Заместитель 2-3

23 мая 2012 года Цюрих — Я очень признателен, что вы нашли время принять меня, доктор ван Хорн, — сказал Конрад, усаживаясь в кресло в элегантном кабинете кардиолога. Его взгляд скользнул по блестящей глади воды видневшегося из окна озера, и он снова посмотрел на врача. — Мой Грифон, это я должен благодарить вас за столь скорый приход. — Догадываюсь, что вы собираетесь сообщить мне не очень хорошие новости, — Конрад перешел сразу к делу. — Отчасти. Мы провели несколько тестов, и еще несколько предстоит сделать. Его общее состояние хуже, чем прежде, — сказал старый врач, и Конрад болезненно прикрыл глаза. — Однако, к моему удивлению, его сердце теперь гораздо стабильнее. — Не понимаю. — Я изумлен успехом этого операционного вмешательства. Не ожидал, что абляция окажется так ему полезна. Как я уже говорил, это экспериментальная процедура, и ее не проводят на молодых людях вроде Гунтрама, но он очень хорошо отреагировал на нее. Имплантация кардиовертера-дефибриллятора как профилактическая мера значительно снизила риск внезапной остановки сердца. — Но? — У него значительное снижение массы тела, высокое кровяное давление и, возможно, рубец на сердечной ткани. После операции он почувствовал себя гораздо лучше и почти не уделял внимания своему сердцу, перестал пить лекарства, в частности, бета-блокаторы. Такое себе могут позволить лишь возрастные пациенты, а в его случае отказ от бета-блокаторов — серьезный риск. Он не лечился, подвергался нервным перегрузкам, и аритмия вернулась. Нужно еще проверить показания дефибриллятора. Таким образом, мы возвращаемся к лечению АПФ-ингибиторами и бета-блокаторами. — Это не то, что было раньше? — Да, но сейчас он истощен, страдает от анемии, уровень катехоламинов взлетел до потолка, и редукция интравентрикулярного градиента меньше, чем достигается той же операцией у людей старше. Ему нужно вернуться к прежним препаратам, как можно больше отдыхать, набирать вес и наблюдаться у психиатра. — Ему станет лучше? — неверяще спросил Конрад. — Он не умрет? — Всё указывает в этом направлении, хотя я не могу одобрить риск, которому он подвергся, согласившись на операцию. Учитывая его исходное состояние, вероятность смерти во время хирургического вмешательства была около 40 %, сэр. Слишком большой риск, по моему мнению. Это чудо, что он жив, но коль скоро его стабилизировали, качество его жизни теперь значительно улучшится. — Надо ли нам думать о трансплантации? — Не сейчас, сэр. Он хорошо реагирует на лечение. Чего я не понимаю, так это почему ему несколько раз давали нитроглицерин. Он также принимал верапамил, и это хорошо, но нитроглицерин просто смертелен для него. — Возможно, Гунтрам перепутал название. — Может быть, но я не думаю. Русские врачи иногда скорее исследователи, чем доктора, и чрезмерно, на мой взгляд, рискуют, — проворчал ван Хорн. — Гунтраму надо отдыхать и принимать то, что я ему пропишу, но с ним будет всё в порядке, если его организм станет положительно реагировать на препараты. — То есть трансплантация сердца не требуется? — повторил вопрос Конрад, чтобы удостовериться в своих выводах. — Во всяком случае, не сейчас. Всегда есть риск, что ткань снова нарастет, что, как я полагаю, и произошло за последний год, но с бета-блокаторами этот процесс можно контролировать. В прошлый раз мы имели дело с изменениями ткани за двадцать лет жизни; справиться с изменениями, произошедшими в течение года, будет проще. Гунтрам сможет вести нормальную жизнь, в разумных пределах, конечно. — Что насчет психиатра? — Я поговорил с доктором Фельдманом. Он считает, что, учитывая обстоятельства, делать выводы пока преждевременно. Гунтрама около трех лет держали в плену, заставили стать отцом и отвечать за ребенка, и кто знает, что там еще происходило. Доктор Фельдман хочет видеть Гунтрама дважды в неделю в течение следующих шести месяцев, прежде чем сможет сделать оценку его состояния. Пока никаких препаратов он не назначил. Конрад взглянул на врача, и идея оформилась у него в голове. — Я хочу, чтобы вы включили Гунтрама в список ожидающих трансплантацию сердца, доктор. — Что? Вероятно, вы не поняли меня, мой Грифон. Ему не нужна трансплантация. С ним… — …всё хорошо. Да, я понял эту часть. Тем не менее я хочу, чтобы вы включили его в список, в конец, разумеется — мы не хотим лишить кого-то шанса. — Ему не… — …не нужна трансплантация. Я знаю. Это приказ, который я вам даю: внесите его в этот список. Мы всегда можем отказаться от органа, если вдруг он появится, так что я не вижу, как кто-то может пострадать. — Простите, мой Грифон, но это против всех правил, этики, и это просто безумие! — воскликнул врач. — Я не могу этого сделать! — То, что мы сейчас обсудим, доктор, должно остаться в этой комнате, — сурово сказал Конрад, и врач кивнул. — Мне прекрасно известно, что будет с вашей карьерой, если об одолжении, которое вы сделаете мне и Гунтраму, станет кому-то известно. Вопреки тому, что считает полиция, мы знаем, кто его похитил и кто отвечает за все смерти в Аргентине. Этот человек до сих пор скрывается, и я боюсь, что его возможности мало уменьшились. Он всегда был одержим Гунтрамом, с тех пор как тому исполнилось семнадцать, и этот человек делал всё возможное, чтобы добраться до него. Помните, как в 2004 году Гунтрам вернулся из Лондона и сильно болел до самого Рождества? Гунтрам никогда не говорил вам, что стало причиной его нервозности, если я правильно помню. — Никогда, — прошептал ван Хорн. — Этот человек похитил Гунтрама в Лондоне и убил его телохранителя. — Вам следовало обратиться в полицию! — У нас не было доказательств, а он очень влиятельный русский бизнесмен. Обращение в полицию ничем хорошим для Гунтрама не закончилось бы — только еще одним стрессом. По непонятным до сих пор причинам он тогда отпустил Гунтрама, возможно, чтобы добиться его благосклонности. Поскольку его расчет не сработал, а я предпринял против него всё, что мог, в 2008 году он инсценировал свою смерть. Дальше вы знаете. Он организовал для Гунтрама рождение ребенка и почти убил моих мальчиков, мстя за побег Гунтрама. Им делали анализы у вас в клинике. — Уровень мышьяка был еще в пределах нормы, мой герцог, — проговорил доктор. — Но не в трупе собаки. Мои дети и их воспитатель несколько раз болели незадолго до возвращения Гунтрама в Цюрих. Я не верю в совпадения, доктор. — Мы должны заявить в полицию на этого человека. — Он уже один раз заставил всех считать себя погибшим и сбежал из тюрьмы, — фыркнул Конрад. — Единственный способ держать его от нас подальше — это сделать так, чтобы он потерял к Гунтраму интерес. В свете этого я прошу вас рассматривать мою просьбу как нетрадиционный подход к терапии. Включите его в эту очередь на основании старых анализов. Гунтрам заслужил тихую и спокойную жизнь со своими детьми — когда не приходится каждую минуту оглядываться через плечо и бояться, что этот человек что-нибудь снова замыслил против тебя или твоих сыновей. Вы согласны со мной, доктор? — Мой Грифон, я не могу этого сделать. — Это никому не навредит. Мы ни у кого не отбираем возможность получить донорский орган. Но если вдруг очередь дойдет до Гунтрама, вы всегда можете сказать, что у него инфекция, и его сразу же не допустят до операции. — Почему вы думаете, что этот человек узнает о включении в список? — Он узнает, будьте уверены, доктор. Официальную базу данных можно взломать. Мне всего лишь нужно, чтобы вы включили туда имя Гунтрама. — Нам нужно его согласие, сир. — Я подпишу бумаги за него. У меня есть генеральная доверенность от Гунтрама, вы это знаете. Никто, кроме нас, не должен об этом узнать. Ни Гунтрам, ни наши семьи. — Что вы собираетесь ему сказать? — Правду. Что он должен быть очень осторожен, и мы не будем напрягать его предстоящей трансплантацией. — Я понимаю ваши мотивы, но это неэтично, сир. Аморально! — То есть вы предпочтете обречь его на жалкое существование в постоянном страхе? Я уверен, что этот человек избавится от него, как только Гунтрам станет для него скорее проблемой, чем источником радости. — Мой герцог… — Я думаю увеличить финансирование проводимых клиникой исследований, — сказал Конрад. — Двадцать процентов к тому, что я уже дал. — Это очень щедро с вашей стороны, мой герцог, но… — Средства пойдут в ваше подразделение. Я очень доволен, как вы разобрались с этой ситуацией. Ван Хорн взглянул на Конрада и вздохнул. «Это против всех правил, но он — наш Hochmeister. Возражать ему — плохая идея. Тем более что от нашей маленькой хитрости никто не пострадает». — Я предприму необходимые шаги для включения господина де Лиля в лист ожидания, сир. — Прекрасно! — удовлетворенно ответил Конрад. «Одним стимулом меньше для Репина преследовать моего котенка. Больной Гунтрам бесполезен для него. Я должен найти способ нейтрализовать его интерес к малышу». * * * Гунтрам едва не подпрыгнул, когда Горан сел в водительское кресло. — Если ты вдруг не заметил, — раздраженно сказал Горан, — мы на закрытой парковке на территории частной клиники. Не будь параноиком. Репина здесь нет. — Ты не можешь этого знать наверняка. — Это наша земля. Штаб-квартира, если хочешь. — Мы считали, что в Буэнос-Айресе безопасно, и посмотри, что произошло. Из-за меня погиб Хайндрик. «И не только он, но не время ему это говорить». — Хайндрик осознавал, что его работа подразумевает риск, братишка. Он умер как боец, и мы все гордимся им. — Он собирался жениться и завести детей, — тоскливо сказал Гунтрам. — Как многие другие люди, которых ограбили, сбили автобусом и тому подобное. Ты не отвечаешь за то, что там случилось, — десятый раз повторил Горан и посмотрел на Гунтрама. Тот отвернулся. Павичевич громко вздохнул и завел двигатель. — Мы едем домой. Думаю, ты просто пал духом после целого дня общения с докторами и медсестрами. — Знаешь, что они мне сказали? Что я должен принимать больше таблеток и не перенапрягаться следующие шесть-восемь месяцев. Я виделся с психиатром, и он не захотел ничего мне прописывать — даже для спокойного сна. Он хочет только разговаривать! — Тебе не нужно все это дерьмо! — горячо воскликнул Горан, и Гунтрам изумленно взглянул на него. — У тебя стресс, ты только что, считай, с войны вернулся! И всё! Так что прекращай стенать целый день и займись своим ребенком. Это лучшее, что ты можешь сделать. — Я не знаю… — Я знаю. Я тебя слышал, Гунтрам. Очень хорошо, купайся в боли, упивайся жалостью к себе или бери свою жизнь под контроль. Тебе выбирать, парень. Гунтрам всю дорогу молчал, избегая зрительного контакта, а Горан намеренно игнорировал его, понимая, что именно сейчас он должен быть строгим и не допустить, чтобы его братишка и дальше следовал путем саморазрушения. «Сделает ли это психиатр или кто другой, всё это надо остановить. Гунтрам думает лишь о том, как ему не попасться в руки Репина. Если он пока не сумасшедший, то имеет верный шанс стать им». — У нас сегодня вечером гости, — запирая машину, невозмутимо сказал Горан, и Гунтрам с неподдельным ужасом воззрился на него. — Сначала бойфренд Алексея, а позже придет твой американский приятель. Он возвращается в Штаты и хочет с тобой увидеться. — Я не могу… — Нет, ты можешь, Гунтрам. Это всего лишь Жан-Поль и… как его там зовут? Лавочника, — спросил Горан, изображая отсутствие интереса. — Бойфренда Алексея зовут Жан-Жак, Горан, а «моего американского приятеля» — Джон Алторп. У него сеть супермаркетов. — Я и говорю: лавочник, — пожал плечами Горан. — Он придет на ужин в девять вечера. — Горан… — заныл Гунтрам. — Сейчас только пять! — Да, и если повезет, повар принесет с собой твой любимый яблочный пирог, — сказал Горан, нажимая кнопку служебного лифта. — Я пока не хочу видеть людей. — Вчера вечером ты встретился с Фердинандом и Михаэлем. Сегодня ты увидишься с шеф-поваром и попытаешься выяснить, нет ли у него соображений по поводу того, где может сейчас быть его сумасшедший бойфренд. Русских чуть инфаркт не хватил от цепочки трупов, которая за ним тянется. Они достают меня телефонными звонками в самое неподходящее время. Похоже, наш Алексей решил покончить со всеми бывшими репинскими приспешниками, оставшимися в России. Его метод охоты можно сравнить с глушением рыбы в бассейне, — фыркнул Горан, а Гунтрам побледнел и привалился к металлической стене лифта. — Я понятия не имел, — взволнованно сказал он. — Сейчас иди и попробуй уговорить француза рассказать нам, где Алексей, — прошептал Горан, открывая черный вход своей квартиры, и весело закричал: — Конрад! Твой папа пришел! У Гунтрама не было времени сбежать — Горан захлопнул за ним дверь. Из кухни с ребенком на руках выскочил Жан-Жак, а за ним — Николетта, пытавшаяся вернуть малыша себе. Она обогнала француза, демонстративно встала перед ним и отобрала Конрада. — Гунтрам! — радостно завопил Жан-Жак. Гунтрам взглянул на него смущенно и печально. — Здравствуй, Жан-Жак, — застенчиво сказал он, и его тут же стиснули в объятьях. — Ты не представляешь, как сильно мы по тебе скучали! Я знал, что ты вернешься! Мы все знали! — Жан-Жак чуть ли не плакал, поглаживая Гунтрама по спине. — Что ты сделал со своими волосами? Смотрятся просто ужасно! — спросил он, уже зная ответ. — Выглядишь как привидение! Твой естественный светло-русый был гораздо лучше. — Он изменился, — почти неслышно пробормотал Гунтрам. — Ну, темный тебе не идет. Не волнуйся, у меня было много странных стрижек в восьмидесятые, так что я знаю, что делать. Мы сейчас пойдем и всё исправим. — Я не хочу… — Господин Павичелич позаботится о твоем сыне, — сказал Жан-Жак не терпящим возражений тоном, которого боялись его помощники на кухне. — Тут еще немного пирога для вас, — добавил он, бросив взгляд на серба. — Павичевич, — беззлобно поправил его Горан. — Горан… — начал говорить Гунтрам, но серб развернулся и исчез на кухне. — Давай, двигайся. Мы идем навестить моего дорогого друга Хельмута, и он исправит это безобразие. Возможно, прежде чем возвращаться к твоему природному цвету, волосы придется обесцветить. И тебе надо постричься. Сейчас слишком длинно. Твой прежний стиль был гораздо лучше. — Пожалуйста, Жан-Жак, я не могу выходить на улицу, — взмолился Гунтрам. — Или ты делаешь это со мной, или отдаешься на милость Фридриха с его «современным» взглядом на моду. Выбирай, Гунтрам, — решительно сказал Жан-Жак. — Хельмут — один из лучших в своем деле, и мне пришлось клятвенно пообещать готовить для приема в честь серебряной свадьбы его родителей. Приходится теперь еще и еду на вынос стряпать. * * * На обратном пути домой Гунтрам был молчалив, а Жан-Жак за рулем лучился торжеством. Гунтрам смотрел в окно и пытался сравнивать город с воспоминаниями о нем. — Не так уж много чего изменилось, — пробормотал он. — Немного, — согласился Жан-Жак. — Вот сейчас ты выглядишь как надо. — Я никогда не думал, что что-то столь тривиальное, как цвет волос, может так много значить для меня. Прости за сцену, — сконфуженно сказал он, вспомнив, как ударился в слезы, когда парикмахер показал ему результаты своей работы; его естественный цвет и ту же полудлинную стрижку, которую он всегда носил, хотя Конрад порой немного ворчал на нее. — Хельмут очень обрадовался, что тебе понравилось, — сказал Жан-Жак, вспомнив, как он провел полдня, вместе со своим другом подбирая по старым фотографиям Гунтрама нужный оттенок. — Ты теперь больше похож на себя. Я знаю, что у тебя не было выбора, — сказал он с мягкой улыбкой. — Спасибо тебе за всё. Я в долгу перед тобой и Алексеем. Мне удалось освободиться только благодаря ему, — сказал Гунтрам. — Догадываюсь, что ты собираешься у меня спросить. Я не знаю, где он. Я послал ему сообщение на электронную почту, которую он мне оставил, но ответа не получил. — Думаешь, он?.. — Гунтрам не смог закончить вопрос. — Нет, он где-то есть и вернется, когда захочет. Он не идиот и знает, что делает, хотя никогда ничего мне не говорит. Верь в него, Гунтрам. Он вернется назад, когда почувствует, что время пришло. — Я не хочу, чтобы из-за меня он еще больше влезал в проблемы. — Это уже не из-за тебя, Гунтрам. Я знаю, что у него оставались нерешенные вопросы с человеком, который тебя похитил. Он мне всё рассказал. Пусть будет так; это рана, которую он должен залечить сам. Он вернется ко мне, когда придет время. Он поклялся, что вернется. Так что не волнуйся, потому что я — не волнуюсь. * * * — Ты так больше похож на себя, братишка, — поприветствовал Горан Гунтрама, наконец узнав в нем того паренька, которого помнил. — Твой сын очень активный, он не останавливается ни на минуту, — усмехнулся он. — Он съел большущий кусок твоего пирога, Жан-Поль. — Жан-Жак, и тут не хватает больше половины, — раздраженно ответил повар, обидевшись, что после четырнадцати лет знакомства серб никак не может запомнить его имя. — Действительно… — Горан и глазом не моргнул. Гунтрам боялся, что сын не узнает его или начнет плакать, когда увидит его блондином. Он осторожно поднял Конрада с ковра в гостиной, где тот исследовал разноцветную деревянную коробку. — Привет, малыш. Это я, — тихо сказал Гунтрам. Конрад немного озадаченно взглянул на отца, но потом решил, что пуговицы на его рубашке гораздо интересней, и быстро забыл о нем, восхищенно разглядывая блестящие жемчужные шарики. С большим облегчением Гунтрам спросил у Горана, давали ли Конраду уже бутылочку, на что тот ответил, что Гунтрам может попробовать дать ее малышу, но вообще-то тот наелся пирога. — Дай ему бутылку и переоденься. У нас гость, и это редкое чудо, что я уговорил Николетту надеть униформу. Мы должны достойно выглядеть в глазах американцев. Ведь с нами нет герцога, который придал бы встрече необходимый оттенок европейской безупречности, — усмехнулся Горан. Гунтрам предпочел проигнорировать шутку и пойти в спальню переодеть своего мальчика. * * * Атмосфера за ужином была дружеской, Джон придерживался в разговоре нейтральных тем: например, рассказал, что видел в Цюрихе за эту неделю. — Придется вернуться в Штаты — меня хочет видеть судья. Жена требует больше денег, а я не хочу с ними расставаться, — коротко объяснил он. Гунтрам не знал, что делать. Он чувствовал себя ответственным за Джона и виноватым, потому что использовал Джона больше, чем тот его. При виде большого темно-коричневого медведя, которого Джон принес для Конрада, у него больно кольнуло внутри: игрушка была один-в-один как та, в которую малыш влюбился в книжном магазине в Стокгольме. Но Джон не вкладывал в свой подарок никакого подтекста, он просто хотел доставить радость ребенку. Малыш сразу же отправил в отставку кролика, подаренного Константином, и Горан, воспользовавшись этим, сделал так, чтобы старая игрушка исчезла, когда Конрад отправился с медвежонком спать. Извинившись, что должен уложить крестника в постель, Горан тоже исчез, оставив Гунтрама наедине с Джоном. — Мне очень не по себе от того, что произошло, Джон. Я не думал, что сделаю тебе больно. — Принц, не беспокойся об этом. Я увлекся, и, глядя на тебя сейчас, трудно не влюбиться. Мне больше нравится твоя блондинистая версия, чем прежняя, — с улыбкой сказал Джон. — Эй, у меня даже повысилась самооценка. Если я смог заполучить такую горячую штучку, как ты, значит, я смогу получить любого, — пошутил он, безуспешно пряча боль за фасадом нахальной прямолинейности. — Я использовал тебя. — Мне обидно, что ты не доверял мне настолько, чтобы рассказать правду, — уже серьезно сказал Джон. — Я поговорил с двумя мафиози — твоими друзьями — и теперь понимаю гораздо больше. Если честно, мне хотелось побиться головой об стену: я не осознавал, что с тобой всё настолько серьезно. Я имею в виду, я думал, что ты просто сломлен, но и вообразить не мог реальное положение дел. Я настоящий мудак. — Нет, ты хороший человек. — Конечно, и я желаю тебе самого лучшего, потому что мы ведь сейчас расстаемся, да? — Я хотел бы быть твоим другом, но я думаю, что из этого ничего не выйдет. Друзья не спят вместе. — Особенно если у тебя муж под метр девяносто, принц, — фыркнул Джон. — Я познакомился с ним два дня назад, он весь такой цивилизованный европеец… Мы с ним немного выпили. Он, кстати, производит впечатление человека, который не любит посягательств на свою собственность. — Очень не любит, — с печальной улыбкой ответил Гунтрам. — Джон… — Хорошо заботься о ребенке и время от времени присылай мне его фото. Я буду скучать по этому чертенку, — прервал его Джон. — Гунтрам, не волнуйся за меня. Не в первый раз меня посылают куда подальше. Я привык. Зато теперь я знаю, что буду искать в… У тебя случайно нет брата или кузена? — полусерьезно спросил он. — Брата нет, а кузен встречается с одним из юристов Конрада. — Жаль. Думаю переехать обратно в Сан-Франциско. После того как я насмотрелся на настоящих аристократов, я не смогу жить с этими снобами в Бостоне. — Я верю, что ты найдешь свое место в жизни, Джон. Ты заслуживаешь счастья, — очень серьезно сказал Гунтрам. — Знаешь, что мне посоветовал твой муж? (Мы немного поболтали.) «Почему бы тебе не пожить годик в Риме?» Может, это не такая уж плохая идея. Одни китайские инвесторы интересуются моим бизнесом, а мне порядком надоели все эти штабеля консервов. Побывав здесь, я осознал, что хочу делать с остатком моей жизни. — Конрад очень умный и проницательный. — И собственник, принц. Никогда не забывай об этом, — усмехнулся Джон. — До свидания, друг мой. — Возможно, через несколько лет мы могли бы… — Стать друзьями? Да, может быть, если сумеешь уговорить мужа оставить свой меч дома, — Джон стиснул Гунтрама в медвежьих объятьях. — Ешь побольше, лады? — До свидания, мой друг, — с тяжелым сердцем сказал Гунтрам, возвращая объятье. Джон бесцеремонно взлохматил ему волосы и пошел к выходу. Они еще раз обнялись, Джон уехал на лифте, а Гунтрам вернулся в квартиру и нашел Горана в гостиной, где тот наливал себе выпить. — Твой друг ушел? — рассеянно спросил он. — Да, Джон ушел. Я никогда его больше не увижу. Не хочу больше проблем из-за того, что мешаю друзей и любовников. Ты сам говорил: «Я не сплю с друзьями». — Бог запрещает это — Милан довольно страшный, — фыркнул Горан. — Братишка, этот человек — не Репин, — очень серьезно сказал он. — Я не хочу расстраивать Конрада. Он очень ревнивый. — Ему не нравится конкуренция, но если он почувствует себя в безопасности, то не станет возражать, если вы с Алторпом продолжите дружить. Он в конце концов принял Фолькера, хотя до этого мечтал его поджарить живьем. Кстати, в замке ходят странные слухи об американце, герцоге и пропавшей бутылке «Луи XIII»… Всё зависит от того, что ты хочешь делать со своей жизнью, братишка. — Мне нужно время подумать. Ты хороший друг, Горан. — А сейчас ступай спать, потому что в восемь утра твой сын уже будет бодр и готов к подвигам. У меня утром встреча в банке, и ты останешься один с ним и Николеттой. Она хочет сходить за покупками для ребенка, так что удачи.