Заместитель 2-3

26 мая 2012 года Цюрих Большой лимузин остановился у замка, и Конрадом овладела непонятная нервозность. Сердце застучало чаще, он с трудом дождался, когда водитель откроет ему дверь, но вовремя вспомнил, что надо достать ребенка из детского кресла. Малыш улыбнулся ему, протянул руки, чтобы его взяли к себе, и душу омыло теплой волной. Конрад прижал его к груди, придерживая голову ладонью. Фридрих поспешил им навстречу; он во все глаза глядел на маленького светловолосого мальчика, который обвил шею Конрада и смущенно прятал голову на его плече, искоса поглядывая на старика. — Можно мне? — севшим голосом спросил Фридрих, и Конрад отдал ему ребенка. — Его тоже зовут Конрад, — тихо сказал он. — Это сын Гунтрама? — Не знаю, мне все равно. Я уничтожил результаты ДНК-теста. Он не хочет знать, а мне тем более не важно. — Мальчик очень похож на него, — сказал Фридрих, скованно поглаживая светловолосую макушку. — Что мы будем делать, если кто-то оспорит отцовство? — У юристов результаты останутся. Они будут раскрыты только в случае медицинской необходимости. Гунтрам сказал, что ребенок не унаследовал генетические маркеры его сердечной болезни. Врачи повторят исследования, просто на всякий случай. — Когда Гунтрам вернется домой? — Если в клинике все пройдет гладко, то сегодня вечером. Нужно провести еще несколько тестов, но прогноз в любом случае не изменится. Голубые глаза старика взглянули на Конрада с явной печалью. — Я предпочитаю такой путь, Фридрих, — тихо сказал Конрад. — Бог даст, ему станет лучше, или же мы найдем донора. Он просто выдохся, и всё, что ему сейчас нужно, это покой. По словам доктора, чудо, что он вообще жив. Конрад взял у Фридриха ребенка, улыбнулся ему и понес на детскую площадку, где в это субботнее утро играли Клаус и Карл. * * * Эберхарду пришлось распрощаться с первоначальным планом предоставить детей самим себе и почитать книжку. Оба брата встали утром не с той ноги и, начиная с завтрака, постоянно ссорились между собой. Взглянув на своих подопечных, он заметил, как Карл наполнил ведерко песком и явно собирается высыпать его на Клаусову коллекцию сверкающих машинок, расставленных в ряд на садовой скамейке. — Карл! — крикнул Эберхард. — Оставь брата в покое. Вы помирились всего десять минут назад. Давайте не нарушать мир хотя бы до обеда, хорошо? — Что? — невинно спросил Карл. Клаус с подозрением посмотрел на него. — Не надо носить песок в ведре. Ты только без толку растащишь песок по саду. Если хочешь играть с песком, сиди в песочнице, — строго сказал Эберхард. С большим достоинством Карл вернулся в песочницу, косясь на брата и надеясь попозже застать его врасплох. — Папа! — заорал Клаус, увидев идущего к ним герцога с малышом на руках. Братья побросали свои дела и, подбежав к отцу, стали с любопытством разглядывать новенького. Конрад держал малыша на руках, пока тот извивался, жаждая, чтобы его отпустили к мальчикам. — Как его зовут? — спросил Клаус, хватаясь за отцовский локоть. — Конрад. — Мы знаем твое имя, папа, — засмеялся Карл. — Его имя! — он показал пальцем на хихикающего малыша. — Его зовут так же, как и меня, — усмехнулся Конрад. — Как думаете, сможете вы приглядеть за ним до вечера? — невозмутимо спросил он и отпустил ребенка, который пополз в направлении песочницы так быстро, как ему позволяли короткие ножки. — Он смешной, — вынес вердикт Клаус, понаблюдав, как малыш с трудом перебрался через бортик песочницы и пополз прямо к красному ведерку. — Он останется здесь? — спросил Карл, после того как Кон быстро опрокинул все ведерки и устроил беспорядок. — На некоторое время, — невинно сказал Конрад. — Вы должны следить, чтобы он ничего не съел. Младенцы тащат в рот всё подряд — вот как сейчас. Он подошел к ребенку и отобрал формочку, которую тот энергично грыз. «Как и сказал Горан, кусать — это у них с Гунтрамом семейное». Клаус запрыгнул в песочницу. Малыш хихикнул и пошел к нему. — Смешной, — сказал Клаус и взъерошил ему волосы. — Он умеет говорить? — Вообще-то нет, — сказал Конрад. — Но он понимает английский. Вы можете попробовать немного научить его немецкому. — На сколько он останется? — допытывался Карл, подходя к песочнице и пытаясь привлечь внимание малыша, который завороженно пялился на Клауса, строившего ему смешные рожицы. — По крайней мере, до вечера, — ответил Конрад, отступая от песочницы и радуясь тому, что дети забыли про него, заинтересовавшись малышом. — Это Гунтрама? — прошептал Эберхард ему на ухо. — Да, его. Мальчикам, похоже, он нравится. — Да, пожалуй. Но мне-то как быть? Я ведь ничего не понимаю в младенцах. — Биргитт присмотрит за ним. Она знает, что делать. Кстати, я не планирую нанимать новую няню. Детьми займется Биргитт. Мальчики уважают ее. — Понимаю. Это хороший выбор. Когда Гунтрам приедет домой? — Не знаю, возможно, сегодня вечером, но мы не уверены. Всё зависит от него. Я сейчас возвращаюсь в больницу. — Передавай ему привет, пожалуйста. Еще раз взглянув на детей, Конрад с облегчением убедился, что они мирно играют, и пошел к машине. * * * В гостиной больничной палаты Конрад застал Горана. — Как всё прошло? — спросил тот. — Похоже, они подружились. Мальчики считают его смешным, но я не сказал, кто он. — Правильно. Гунтрам сам сможет это сделать. Он еще спит после анестезии. Доктор ван Хорн говорит, что после коронарной катетеризации он почувствует себя лучше. — Спасибо. — Вчера поздно вечером ко мне приходил Лакруа. Он мне всё отдал. Наши люди изучают данные. — Но это ничего не меняет, не так ли? — с горечью спросил Конрад. — Не для нас, но для них. — Горан, не говори загадками. — Гунтрам не хочет его видеть. Я сделал всё возможное, но он сказал мне заниматься своими делами. — Правда? — «Если этот говнюк только подойдет к моему сыну или ко мне, клянусь, я пристрелю его». Вот так примерно он сказал, и, учитывая его стрелковые навыки, я бы воспринял эту угрозу серьезно. — Значит, мы наконец-то избавились от Лакруа? — с надеждой спросил Конрад. — Нет, он хочет сотрудничать, чтобы вернуть сына. Это хорошо для нас, и, возможно, Гунтрам со временем успокоится. Репин много чего рассказал ему о делах отца. — У тебя есть какие-нибудь новости об Антонове? — Пока никаких. Он ни с кем не выходил на контакт. Цепочка трупов прервалась на обломовской любовнице. Мы уже почти месяц ничего о нем не слышали. — Алексей всегда работал один, но, возможно, на этот раз он не смог завершить свою миссию. — Я думаю, он охотится за Репиным. Как я за теми, кто убил моего брата. — Если Репин когда-нибудь вернется… — Рано или поздно вернется. Он считает маленького Конрада своим сыном и просто так от него не откажется. — Вокруг нас очень мощная охрана. Только ненормальный попытается снова. — Тот самый ненормальный, кто одурачил нас несколько лет назад. Репин — терпеливый человек. Он семь лет ждал, чтобы забрать Гунтрама. Может, это займет у него лет десять, но он вернется за тем, что хочет, — за ребенком. — Мы должны найти его. Обломов же нашел. — Обломову невероятно повезло. Репин усвоил урок и не повторит той же ошибки. Всё, что Гунтрам рассказал мне, бесполезно. Курагин, его деньги и его приспешники растворились в воздухе, после того как Обломов отправился на небеса. Я даже не уверен, что люди, которых Гунтрам видел в Стокгольме, репинские боевики, — мрачно сказал Горан. — Гунтрам сумел сделать несколько зарисовок его лица и лиц его людей, но по большому счету они бесполезны. — Дело не может считаться законченным, Горан. — Да, такой итог приводит в бешенство, но я не вижу другого варианта. — Так что, мы просто будем сидеть и ждать? — прошипел Конрад. — Мы продолжим поиски, но ради Гунтрама вы с ним не будете вовлечены. Этот кошмар должен для него закончиться. Если вы начнете новую войну, он ее не переживет. Нужно, чтобы он всё забыл и счастливо прожил всё отпущенное ему время. — Ты у нас теперь психиатр? — Нет, — мягко сказал Горан. — Война — это прежде всего состояние ума, мой Грифон. Она начинается у вас в голове задолго до того, как вы оказываетесь на поле битвы. И заканчивается, когда вы сдаетесь или считаете свои требования выполненными. — Так что нам делать? — Пусть всё идет как идет. Ваша война с Репиным стоила нам всем больше, чем мы можем себе позволить. Вы же не хотите сделать жизнь Гунтрама тяжелее, чем она уже есть? — Я подумаю над твоими словами, — ответил Конрад и, уходя, бросил: — Удвой охранные меры вокруг моего дома и скажи Бреговичу заканчивать с той женщиной. Она не знает ничего полезного для нас. — Хорошо, мой Грифон. * * * — Я уж было решил, что ты собираешься провести ночь здесь, — с улыбкой сказал Конрад, с теплотой глядя на своего любовника. — Если мне еще раз придется есть в здешнем кафетерии, твой доктор получит еще одного пациента. — Привет, — с сонной улыбкой пробормотал Гунтрам, и на секунду напомнил Конраду того юношу, которого он когда-то встретил в Венеции. — Где Конрад? — в панике спросил он, резко садясь на постели: сына нигде не было видно. — Осложняет жизнь Эберхарду. Между нами говоря, твой кузен не любит перетруждаться. Он чрезвычайно легко ко всему относится. — Ты оставил Конрада с моим кузеном?! — спросил Гунтрам, отталкивая его. — Почему?! — крикнул он. — Клаусу и Карлу пора было познакомиться со своим братом. Они очень довольны и считают его смешным. Даже после того, как Конрад утопил машинки Клауса в пруду и исчиркал домашнее задание Карла. — Ты оставил его с мальчишками? — неверяще спросил Гунтрам. — Зачем? Я же просил тебя присмотреть за ним! — Приводить ребенка в больницу вряд ли хорошая идея, Maus. Им занимается Биргитт, и он уже пообедал, поспал, перевернул детскую вверх дном и хорошо провел время со своими братьями. Клаус сообщил мне, что хочет такого на Рождество. — Я… — Врач сказал, что ты можешь уйти отсюда, когда захочешь. Всё хорошо, — ровно сказал Конрад. — Почему бы тебе не одеться, и мы поедем домой. Если поторопимся, можем успеть поужинать с ними. Гунтрам молчал, обхватив руками согнутые коленки. — Ты не можешь вечно прятаться от своих собственных детей, Maus, — ласково сказал ему Конрад. — Я недостаточно хорош для них, — прошептал Гунтрам. — Посмотри на меня! — Я смотрю на тебя и не вижу ничего плохого. Возвращайся домой и выгони мальчишек из моей постели. Они приобрели раздражающую привычку пробираться в мою кровать, — сказал ему Конрад. — Кстати, для маленького Конрада сейчас слишком поздно ехать обратно в город. — Я боюсь, — признался Гунтрам. — Я тоже очень испугался, когда Клаус чуть не задавил меня, прыгнув сверху. Он ощутимо подрос, — с мягкой улыбкой сказал Конрад. — Не говори никому, но мне пришлось нанять кинезиолога, потому что после того, как я его поднял, у меня стала болеть спина. Годы не были милосердны ко мне, — таинственно шепнул он и обрадовался, увидев легкую улыбку на губах Гунтрама. — Я не знаю… — Поедем домой, тебе пора возвращаться. — Я должен предупредить Горана. — Не беспокойся об этом. Горан уже выгнал меня. Он не привык, чтобы в его квартире толклось так много людей. Ему тоже нужно уединение. — Горан — потрясающий друг, — задумчиво сказал Гунтрам. — Завтра он придет на службу. Надеюсь, что отец Бруно готов покрестить Конрада, потому что Горан не может ждать дольше. Если нет, то он, похоже, сделает это сам. Не сомневаюсь, что Горан уже купил свечу. — Кажется, у нас могут возникнуть проблемы: вы оба носите одно и то же имя, — с улыбкой заметил Гунтрам, позабавленный рассказом, чувствуя, что настроение улучшается. — «Конрад-младший» звучит ужасно. — Как имя банкира, — усмехнулся Конрад. — А что, если мы будем называть его Куртом или Кордом? «Кон» по-немецки звучит как-то не очень, а по-французски это бранное слово. — Да, ты прав. Я не подумал как следует, когда выбирал имя. «Курт» хорошо звучит, — согласился Гунтрам. — Но не будет ли для ребенка это все слишком сложно? От Конора к Конраду, а сейчас — к Курту? — Думаю, нет. Его имя — Конрад, но дома мы будем его звать Куртом. У большинства людей есть краткие имена, и это им никак не мешает. — Думаешь, Карл и Клаус хотят, чтобы я вернулся? Я так сильно изменился, — на Гунтрама накатили прежние страхи и сомнения. — Внутренне ты не изменился. Ты болен, но ты выздоровеешь. Дети скучали по тебе всё это время, и хотят, чтобы ты вернулся. Они достаточно взрослые, чтобы понимать, что всё случившееся — не твой выбор. — Я надеюсь, ты прав, — прошептал Гунтрам, прижавшись к нему. * * * Дождливым вечером, чувствуя, как у него всё трепещет внутри, Гунтрам вышел из лимузина, припаркованного во дворе. Не обращая внимания на потоки воды, он жадно огляделся, чтобы восстановить пробелы в памяти, мучавшие его последние годы. Когда к нему подбежал один из телохранителей с зонтом, Гунтрам попятился, и его спина уперлась во влажный бок машины. «Успокойся, ты дома», — обругал он себя и взглянул на Конрада, стоящего под зонтом, раскрытым Дитером. — Пойдем внутрь, — мягко сказал ему герцог, делая вид, что всё нормально. — А то мы тут простудимся. Гунтрам последовал за ним и, пройдя под аркой, попал в знакомый двор и остановился, чтобы полюбоваться цветущей вишней, сияющей в свете огней. «Господи, я понятия не имел, что так скучаю по этому дереву», — подумал он, разглядывая нежные лепестки со сверкающими каплями дождя. Почувствовав руку Конрада у себя на спине, он очнулся от грез и выдавил нервную улыбку. — Пойдем, Фридрих ждет тебя, — шепнул Конрад, и Гунтрам автоматически последовал за ним к открытой двери. Яркий свет, падавший во двор из дома, согрел его сердце, и он бодрее зашагал ко входу. Фридрих стоял посредине фойе; он раскрыл руки в объятии и прижал Гунтрама к груди, бормоча: — Мой мальчик, наконец-то ты дома. Сам не зная, почему, Гунтрам начал плакать, уткнувшись в его плечо, и Дитер быстро исчез в направлении кухни. Конрад пошел было к ним, но короткий жест Фридриха заставил его остановиться. — Всё хорошо, мое дитя. Всё закончилось, ты дома, в безопасности. Мы все молились за твое возвращение, и Господь ответил на наши молитвы, — приветливо сказал старик. Гунтрам безуспешно попытался взять себя в руки, и Фридрих стал гладить его по спине, успокаивая, словно маленького ребенка. — Забудь обо всём. Всё закончилось. Старик заметил, что Конрад все больше и больше нервничает из-за того, что Гунтрам продолжает плакать, и боится, что дело кончится срывом. — Гунтрам, пойдем в библиотеку, — ласково, но твердо сказал старик. — Мы сядем, и ты расскажешь мне всё, что захочешь, дитя. Кивнув и цепляясь за рукав Фридриха, Гунтрам последовал за ним вдоль длинного коридора, и когда они пришли, сел на диван, прижался головой к груди Фридриха и снова заплакал. Фридрих подождал, когда рыдания утихнут, и снова заговорил, коротко проверив состояние Гунтрама. По словам Жан-Жака, возврат прежнего цвета волос стал для Гунтрама величайшим шоком, но после этого он сделался немного разговорчивее. «Ему просто нужна привычная обстановка и его дети. И всё», — подумал старик, роясь в кармане в поисках носового платка для Гунтрама. — Извини, Фридрих, — пробормотал Гунтрам, вытирая слезы платком. — Я испортил твой пиджак. — Не беспокойся об этом. Единственное, что имеет значение, это то, что ты сейчас здесь. Соберись, и мы пойдем наверх, увидеться с детьми. Маленький Конрад — чудесный ребенок, из-за него мне даже захотелось вернуться к обязанностям учителя, — улыбнулся Фридрих. — Жаль, что я учился не у вас, — печально сказал Гунтрам. — Да, мне тоже хотелось бы иметь такого ученика, как ты. Герцог вытягивал из меня все жилы, и для разнообразия я с удовольствием занимался бы с мальчиком с таким мягким характером, как у тебя. — Я всё слышу, — жалобно пробормотал Конрад из своего угла, и Гунтрам нервно рассмеялся. — Армин и Альберт вели себя хуже меня, но головомойку получал всегда я. — Нет, мой герцог. Они были озорнее вас, но, получив внушение, прекращали безобразничать, тогда как вы только и выискивали другой способ добиться своего, — с улыбкой сказал Фридрих, держа Гунтрама за правую руку, боясь прикоснуться к покалеченной левой. — Клевета! — снова пробормотал Конрад. — Принцы сейчас в детской. Думаю, они уже поужинали, — сказал Фридрих, привычно не обращая внимания на ребячливые жалобы своего бывшего ученика. — У маленького Конрада отличный аппетит. Я распорядился поставить одну из старых колыбелей к ним в спальню. Им очень нравится проводить с ним время. — Правда? — Почему нет? У этого малыша хороший характер, и он бегал за старшими мальчиками весь день. Принцы очень гордятся, что у них есть за кем присматривать, но, думаю, их воспитатель изрядно утомился. Господин Гуттенберг-Заксен извинился и отбыл десять минут назад, — усмехнулся Фридрих. — Давай, Гунтрам, умойся, и пойдем к детям. Это будет огромным сюрпризом для них. Гунтрам только кивнул и поднялся с дивана, с отсутствующим видом поправляя пиджак и галстук. «Надо сказать повару, чтобы хорошенько его кормил», — мелькнула мысль у Фридриха, когда он мягко стряхнул со своего локтя Гунтрама и повел его в одну из ванных комнат на первом этаже. * * * Увидев его, Биргитт едва подавила счастливый вскрик. Лишь строгий взгляд Фридриха не дал ей броситься Гунтраму на шею и поцеловать, как она это сделала бы с любым из собственных детей. — Очень рада видеть вас, сэр, — коротко сказала она, отступая в сторону, чтобы дать Гунтраму пройти, и поклонилась, когда он ей слабо улыбнулся. — Дети заснули? — спросил Конрад. — Нет, сэр. Они в кроватях, но пока разговаривают. Они взбудоражены присутствием младшего… принца, — нерешительно сказала Биргитт, не зная, как ей следует называть малыша. — Он очень устал. Клаус Мария решил, что будет очень весело заставить его ползать за радиоуправляемой машинкой, а потом он был «сыном» Карла Марии, когда они играли в семью. Он заснул, когда я надевала на него пижаму. — Благодарю вас, Биргитт. Господин Элзэссер побеседует с вами о ваших новых обязанностях, — очень холодно сказал Конрад, и она, еще раз поклонившись, последовала за Фридрихом. Когда они ушли, Гунтрам мягко улыбнулся: — Ты всё так же мил с персоналом. — В некоторых вопросах я постоянен, — хитро улыбнулся Конрад. — Готов? — спросил он, опуская пальцы на дверную ручку. — Вообще-то нет. — Очень плохо! — поддразнил его Конрад и открыл дверь. Дети, удивившись, что их отец пришел к ним так поздно вечером, повскакивали с кроватей. — У меня есть для вас сюрприз, но только не разбудите Конрада, — объявил он и вошел в комнату. Он отодвинулся от двери и показал им Гунтрама, частично закрытого его спиной. Счастливый вопль Клауса разнесся по всему крылу замка. Он рванулся к Гунтраму, обхватил его руками и уткнулся лицом в живот. Карл же внимательно разглядывал человека, который вроде бы и был похож на Гунтрама, но в то же время сильно от него отличался. Пока его брат обнимался с незнакомцем, Карл с опаской подошел к молодому человеку, чтобы рассмотреть его поближе. — Это ты, Гунтрам? — испуганно спросил он. — Это я, Карл, — ответил Гунтрам. — Я сильно изменился, милый. Мальчик узнал голос и оттолкнул брата, чтобы самому прижаться к Гунтраму, который опустился на колени, чтобы поцеловать сына в щеку. Гунтрам медленно погладил светловолосую макушку, целуя его. — Я не хотел так надолго уезжать от вас. — Папа говорил, что кто-то забрал тебя, — плаксиво сказал Клаус, отпихивая брата, чтобы вернуться на свое прежнее место. — Так и есть. Я сбежал несколько недель назад. Я приехал с Конрадом, — тихо сказал Гунтрам. — Он — мой сын. — И ваш новый брат, — сразу же уточнил Конрад. — Не обижайте его. — Мы можем его взять себе? — лицо Клауса озарилось надеждой. — Да, мы возьмем его себе, — с улыбкой кивнул Конрад. — Но дома мы будем звать его Куртом. Так меньше путаницы. — Тогда можешь взять себе Гунтрама, папа, — улыбнулся Клаус, не отпуская шею Гунтрама. — Ты же останешься здесь? — Да, я останусь с вами, — севшим голосом проговорил Гунтрам. — Тебя только что официально передали мне, — усмехнулся Конрад. — Так это и начинается, Гунтрам. Однажды ты просыпаешься, а дети поменяли тебя на более современную модель. — Конрад — твой сын? — с любопытством спросил Карл. — Где ты его взял? — Я… — Уже очень поздно, и вы должны вернуться в постели, пока не разбудили младшего брата. Завтра, когда Гунтрам будет не таким уставшим, вы сможете поговорить с ним. Все эти годы он находился в напряженной обстановке, и сейчас ему нужен отдых и покой. — Где ты будешь жить? — на всякий случай уточнил Карл. — Гунтрам спит со мной. В моей комнате. Так что с сегодняшнего дня никаких вторжений, — строго сказал Конрад. — Вы должны проверять, не проснулся ли Курт посреди ночи и не напугался ли. — Он спит, как сурок, — сказал Клаус с широкой улыбкой — его отец думал, что никогда больше у него такой не увидит. — Биргитт с трудом поменяла ему памперс. Он съел свой ужин быстрее нас и заснул прямо за столом, — хихикнул Клаус при воспоминании о таком ужасном нарушении этикета. — Он снял свои ботинки и выбросил их… И носки тоже! — хихикнул Карл, хотя его голос звучал немного шокировано. — Малыши так делают, — защищая сына, сказал Гунтрам. — Вы тоже такое вытворяли. Я заработал боль в спине, подбирая разбросанные по полу ваши носки и ботинки, — пошутил он. — Он — мой сын, — гордо объявил Карл. — Теперь я больше не младший. — Он не слушается тебя, — заявил Клаус. — Он не идет, когда ты его зовешь. — Он не собачка, — возразил Карл. — На тебя он тоже не обращает внимания. Гунтрам ощутил странную печаль и тоску, слушая знакомые препирательства: из-за игрушки, книжки, его внимания, а сейчас — из-за его малыша. — Вы должны иногда давать и ему побыть папой, — предложил он. — Нет! — хором воскликнули они. — Он не умеет говорить и писать, — заявил Карл. — Естественно, он же малыш, — вступился за младшего брата Клаус. — Но он может учиться у нас. Он крутой. — Будет очень «круто», если вы вернетесь в свои постели, — вмешался Конрад. — Завтра вы сможете провести с Гунтрамом целый день, но дайте ему отдохнуть сегодня. Оба мальчика заныли, но под строгим взглядом отца легли в кровати после того, как Гунтрам поцеловал их на ночь. Они наблюдали, как он смотрит на спящего малыша и осторожно трогает его лицо. Карл попросил сказку, но Конрад сказал «нет», прежде чем Гунтрам поддался на уговоры. — Ну что, это было так ужасно? — спросил Конрад перенервничавшего Гунтрама. — Могу дать тебе телефон моего кинезиолога, — с улыбкой добавил он. — Ты только что сказал «круто»? — неверяще спросил Гунтрам. «Возможно, что бы там доктор ни говорил, мне все-таки нужны таблетки». — Да, я подвергся нежелательному и ненужному апгрейду в руках твоего кузена Эберхарда, — ухмыльнулся Конрад. — Ты можешь поверить, он сказал мне, что я — ископаемый реликт! Гунтрам хихикнул, но тотчас подавил смешок. — Где он сейчас? — Сбежал с корабля, как только близнецы начали его доставать. — Похоже, вы с ним крепко подружились, — ядовито заметил Гунтрам, чувствуя, как ревность снова грызет его сердце. — Константин говорил мне, что вы с Эберхардом все время вместе. Я даже видел фотографии. — Как всегда ревнуешь, котенок? — ухмыльнулся Конрад, и Гунтрам сердито уставился на него. «Если он способен ругаться, он возвращается назад», — с облегчением подумал Конрад. — А стоит? — Твой кузен болтает, не затыкаясь, и это — облом для либидо любого мужчины. Его бойфренд — один из наших юристов. Горан свел их, когда Ратко стал угрожать, что уволится, если ему придется сопровождать Эберхарда хотя бы еще на одну гей-дискотеку. Эберхард твердит, что я скучный и ему приходится терпеть нуднейшего человека на свете. Подозреваю, что Ланюс просто отключает слух, когда Эберхард начинает молоть языком. — Горан свел их?! — озадаченно спросил Гунтрам, переваривая услышанное. — На Рождество 2010 года. Это была его идея. Возможно, он уже планирует, на ком из своих родственниц женить нашего Курта. Меня турнули с должности гроссмейстера, а Горан сохранил свой пост. Он меня больше не слушается, — громко пожаловался Конрад. — Я думал, ты сам ушел в отставку, — мягко сказал Гунтрам, надеясь успокоить его. — Отчасти, но они не остановили меня, так что можно считать, что они меня уволили. Меня учили, что принять чью-то отставку означает уволить этого человека. Особенно если вспомнить, сколько лет я потратил на этих неблагодарных засранцев. — Прости, Конрад. Я чувствую, это всё из-за меня, — Гунтрам обхватил его руками, утешая. — Орден был твоей жизнью. Он поднялся на цыпочки и поцеловал Конрада в лоб. — Не всей жизнью, но важной ее частью, — сказал Конрад, втайне радуясь, что его наконец-то обнимают и утешают. — Ты и мальчики — вот моя жизнь, — с некоторым смущением добавил он. Гунтрам лишь поцеловал его в губы и прижался к груди, как делал это бессчетное число раз за прошедшие годы. — Ты найдешь способ победить. Ты всегда находишь, — прошептал он и снова поцеловал Конрада. «Если котенок способен меня утешать, значит, у него всего лишь стресс — как и говорил Горан», — подумал Конрад и с воодушевлением вернул поцелуй. К его удивлению, Гунтрам почти что толкнул его к стене и яростно поцеловал. Пытаясь справиться с дыханием, Конрад сказал: — Погоди, доктор сказал… — Пусть занимается своими собственными делами, — бросил Гунтрам и снова атаковал его рот. — Пойдем в постель, — взмолился он. — Я думал накормить тебя ужином, подпоить хорошим вином, а потом позволить себе вольности с тобой, — с улыбкой сказал Конрад. — От перемены мест слагаемых результат не меняется, ты сам как-то мне сказал, — Гунтрам снова поцеловал его и пошел к лестнице, но Конрад поймал его за руку. — Если мы пропустим ужин, утром тебе самому придется объясняться с шеф-поваром и Фридрихом. Перемена мест слагаемых иногда меняет результат, — как ребенок, хихикнул Конрад. — Мне нужно немного выпить, прежде чем переходить к вольностям с тобой. Я не так молод, как привык думать. — Переходить к вольностям? Конрад, ты должен еще больше времени проводить с Эберхардом, — Гунтрама насмешило это старомодное выражение. — Котенок, твой кузен не любит перетруждаться, и добросовестность Гуттенберг-Заксенов, откровенно говоря, сильно переоценивают. * * * Волнуясь, как нетерпеливый подросток, Конрад открыл дверь, что вела в его личные комнаты, и пропустил Гунтрама вперед. Гунтраму вспомнилось то, что он чувствовал, первый раз попав сюда. Он взглянул на разожженный камин в гостиной и улыбнулся. Всё было как прежде: его рисунок Конрада и мальчиков, столик, за которым они обычно завтракали, кресла, в которых любили сидеть по вечерам и разговаривать. — Ничего не изменилось, — тихо проговорил он. — Я прирожденный консерватор, и ты меня за это любишь, — самодовольно сказал Конрад, и Гунтрам снова нежно поцеловал его. Разорвав объятья, он отступил на два шага и заговорил: — Я спал с Константином много раз, но никогда не испытывал и доли того удовольствия и возбуждения, какие чувствую, даже когда ты просто смотришь на меня. Я не слышал тебя, когда ты предупреждал меня о нем, и всё, что случилось, моя вина. — Я вёл себя как ревнивый засранец и никогда не прислушивался к тебе. Я испытывал твое терпение и в итоге перешел черту. — Конрад, ты имел право сердиться на меня. — Нет, не имел, и мой гнев причинил тебе боли больше, чем я мог себе представить. — Я всё время был на пределе и сходил с ума от ревности. Мне следовало поговорить с тобой раньше, до того, как я улетел в Россию. Я не знаю, что на меня тогда нашло. — Maus, я не должен был использовать тебя. Ты никогда не был частью этой игры. — Выйдет ли у нас что-нибудь? Вдруг мы опять всё испортим? — Нет, не испортим, любовь моя. Мы слишком стары, чтобы начинать все заново. Твой отец Патрисио как-то навестил меня, и мы с ним долго говорили. Он выслушал меня и сказал лишь одно: «Я даю вам тот же самый совет, который даю всем людям, которых венчаю. Не ложитесь спать с гневом в сердце. Поговорите или наорите друг на друга, но решите проблему, прежде чем она превратится в снежный ком». — Мы вообще можем разговаривать? — взволнованно сказал Гунтрам. — Мы всегда собираемся, но никогда не выходит. — Говорим же мы сейчас, милый. Я не могу жить без тебя. Эти годы стали для меня адом на земле, и я много раз спрашивал себя, почему Бог так жесток со мной. Но сейчас я вижу, что это было испытанием, и моя вера возвращается. Гунтрам только печально улыбнулся, коротко поцеловал Конрада в щеку и пошел в их бывшую спальню. Войдя в комнату, он остановился, схватившись за столбик кровати; ему вспомнилось, как часто они здесь любили друг друга. Дернув головой, чтобы отогнать призраков прочь, он огляделся и заметил, что в комнате всё по-прежнему. Всё было на своих местах, за исключением разве что того, что на прикроватной тумбочке Конрада теперь стояла фотография с ним и мальчиками. Гунтрам уставился на свою тумбочку: там до сих пор лежала книга, которую он читал перед тем, как переехать в квартиру в Цюрихе. Он взял ее в руки и, нервно сглотнув, бережно провел пальцами по обложке. — С тобой всё в порядке? Мы можем отложить всё до другого раза, — мягко спросил Конрад, приобнимая его. — Она всё еще здесь, — прошептал Гунтрам, и Конрад непонимающе взглянул на него. — Моя книга. Ты не убрал ее. Словно ты ждал меня всё это время. — Я ждал тебя или, возможно, не хотел признавать, что ты можешь не вернуться. Я не знаю, но всё, чего я хотел, это чтобы ты вернулся, — отвечал Конрад, крепче обнимая его. — Было время, когда я не мог вспомнить твоего лица. Чем упорнее я пытался, тем всё труднее становилось восстановить его в голове. Я мог вспомнить многое, что мы делали вместе, слова, которые ты мне говорил, или отдельные черты — глаза, например, — но цельная картина не складывалась, — медленно признался Гунтрам. — Ты жил в чудовищном напряжении. Всё, что ты делал или думал, было тебе навязано. Для меня важно только то, что ты вернулся ко мне, — Конрад попытался успокоить Гунтрама, взяв его голову в ладони и глядя ему в глаза. — Не думай о том, что было. У нас трое детей, и одного этого стресса нам хватит до конца жизни, — добавил он с улыбкой, заметив, что у Гунтрама наворачиваются слезы. — Давай выпьем и шокируем прислугу, — с озорной улыбкой предложил он и повел Гунтрама к маленькому столику, где стояли бутылка и два бокала. Гунтрам сразу же узнал вино. — Погоди, Конрад, — тихо сказал он до того, как герцог успел открыть пробку. — Оно очень ценное, чтобы пить его сейчас. — Мы выпили одну такую после церемонии в твою честь, Гунтрам. Горан велел мне сохранить эту до твоего возвращения. — Значит, эта — последняя? На самом деле мне не хочется пить. Я сделал то, что сделал, из-за того, что слишком много выпил тем вечером. — Что, если мы оставим эту бутылку на крестины Курта? Мы можем разделить ее с крестным отцом, он точно это заслужил. — Было бы здорово, — Гунтрам снова поцеловал Конрада, а тот притянул его к себе, жаждая снова почувствовать себя желанным. — Я люблю тебя, Конрад, — застенчиво сказал Гунтрам. — Ты — моя жизнь, котенок, — пробормотал Конрад и атаковал рот Гунтрама, тесня его к постели. Гунтрам яростно вернул поцелуй. Конрад мимолетно удивился, когда получил несильный укус в шею, но, не отвлекаясь на это, он продолжал свое занятие: его руки терзали Гунтрамов галстук, двум пуговицам на рубашке не посчастливилось — так отчаянно Конраду хотелось добраться до его кожи, по которой он так скучал. Его губы пропутешествовали вдоль груди, смакуя каждый дюйм. Гунтрам попытался освободить любовника от пиджака, но руки Конрада были заняты — они крепко удерживали Гунтрама, чтобы он никуда не делся. — Милый, пожалуйста, не так жестко, — прошептал Гунтрам, но Конрад лишь слегка ослабил свою хватку и стал снова целовать его лицо. — Конрад, одежда! — напомнил ему Гунтрам, прошептав это прямо в ухо. — Что? — немного раздраженно спросил тот, досадуя, что его снова непонятно зачем прерывают. — Ее нужно снять, — улыбнулся Гунтрам; недовольный вид Конрада показался ему ужасно милым. — Точно, — сосредоточенно кивнул Конрад, быстро содрал с Гунтрама одежду и снова набросился на него с поцелуями, забыв о собственной одежде и обуви. Видя его нетерпение, Гунтрам невольно рассмеялся. — Мы не на заднем сиденье машины, — хихикнул он. — У нас вся ночь впереди. — Попробовал бы сам несколько лет обходиться без ничего, — буркнул Конрад и выругался, когда собственный галстук едва не задушил его. Гунтрам пораженно уставился на него. — Ты не?.. Все эти годы? — хрипло спросил он, глядя, как его любовник трясущимися пальцами сражается с узлом шелкового галстука. — После того как ты пропал, я просто не мог ничего делать, — в крайнем смущении признался Конрад. — Я очень скучал по тебе и больше не чувствовал возбуждения. — Иди сюда, — мягко сказал Гунтрам. — Ты сейчас порвешь её. Он ловко расстегнул ему запонки и с сияющей улыбкой снял рубашку. Потом встал на кровати на колени и стал целовать Конрада, пока руки медленно освобождали любовника от ремня и брюк. Уже лучше контролируя себя, Конрад поцеловал Гунтрама нежнее, чем до этого, и, наконец взобравшись на кровать, обвил его руками. Не отрываясь от его рта, он откинул покрывала, мягко опустил Гунтрама на матрас и накрыл их обоих легким одеялом, почувствовав, что Гунтрам слегка дрожит от мнимого сквозняка. — Я люблю тебя, — повторил Гунтрам, обнимая его за шею. — Я всегда это знал, котенок. И никогда не сомневался в твоей любви. Мы ссорились много раз, но ты никогда не пытался навредить мне. Это и есть настоящая любовь. — В Аргентине… — Это был не ты. Я давил на тебя, а другие направляли твою руку. Давай не будем вспоминать об этом. Серьезно. Конрад поцеловал его еще раз, и Гунтрам почувствовал, как растворяется в его ласках, забывая обо всем в этих объятиях. Он сполз вниз, чтобы Конрад мог накрыть его своим телом, и наслаждался электрическими разрядами, пробегающими по позвоночнику, когда их возбужденные члены терлись друг о друга. Они еще ничего не начали, а Гунтрам уже чувствовал, как подступает оргазм. — Возьми меня, пожалуйста, — пробормотал он срывающимся голосом, и в глазах Конрада почему-то блеснула влага. — Ты не изменился ни на йоту, Maus, — сказал он хрипло. — То же самое ты сказал мне в Венеции и украл мое сердце. Не дожидаясь ответа и не дав Гунтраму времени начать плакать, Конрад начал очень бережно и ласково растягивать его. «Я все еще способен сводить его с ума», — гордо подумал он, когда добился от любовника первого стона, и тот подался навстречу, отчаянно ища его губы. Гунтрам снова потерялся в ощущениях. Это было ни с чем не сравнимо. Его сердце билось в унисон с сердцем его любимого, и он предугадывал каждый отклик Конрада. Привычность их движений вселяла в него уверенность лучше, чем любые слова. «Нам суждено быть вместе, несмотря ни на что, — думал Гунтрам, прильнув к любимому. — Никто и никогда не должен вставать между нами». Шея Гунтрама выгнулась от удовольствия, когда Конрад медленно вошел в него, давая ему привыкнуть к тягучим движениям. Конрада затопило радостью осознания, что он снова обрел свою душу. «Без него я ничто», — мимолетно подумал он, и нетерпеливый поцелуй побудил его ускорить темп. Конрад хотел замедлиться, чтобы продлить то, что они оба сейчас испытывали, но Гунтрам почти вынудил его достичь разрядки, отчаянно желая еще раз сдаться своему любимому и почувствовать его безмерную любовь. Исступление, с каким отдавался ему его котенок, опьянило Конрада, и он кончил, потерявшись в их общем наслаждении. Они лежали, обнимая друг друга в послеоргазменной неге, под их полуприкрытыми веками танцевали золотые блики. — Ни с одним человеком я не испытывал того, что чувствую с тобой, Конрад, — все еще не отдышавшись, сказал Гунтрам. Он знал, что пустота в его сердце заполнилась, словно они были двумя половинками, которые наконец-то совпали. — Ни один человек никогда не почувствует то, что чувствую я. Так будет до последнего нашего вздоха, — голос Конрада, гладившего лицо своего любимого, звучал торжественно-серьезно. — Ты действительно считаешь, что у нас получится? Я боюсь, — пробормотал Гунтрам и спрятал лицо у него на груди, слишком растроганный, чтобы сказать что-то еще. — Мы должны сделать так, чтобы получилось, не то наши дети надерут нам задницы, и, должен сказать, они не станут церемониться, — с широкой ухмылкой заявил Конрад. — У них имеется твердое мнение, как мы должны жить, мой милый. Клаус, выдвинув требования, никогда не идет на уступки; Карл выслушивает, что ты можешь сказать, а потом устанавливает собственные условия; маленький Курт, к счастью, пока еще не говорит, но я уверен — он такой же упрямый, как и ты, — немного жалобно закончил он, еще крепче обнимая Гунтрама и наслаждаясь тем, как тот расслабляется у него под боком. — Я бы не хотел оказаться запертым в банке с этими тремя лет через двадцать, — посмеиваясь, добавил он, и Гунтрам не смог сдержать смех. * * * — Что я вам сказал?! — прошипел Конрад, когда сыновья перелезли через него и грубо потеснили, чтобы занять его место рядом с крепко спящим Гунтрамом. — Тише вы! Ему нужно выспаться! — обругал он мальчишек, но они проигнорировали его, устраиваясь под одеялом. — Два часа ночи! — снова запротестовал Конрад, но Клаус уже привалился к Гунтраму. — Я не хочу спать с вами сегодня! Идите к себе! — Мы спим не с тобой, папа, — раздался в темноте уверенный голос Карла. — Мы спим с Гунтрамом. — Правильно. Мы спим с ним, а не с тобой. Ты можешь спать с малышом, если хочешь, — поддержал Клаус брата, и Конрад не нашел, что сказать. Он мог лишь бессильно смотреть на их темные силуэты, пока они крутились, устраиваясь поудобнее в его собственной постели. «Ну ничего, завтра Гунтрам всё им выскажет. Он никогда не позволял им залезать в свою постель. Утром вас ждут серьезные неприятности, молодые люди», — злорадно думал Конрад, безуспешно пытаясь найти удобное положение на оставшемся ему небольшом участке кровати. Всё возвращалось на круги своя.