захлопнул дверь и спрятал сына на полу. Увидев знакомые машины, Нетберенко ухмыльнулся и с удовлетворением подумал, что босс в конце концов решил разобраться с двумя педиками из Москвы. Хороший выстрел в тощую сучку, и богатый педик заплатит кучу бабла, чтобы ему вернули хотя бы ребенка. «Козел слишком привязан к мелкому сопляку. Старый жалкий гомик». Он достал пистолет, когда увидел бегущего к машине Масаева. «Ну уж нет, не смоешься» — и выстрелил, задев старику плечо. От жгучей боли Масаев упал в снег, но снова поднялся и, выстрелив Нетберенко в голову, убил его. Затем с видимым усилием двинулся к машине. Уже усевшись на место водителя, он обнаружил, что внедорожники окружили их, и быстро послал с мобильника сигнал бедствия своему боссу, надеясь, что, по крайней мере, он сумеет сбежать от засады. — Опусти голову, Гунтрам! Закрой собой малыша! — крикнул он и завел мотор, собираясь протаранить цепь окружения, надеясь только на то, что бронированный джип выдержит обстрел. Масаев вдавил газ, двигатель ожил. Направив машину прямо на фургоны, Масаев ударил один из них в лоб и разорвал кольцо противника. Несмотря на столкновение, их автомобиль продолжил двигаться. Конрад начал вопить, потому что отец почти задавил его, прижимая к трясущемуся полу. Гунтрам не сомневался, что бандиты собираются убить его ребенка — он не мог видеть, что Масаев, гоня как сумасшедший, пытается оторваться от четырех фургонов, преследующих их по узкой щебеночной дороге. Гунтрам понимал, что ничего не может сделать, и лишь молился, чтобы Бог уберег его сына. Он почувствовал, что по колесам стреляют, и мельком удивился, почему туда, а не в ветровое стекло. Машина закрутилась, как бешеная, когда колеса взорвались под интенсивным обстрелом, но Масаев продолжал ехать, надеясь добраться до шоссе, однако два фургона догнали их машину и ударили в нее, вытесняя с дороги. Фургон, потеряв управление, с силой врезался в деревья. Масаев ударился головой о ветровое стекло и потерял сознание. Резкий звук автомобильного сигнала отчасти заглушил вопли ребенка; Гунтрам схватил лежавший на пассажирском сиденье пистолет Масаева и спрятал его на груди. Скорчившись над Конрадом, он услышал, как нападающие окружают машину, что-то крича по-русски. Передняя дверь распахнулась, и так и не пришедший в себя Масаев вывалился наружу. Гунтрам услышал отдаленный выстрел. Он с болью закрыл глаза, когда понял, что старика убили. Кто-то рывком открыл дверь с его стороны, и он увидел двух мужчин, угрожающе наставивших на него штурмовые винтовки. Гунтрам понимал, что обречен, и спрятал плачущего сына у себя за спиной, когда один из них что-то крикнул по-русски. Больше не медля, Гунтрам выстрелил два раза подряд, ранив одного мужчину и уложив на месте другого. Воспользовавшись замешательством остальных, он подхватил сына на руки и рванул прочь от машины. Он бежал к лесу, ожидая, что вот-вот получит пулю, но лишь слышал какие-то крики по-русски и отдаленные выстрелы. — Соболь! Бля! Вернись назад, идиот! — издалека услышал он знакомый бас. — Ты так добегаешься до инфаркта! Не оборачиваясь, Гунтрам понесся по целине еще быстрей и услышал, что его преследуют. Когда один из преследователей нагнал его, он повалил его на снег и бил по голове, пока Гунтрам не потерял сознание. * * * — Черт, соболь! Ты мог бы немного подождать, прежде чем начинать палить без разбору! Из-за тебя я потерял двоих солдат. Где, бля, ты научился так стрелять! — пророкотала темная фигура над Гунтрамом. Он с трудом открыл глаза и сразу же зажмурился от яркого солнца. Осознав, что Конрад куда-то делся, Гунтрам запаниковал и попытался вскочить, но увяз в снегу. — Полегче, полегче. Не надо в меня стрелять. Это я, Иван Иванович. Похоже, я должен придумать тебе новое прозвище, потому что ты не соболь, а кое-кто похуже: дикий кот или мамба, — хмыкнул человек с знакомым голосом и осторожно приблизился к Гунтраму. — Обломов? — Он самый. Сумеешь встать? — спросил он и, не дожидаясь ответа, вздернул Гунтрама на ноги; тот только в шоке глазел на него. — Ты вроде блондином был? — нахмурился Обломов. — Я вас не знаю. Меня зовут Федор Тарасов, — быстро сказал Гунтрам, испугавшись, что это какая-то новая подстава от Константина. «Он где-то прячется и ждет, когда я скажу, что всё еще люблю Конрада, и тогда заберет моего малыша навсегда». — Ты худший лжец, какого я только видел, Гунтрам. Черный — не твой цвет, мальчик. А сейчас сделай мне одолжение: поезжай домой и скажи своему бешеному бойфренду, чтобы убрал свои лапы с моей территории. Это моя земля, и тут я устанавливаю порядки. Это понятно? — Где мой сын? — Так это твой? — недоверчиво спросил Обломов. — Черт, тогда понятно, почему ты напал на моих людей. Обычно ты тихий, как мышь, и не пытаешься изображать из себя мачо. — Отдайте моего сына! — рявкнул Гунтрам, уже собираясь броситься на них, невзирая на количество. — Забирай. Только не думаю, что Линторфф придет в восторг, когда увидит его. Скажи-ка, тебе его дал Константин? — Я не знаю никакого Константина, и малыш — мой сын, Конор Тарасов, — снова соврал Гунтрам. — Гунтрам, я больше не на стороне Константина. Он нарушил наш договор, и после того как он превратил Мальченко в овощ, я решил, что тоже свободен от своих обязательств. Он должен был просто исчезнуть; о том, чтобы забрать тебя с собой, и речи не было! Ты хоть представляешь, какой разгром учинили твой бойфренд вместе с Павичевичем, его больными на всю голову друзьями и нашим старым добрым Алешей! Проклятье! Я устал хоронить людей! Бери своего ребенка и отправляйся к Линторффу. Петр Рамазов поможет тебе добраться домой, а мы закончим наши дела с Константином. Гунтрам с недоверием посмотрел на Обломова, а потом увидел стоящего в окружении пятерых человек светловолосого мужчину средних лет, который играл с Конрадом, держа его на руках. Внутри все завопило об опасности, и Гунтрам, отпихнув Обломова в сторону, бросился к сыну. — Сомневаться не приходится — ты еще безумнее, чем был, — пробормотал Обломов и пошел за Гунтрамом, который пытался вырвать ребенка у русского, не обращая внимания, что люди Обломова направили на него оружие. — Рамазов, отдай. Если кто-нибудь из вас тронет хоть волос на его голове, Павичевич украсит вашими кишками свою новую дачу (так и написано — dacha. — Прим. пер.)! — крикнул Обломов по-русски. — Бешеные крестоносцы, — проворчал он, подходя к Гунтраму, который испуганно прижал ребенка к груди. — Забирай свои вещи и отправляйся с Рамазовым. Он отвезет тебя к твоему настоящему хозяину, соболь. И помни, кто тебя освободил, — сказал Обломов и отвернулся от недоверчиво глядящего на него Гунтрама. — Спасибо вам, кем бы вы ни были, — прошептал он и опустил глаза. Обломов остановился и обернулся. Он внимательно оглядел худую фигуру Гунтрама, очень странно державшего ребенка — только правой рукой; присмотревшись, он заметил, что левая рука повреждена. Полный жизни мальчик, которого он помнил, исчез. Этот человек со сгорбленной спиной ничем не напоминал того величавого принца, которого он встречал несколько раз. Изможденный и исхудавший, Гунтрам больше походил на труп, чем на живого человека. Он всего боялся и даже не сознался, что он это он, словно его приучили вести себя как жалкий раб без имени. «Если там где-то поблизости был Масаев, значит, Гунтрама превратили в игрушку для удовольствий. Дерьмо, Линторфф убьет нас всех, когда увидит, что Константин сотворил с его мальчиком. Может, его успокоит голова Константина на серебряном блюде, но вряд ли. Алеша был предельно ясен». — Отправляйся домой, соболь, и никогда не возвращайся на мою землю. Соболи — для королевских особ, помнишь? — тихо сказал он, в голосе прозвучало искреннее сострадание и сочувствие. Гунтрам во все глаза смотрел на Обломова; он открыл рот, чтобы ответить, но губы задрожали, и он только кивнул. «Спасибо. Я обязан тебе нашими жизнями, — подумал он, но ничего не сказал. — Не исключено, что это новая ловушка. Это он помог Константину бежать из тюрьмы». Мужчина, у которого Гунтрам отобрал Конрада, осторожно подошел к нему, и тот в панике уставился на него. — Привет, я Пётр Рамазов. Все нормально, сэр? — спросил он мягко, держась на безопасной дистанции от Гунтрама. Гунтрам только кивнул. — Как зовут малыша? — почти ласково спросил Рамазов. — Конор Тарасов. — Отличное имя. Я сейчас отвезу вас на железнодорожную станцию, и мы сядем на поезд в Москву. Оттуда частным рейсом полетим в Цюрих, и я доставлю вас Линторффу, — мягко объяснял Рамазов Гунтраму. — Только, пожалуйста, скажите ему, что я на вашей стороне, прежде чем он убьет меня, — с нервным смешком добавил он. Он открыл дверцу и кивком головы указал, что надо сесть в машину. Гунтрам автоматически подчинился. Прижимая к себе ребенка, он задержал дыхание, когда Рамазов наклонился над ним, чтобы помочь пристегнуть ремень безопасности. * * * В самом разгаре деловой встречи мобильный телефон Константина тренькнул, и он поглядел на экран. Увидев сигнал бедствия, он побледнел, извинился и вышел. В тревоге Константин бросился в свой офис, где его ждал Дима Клячко. — Я получил сообщение из дома. — Я тоже. Координаты? — Рядом с загоном на оленьей ферме, — коротко ответил Дима. — Думаете, Корсаков все-таки посмел их тронуть? — В любом случае он покойник. Я не прощу такого просчета. Бери своих людей и вели персоналу идти в безопасное место встречи. Активируй все устройства вокруг дома, как только они уйдут. — Не стоит ли сначала связаться с Масаевым? — Когда это Михаил Петрович ошибался? Через десять минут выезжаем, — сказал Константин, открывая сейф, чтобы достать оттуда большой портфель.