Заместитель 2-3

3 июня 2012 года Цюрих Гунтрам одел Курта в простые брючки и маечку, до сих пор недоумевая, как Конрад смог обеспечить для него настоящее французское свидетельство о рождении и другие документы. — Так, Курт, сейчас все будет очень серьезно. Я собираюсь засунуть тебя в эту длинную крестильную рубашку. — Папа! — радостно залопотал малыш. — Одно слово, и ты управляешь миром, — с улыбкой сказал Гунтрам. — Мне действительно сейчас потребуется твое содействие. — Он развернул белоснежный кружевной наряд перед горящими глазами малыша. — Конрад, видимо, был крупным ребенком, учитывая, что его крестили в ней, когда ему было восемь месяцев. Мы просто не будем завязывать ленточки, и она подойдет тебе идеально. Пожалуйста, будь аккуратен с этой рубашкой — Линторффы крестились в ней на протяжении трех поколений. Курт насупился, недовольный тем, что Гунтрам продел его голову в горловину рубашки, однако жемчужинки на отцовских запонках отвлекли его внимание. Но когда тот попытался надеть ему на голову кружевной чепчик, малыш сердито содрал его и бросил на пол. — Ну же, Курт. Это всего на час, — умоляюще сказал Гунтрам, но надутое лицо сына поколебало его решимость. — Ладно, на самом деле его не обязательно надевать. Ты уже не младенец, — уступил он и взял Курта на руки. Когда из окна фойе он увидел, сколько людей собралось во внутреннем дворе замка, у него зачастило сердце. Он сделал глубокий вдох, но не смог себя заставить идти туда — в голове было абсолютно пусто, он не знал, что будет говорить друзьям и знакомым. Такое множество людей, даже расположенных к нему, вызвало панику. — Вот ты где. Церемония начнется через десять минут. Отец Бруно покрестит Курта после мессы, и там будем только мы, — ровным голосом сообщил Конрад, едва коснувшись его руки, чтобы вывести Гунтрама из транса, в который он, похоже, впал. — Я возьму его, — добавил он, указав на малыша, который извивался в вялых руках Гунтрама. — Хорошо, — нервно ответил тот, пытаясь стряхнуть оцепенение. — Тебе всего лишь нужно поприсутствовать на церемонии, котенок. Остальное предоставь мне, но я сомневаюсь, что когда они увидят Курта, кто-то обратит внимание на нас. Мы тут больше не самые популярные личности, помнишь? Мой шарм развеялся в тот день, когда меня заменил Георг, — шутливо сказал Конрад. Гунтрам вымученно улыбнулся, хотя получился скорее нервный смешок. От неловкой ситуации его спасли ворвавшиеся в фойе Клаус и Карл; они засмеялись при виде младшего брата. — Это девчоночье платье! — хихикнул Карл. — Это крестильная рубашка. Уймитесь-ка, иначе я найду фотографии, где вы двое одеты точно так же, — проворчал Конрад, и мальчишки притихли, серьезно восприняв угрозу отца. — Давай его мне, — Конрад взял малыша и уверенно направился с ним к гостям. Гунтрам проводил его взглядом, взял мальчишек за руки и пошел за ним. Он опасался, что на него сейчас накинутся, но коллективное оханье, которое он услышал, было адресовано его сыну — люди окружили Конрада, гордо демонстрирующего всем своего нового наследника. Внезапно позади кто-то схватил Гунтрама и поцеловал в щеку. Едва удержавшись от того, чтобы оттолкнуть этого человека, Гунтрам узнал Элизабетту фон Линторфф; она обняла его и прижала к груди. — Мой милый мальчик, ты не представляешь, как мы по тебе скучали, — растроганно сказала она. — Тита умирает от желания повидать тебя, но она уже в часовне. — Здравствуйте, Элизабетта, — заикаясь, проговорил он. — Я… — У тебя самый красивый ребенок, какого я только видела! — заявила она, быстро догадавшись, что ему трудно говорить. — На церемонии сядешь рядом со мной, — она снова обняла его и потащила прочь от толпы. * * * После крещения Горан подменил Конрада, взяв на себя задачу носить восторженного малыша, который блаженствовал, купаясь во всеобщем внимании. — Это же бойничный крест, Горан, — тихо сказал Гунтрам, заметив крошечный крестик на шее у сына. — Как потомок Меровингов, он имеет несомненное право носить его. Я горжусь, что надел его на своего крестника. Ты должен хранить этот крест и вернуть его после первого причастия Курта*. — Откуда он у тебя? Он выглядит старым. — От другого члена Ордена, — невозмутимо сказал Горан. «От твоего отца, но замнем эту тему. Курт имеет право носить настоящий». — Пока не накрыли столы, я собираюсь познакомить этого маленького джентльмена с теми, кто еще его не видел, — громко объявил он. Улыбаясь вслед удаляющемуся Горану, Гунтрам чувствовал себя не на своем месте. Его удивляло, как вели себя окружающие его люди: никто не выдал ни единого комментария о его похищении, все говорили только о том, какой милый у него мальчик. «Словно я никуда и не уезжал». Его взгляд скользнул по садовой площадке, где под тентами были установлены столы для полсотни человек, и он увидел Жан-Жака, сегодня в «цивильном» костюме — он был приглашен на празднование в качестве гостя; тем не менее, француз контролировал подготовку к праздничному обеду — как водится, вовсю критиковал работу су-шефа. «Некоторые вещи никогда не меняются», — подумал Гунтрам. Голова закружилась, телом овладела слабость, и ему отчаянно захотелось бежать прочь от толпы. Он задумался, заметит ли кто-нибудь, что он ушел. Его повело, он покачнулся и закрыл глаза. — Эй, если собираешься упасть в обморок, делай это после виски, тыковка, — сказал до боли знакомый голос, и сильные руки вернули ему устойчивость. — Федерико! — воскликнул Гунтрам и обнял друга. — Полегче, тыковка. Мирко рядом, и он довольно ревнив, — засмеялся Мартиарена, хлопая его по спине. — Я так рад тебя снова видеть. — Я тоже, Фефо. Ты даже не представляешь, насколько! — Только что видел маленького Конрада, но подержать его Горан мне не дал. Вот же собственник! — Он такой. А почему ты сказал, что Мирко ревнивый? — Потому что это правда, — вздохнул Федерико. — А, ты же не знаешь. Впрочем, откуда тебе знать… Мы с Мирко теперь «сожители». — Сожители? То есть вы вместе живете? — озадаченно спросил Гунтрам, пытаясь понять, как тот Мирко, которого он помнил, серьезный парень, почти монах, в итоге живет в одной квартире с самым неряшливым, шумным и безалаберным человеком, какого Гунтрам только знал. — Мы делим квартплату, телевизор и постель. — Гунтрам ошарашенно смотрел на него. — Можешь закрыть рот, тыковка, — засмеялся Федерико. — Мы вместе уже больше года. — Но как? — выпалил Гунтрам. — Мы познакомились в Сьюдад-дель-Эсте. Думаю, я заприметил его сладкую задницу еще в Буэнос-Айресе, но там он не обращал на меня внимания. — В Сьюдад-дель-Эсте? — ошеломленно переспросил Гунтрам, пока друг тащил его прочь от толпы в укромный уголок сада, с кустами и железной скамейкой. — В Парагвае? — Да. Самый романтический город после Парижа. Только представь себе: пыль, поддельные солнечные очки и сумки, кайманы и кумбия на всю мощь. Если ты не влюбишься там, ты безнадежен, — заржал Федерико. — Но Мирко и ты? Как это вообще работает? — не удержался от вопроса Гунтрам, садясь на скамейку. — Чтобы это работало, нам обоим пришлось пересмотреть свои приоритеты. Жить с ним — всё равно что жить со святым Франциском, но мы стараемся притереться друг к другу. К примеру, однажды я вернулся домой с невероятной бутылкой виски, которая стоила мне одной почки, и что сделал он? Он выбросил ее, заявив, что это искушение дьявола! — Ох! — Мне больше нельзя курить, и я не только косяки имею в виду — сигареты тоже под запретом. — Передо мной действительно Федерико Мартиарена Альвеар? — улыбнулся Гунтрам. — Когда начался пост, я обнаружил, что каждый вечер у нас на ужин вареная рыба. Хорошо, подумал я, едим рыбу, но потом я кое-что предпринял в спальне, а он оттолкнул меня. «Сейчас пост!» — заявил он, и тогда я расставил точки над «i». «Если ты хочешь есть рыбу сорок дней, ладно. Если ты хочешь читать розарий** перед тем, как идти в постель, хорошо, но я не желаю сорок дней блюсти целибат!» — И? — Я ел рыбу сорок дней, но в постели у меня было мясо. Вдобавок в двух кварталах от нас какие-то «еретики» открыли уругвайский гриль. Это было просто ужасно. Можешь себе представить, каковó это — проходить мимо, вдыхая запах жареной вырезки? Или кровяной колбасы с изюмом и апельсинами? В Пасхальное воскресенье в десять утра я уже ломился в дверь их ресторана! Гунтрам рассмеялся. — Ты тут почти обосновался. — Да, я работаю под началом Горана, — Федерико быстро показал ему бойничный крест на своей шее. — Мы с Мирко отвечаем за безопасность мальчиков. Я ваша новая нянька. — Правда? — Да. И мы не самые худшие, Гунтрам. — Я рад, что ты здесь, но разве ты можешь остаться тут насовсем? — Мой десятилетний запрет на въезд в Европу закончился, зато теперь мне десять лет нельзя появляться в Аргентине. Я завожу друзей, куда бы ни пошел. — Я не знал, — с сочувствием сказал Гунтрам. — Не бери в голову. Просто я погладил против шерсти не тех людей, но я ни о чем не жалею. — Ты должен мне всё-всё рассказать, — ухмыльнулся Гунтрам. — Неподходящая история для твоих невинных ушек, голубок, — Федерико адресовал ему свою классическую ухмылку. — Как насчет того, чтобы в ближайшее время сходить в тот уругвайский гриль? Мирко там тоже нравится. * * * — Я все-таки не думаю, что это хорошая идея, Горан, — проворчал Конрад, издали глядя, как от души смеется Гунтрам, разговаривая с Мартиареной. — Ему нужно проводить время с ровесниками. Ему необходимо общаться с людьми, и этот праздник — хорошая возможность. — Мартиарена втянул его в это дело с Репиным. — И он сделал всё, что мог, чтобы вытащить его. Он теперь — один из нас, — стал защищать члена своей команды Горан, вызвав неудовольствие Конрада. — Тем не менее… — Посмотрите на Гунтрама. Он больше не похож на ходячий труп. Во время службы я боялся, что он в любую минуту может упасть в обморок, а сейчас он разговаривает с человеком по собственной инициативе. — Всё равно мне не нравится, что они вместе. — Со всем уважением, мой герцог, сцена ревности — совсем не то, что нужно Гунтраму, чтобы оправиться от стресса. — Я не ревную к этому человеку! И отдай мне ребенка. Он у тебя уже давно, — проворчал Конрад и попытался забрать Курта у Горана. — После обеда, — Горан ловко увернулся и пошел к гостям, держа на руках восторженно хихикающего Курта. * * * К удивлению Гунтрама, за его столом сидели только «члены семьи»: Альберт со своей женой Каролиной, Элизабетта, Тита фон Олштын, Конрад, Горан и Удо Гуттенберг-Заксен, который приехал позже из-за задержки рейса. Увидев Гунтрама, старик стиснул его в объятьях. — Мой дорогой мальчик, можно подумать, что ты проклят с рождения, — сказал он со слезами на глазах. — Я так не думаю, — тихо возразил Гунтрам. — У меня теперь есть сын, м-м-м, дедушка. — Да, ты сделал меня прадедушкой. Эберхард говорит, что Курт — очаровательный ребенок. — Да, он славный малыш. Я здесь из-за него, — признался Гунтрам, и Удо снова обнял его. — Ты здесь, и это всё, что имеет значение. Ты должен навестить нас, когда станешь чувствовать себя лучше. — Спасибо, — чуть слышно сказал Гунтрам и обрадовался, когда подошедший к ним Горан решил на время «сдать» Курта приемному прадедушке. Удо взял малыша на руки и с неподдельной нежностью улыбнулся ему. — Пусть побудет здесь. Эберхарду хватит старших мальчишек и сыновей Альберта, — ухмыльнулся Горан, поглаживая светленькую макушку Курта. — Как поживаете? Я — Горан Павичевич, крестный Конрада, — представился он барону. — Эберхард говорил мне, что вы несколько раз ездили в Латинскую Америку, чтобы найти Гунтрама. Я очень признателен вам, господин Павичевич, — сказал Удо, очарованный малышом. — У него глаза твоей бабушки Сигрид, Гунтрам. Совсем как у тебя. — Спасибо, — прошептал Гунтрам, чувствуя себя очень неуютно. Его «дедушка» сел рядом с ним, держа на руках довольного Курта. — Он очень милый и вдобавок очень смелый, — заметил Удо. — Он храбрее меня, — тихо сказал Гунтрам и сел, чтобы на короткое время вернуть себе сына: вскоре пришла Биргитт и вежливо спросила, может ли она забрать «юного принца», чтобы его покормить. Гунтрам проводил глазами няню, уносящую веселящегося Курта, и в который раз спросил себя, что он тут делает. * * * Нервничая и пытаясь понять значение благожелательных фраз, которые сыпались на него со всех сторон, Гунтрам почти не притронулся к еде. Улыбаться и держаться вежливо с каждой минутой становилось все труднее, и первым человеком, который это заметил, стал сидевший напротив Конрад. — Гунтрам, почему бы тебе не отдохнуть немного? Мы собираемся потом пойти погулять в лес, — предложил Конрад, и Гунтрам благодарно улыбнулся ему. Он извинился, встал из-за стола и быстро ушел. — Как его сердце? — спросил Удо, когда увидел, что его «внук» вошел в дом. Остальные прекратили разговоры и внимательно посмотрели на Конрада. — Значительно хуже, чем было до этого, — сказал Конрад. — Врач включил его в лист ожидающих трансплантации, но он не вверху списка, — солгал он. — Это просто предосторожность, но мы предпочитаем подстраховаться. Возможно, мы отложим операцию на несколько лет, но рано или поздно она потребуется. — Разве дефибриллятора недостаточно? — То, что он пережил, тяжело для любого человека, даже со здоровым сердцем. Такая операция лишь снижает симптомы гипертрофической кардиомиопатии, которой он страдает, но не излечивает ее. На самом деле, эта процедура не рекомендуется для молодых людей, потому что сердечная мышца повреждается во время операции и хирург, выполняющий ее, не может это контролировать. Доктор ван Хорн снова увеличил Гунтраму дозы бета-блокаторов, и эти лекарства вызывают у него усталость и ночные кошмары, ухудшающие его общее психическое состояние. Гунтрам рассказал врачу, что ему до операции несколько раз давали нитроглицерин, чтобы облегчить боль в груди, и это чудо, что он жив. У человека с гипертрофической кардиомиопатией этот препарат может вызвать катастрофическую реакцию, так как нитроглицерин расширяет сосуды. Доктор ван Хорн озадачен и не понимает, как мог тот врач давать Гунтраму нитроглицерин. Гунтрам говорит, что этот же врач делал ему операцию, но мы не можем найти никого с таким именем. Как ни странно, операция была выполнена превосходно, и ван Хорн сказал, что только несколько врачей обладают таким уровнем. Полиция просмотрит документы той американской клиники и попытается выйти на след. — Что вы собираетесь делать? — спросила Элизабетта после долгого молчания. — Когда у мальчиков закончится учебный год, мы уедем в отпуск. Гунтраму нужен отдых и покой. Мы собираемся провести на Зюльте месяц или два, — Конрад вымученно улыбнулся ей. — А потом? — Врачи снова обследуют его. Я уверен, он восстановится. В прошлом он пережил две остановки сердца. Гунтрам сильнее, чем кажется, и хочет жить ради своих детей. * * * — Эй, ты пропустишь торт! — сказал довольный Жан-Жак, увидев сбегающего Гунтрама. — Один маленький джентльмен, которого мы оба знаем, не простит тебе этого. — Мы вернемся через несколько часов, Жан, — устало сказал Гунтрам. — Просто… — Слишком много народу? Да. Так и есть. Мне можешь не объяснять. Я никогда не присутствовал на рождественских ужинах, во-первых, из-за того, что моя мать пыталась готовить, во-вторых, из-за того, что там были все родственники. Гунтрам тихонько засмеялся, Жан-Жак улыбнулся, и тут у него в кармане пиликнул телефон. — Педрилы, не могут оставить меня в покое даже в воскресенье, — пожаловался он, вынимая мобильник. Он взглянул на экран и издал полузадушенный всхлип. Увидев, что Жан-Жак чуть ли не плачет, Гунтрам забеспокоился. — Всё в порядке? — спросил он. — Смотри! — Жан-Жак сунул ему телефон под нос. «Где мой грёбаный голубой галстук?» — вопрошала СМС. Гунтрам озадаченно посмотрел на Жан-Жака: — Я не понимаю. — Это его грёбаный голубой галстук, Гунтрам! Как ты не понимаешь?! Его грёбаный голубой галстук! — истерически засмеялся Жан-Жак. — Нет, не понимаю. Тебе нужен галстук? — Алексей дома! Он собирается сюда! Я написал ему про крестины, но он не ответил! И вот он вернулся! — быстро проговорил Жан-Жак. — Я сдал его любимый галстук в химчистку! Значит, он дома! — Алексей вернулся? — Гунтраму потребовалось опереться о ближайшую стенку. — Да! — Жан-Жак едва не подпрыгивал от счастья. — Пригляди за моей кухней! — крикнул он на бегу и помчался к своей машине, чтобы встретить любимого. * * * — Садись, Алексей Григорьевич. У меня не хватает слов, чтобы выразить свою благодарность. Я всегда буду в долгу перед тобой, — торжественно сказал Конрад, усаживаясь за стол в библиотеке. Гунтрам сел на стул рядом. — Вы мне ничего не должны, мой герцог. Мы с вами вместе всё спланировали, и я сделал бы это для любого из моих товарищей, и тем более для Гунтрама, — с улыбкой отвечал Алексей, очень надеясь, что герцог не захочет обсуждать дела в присутствии Гунтрама. — Алексей, ты уже два раза спас мне жизнь, — сказал Гунтрам. — Похоже, мы связаны с тобой на всю жизнь, дружище, — усмехнулся Алексей, покачав головой. — На самом деле всё это доставило мне огромное удовольствие. Правда. — В России не совсем спокойно, Антонов. Тон, которым это было сказано, подсказал Алексею, что его босс недоволен тем, что он превысил полномочия в этом задании: любыми способами узнать, где держат Гунтрама, и вернуть его домой. — Неспокойно тем, у кого нечистая совесть. Хорошим людям нечего бояться. После того как Обломов организовал нападение на дом Репина, я отправился туда и проверил всё, что могло навести на его след. Я позаботился о людях, которые помогали ему, но не смог найти ни Клячко, ни самого Репина. В этом смысле я подвел вас, сир. — Ты не подвел ни меня, ни Гунтрама, — ровно сказал Конрад, и Алексей подавил вздох облегчения. — Что ты узнал? — Согласно отчетам местной полиции в Ханты-Мансийске люди Обломова напали на дом и убили трех женщин и старика. Я предполагаю, что это были слуги, и их убили, когда не смогли найти Репина. Когда они уезжали из дома, машины нападавших подорвались на минах-ловушках, расставленных на подъездной дороге. После взрывов полиция не могла попасть в дом еще сорок восемь часов. Сейчас они разыскивают Репина, его людей, Гунтрама и малыша, поскольку их тел нет среди погибших. Они просто хотят задать им вопросы. — Они хотят допросить меня? — встревоженно спросил Гунтрам; у него на глаза навернулись слезы — убитые женщины искренне заботились о нем и его сыне. — Возможно, но ты туда не вернешься. Если русские хотят встретиться с тобой, пусть обращаются во французское посольство в Цюрихе, так же как и аргентинцы. С тебя хватит всего этого, — пролаял Конрад, разозлившись, что упоминание о репинской прислуге так сильно расстроило Гунтрама — он выглядел испуганным, печальным и потерянным. Алексей сглотнул и продолжил: — Репин несколько дней преследовал Гунтрама, а потом исчез вместе с частью своих денег. Так сказал один из его людей. Я не знаю, где он может теперь прятаться. Никто из его приспешников больше мне ничего не сказал, и я подозреваю, что он покинул Россию. — У тебя нет никаких ниточек? — Никаких, сир, — горько признал Алексей. — Я делал всё возможное, но мои усилия были бесполезны. — Ничего подобного. Гунтрам снова с нами, — сказал на это Конрад. — Мне просто хотелось увидеть Гунтрама и малыша. Я смогу продолжить свое задание через несколько дней, — сказал Алексей, собираясь встать. — Нет! — вмешался Гунтрам, схватив его за руку. — Останься, Алексей. Ты нужен еще и Жан-Жаку. Не надо больше рисковать своей жизнью ради меня. — Гунтрам, я мог бы вернуться… — Ты и так уже очень много сделал для меня, друг мой, — сказал Гунтрам. — Я не могу позволить тебе и дальше рисковать жизнью. Останься здесь, пожалуйста. — Да, Антонов. Оставайся и отдохни. Я надеюсь, что через неделю мы увидимся в офисе и обсудим все это более детально, — сказал Конрад. — Гунтрам, ступай, отдохни, и завтра или послезавтра Алексей Григорьевич навестит тебя, или ты сам возьмешь ребенка и съездишь к нему. Я очень доволен твоими результатами, Алексей Григорьевич. * * * Окончательно вымотавшись, Гунтрам отправился в детскую и обнаружил, что вся комната завалена подарками. Они лежали везде, где только можно: на столах, стульях, полках и на полу. Из спальни пришла Биргитт с Куртом на руках. — Мы уже переоделись в пижаму, сэр, — сказала она и отдала ему улыбающегося мальчика. — Сколько же вещей! Их только недавно закончили приносить, — добавила она, разглядывая свертки. — Кое-кому придется выбросить в этом году свой рождественский список, — улыбнулся Гунтрам. — Куда же мы всё это денем? — Господин Эльзэссер предложил превратить одну из маленьких комнат в этом крыле в небольшую студию для принцев, где они будут делать домашние задания, и перенести туда из игровой их столы. Детям нравится играть вместе. В комнату вбежали Карл и Клаус, вслед за ними появился очень уставший Эберхард. Он обессиленно рухнул на стул. — Гунтрам, ты должен объяснить мне, как ухитрялся целый день бегать за ними, — пробормотал он. — Мне приходилось заниматься с полным классом, но никогда не было так тяжело. Биргитт, подавив смешок, вышла из комнаты. Гунтрам подошел к кузену, глядя, как его мальчишки с восхищением рассматривают гору завернутых коробок. — Это нам? — оживленно спросил Клаус. — Нет, это для Курта, — объяснил ему Карл. — День рождения у него, а не у тебя. — Он слишком маленький и не сможет их открыть, — возразил Клаус. — Не думаю, — усмехнулся Гунтрам и отпустил Курта на пол, с гордостью наблюдая, как тот неуверенно доковылял до столика и ухватился за его ножку. — Можно, мы их откроем? — не унимался Клаус. — Сейчас почти девять. Ты знаешь, что вам пора ложиться спать. — Гунтрам! — заныли в унисон мальчишки, не особо надеясь, что им разрешат лечь попозже. — Вам завтра в школу, — сказал Гунтрам. — Если вы сейчас не ляжете, вы не сможете встать утром. — Гунтрам! — клянчил Карл. — Там игрушки для малышей, вам это неинтересно, — сказал Гунтрам надувшимся мальчикам. — Хорошо, мы откроем шесть коробок, но потом сразу в постель. Выберите по три свертка каждый. Но только вы должны показывать содержимое Курту и объяснять ему, что это такое. И я не хочу больше слышать жалоб на вас от Биргитт и Эберхарда. Братья с серьезным видом кивнули и бросились искать самую большую коробку. «Так просто?» — удивился Эберхард. Кузен сел рядом с ним и позвал сына. Малыш поковылял к отцу, а Гунтрам его хвалил. Клаус первый прибежал к Курту и потряс большой коробкой у него перед лицом. Малыша восхитила ленточка, и он с энтузиазмом начал ее жевать, пока брат открывал для него коробку. — Одежда… Кто дарит одежду?! — пожаловался Клаус, когда увидел аккуратно сложенные рубашки и свитерки. — В следующий раз я помогу тебе написать правильный список желаний, Курт. — Одежду дарит тот, у кого хороший вкус и здравый смысл. А игрушек у Курта и так хватает, — Гунтрам подобрал карточку Моники и Михаэля среди обрывков бумаги. — Гунтрам! Курт ест ленточку! — крикнул Карл, показывая на братика. — Он постоянно голоден! — Он растет, — сказал Гунтрам и забрал ленточку у малыша. — Твоя очередь, Карл. Мальчик показал Курту следующий подарок; на этот раз им оказался сверкающий деревянный поезд, который надолго приковал внимание малыша. Клаус вскрыл другой сверток, и Курт восхитился, увидев белого плюшевого зверя. — Дайте Курту немного передохнуть. Вы слишком быстро достаете подарки. Пусть немного поиграет игрушками, — мягко сказал Гунтрам прежде, чем Клаус поставил перед малышом новую коробку. В детскую вошел очень уставший Конрад и подхватил бросившегося к нему Карла. Воспользовавшись тем, что его родители отвлеклись на поцелуй, Клаус разорвал обертку очередного подарка. Курт с большим интересом наблюдал за ним. Клаус достал из коробки мягкий зеленый мяч и бросил его на пол. Шар засветился, оживая, и откатился прочь. — Круто! — восхитился Клаус. — Что это? — спросил Карл, увидев, что мяч покатился по комнате, а Курт с криком «Папа!» пополз за ним, улыбаясь до ушей. — Понятия не имею, — сказал Конрад, позабавленный необычной игрушкой. — Кто ее прислал? — Там не было карточки, — сообщил Клаус. — Курту, похоже, нравится, — хихикнул он, когда братик схватил мяч и крепко прижал к груди, чтобы тот снова от него не сбежал. — Да, похоже на то, — кивнул Конрад и повернулся к Гунтраму. Тот был очень бледен и, привалившись спиной к стене, неотрывно смотрел на мяч. — Убери это, — с больным видом прошептал он. Конрад забеспокоился. — Ты в порядке? — Убери это! — повторил Гунтрам, глядя, как восторженно захихикали дети, когда шар откатился. — Почему? — спросил Конрад, испугавшись мертвенной бледности Гунтрама. — Что не так? — спросил он снова, не получив ответа. — Это Константин, — хрипло проговорил Гунтрам, более всего желая схватить своего ребенка и бежать как можно дальше, но его тело не слушалось его. Снова. — Репин? — в шоке переспросил Конрад. — Он сделал этот мяч для Курта. Убери его, пожалуйста, — взмолился Гунтрам. Так быстро, как мог, Конрад подошел к детям и забрал мяч из рук малыша. Курт протестующе завопил, братья присоединились к нему. — Тихо! — рявкнул Конрад, и дети испуганно уставились на него. — Все в постель. Эберхард, возьми Курта, — распорядился он и ураганом вынесся из комнаты. Эберхард предпочел подчиниться, взял плачущего малыша на руки и позвал Биргитт, чтобы она уложила его спать, пока он разбирается со старшими братьями. Через полчаса, вернувшись из детской спальни, он обнаружил, что Гунтрам всё еще стоит, прижавшись спиной к стене, и смотрит туда, где недавно играл его сын. — Гунтрам, что такое? — мягко спросил он. — Он придет за моим ребенком. Он никогда не оставит нас в покое, — прошептал Гунтрам, уткнувшись взглядом в противоположную стену. — Он убьет старших мальчиков, чтобы заставить меня заплатить за побег. Я не должен был от него сбегать. * * * Из-за двери спальни слышался приглушенный голос Фридриха. Конрад вздохнул, сомневаясь, стоит ли стучаться. «Возможно, им надо побыть наедине. Ведь только Фридрих смог вывести его из ступора. Больше ни на кого Гунтрам не реагировал». «Но я не могу оставить Гунтрама с этим один на один. Я и так уже много раз подводил его». Решив, что это его долг, как мужа, Конрад постучался в тяжелую деревянную дверь и, открыв ее, увидел, что Фридрих, обняв Гунтрама, тихо разговаривает с ним. Старик разорвал объятья, и хотя Гунтрам умоляюще поглядел на него, поднялся с кровати и молча вышел из комнаты, ободряюще и сочувственно улыбнувшись Конраду. — Можно? — спросил Конрад, показывая на свободное место на краю кровати. — Да, конечно, — пробормотал Гунтрам, отчаянно теревший покрасневшие глаза. — Прошу прощения за сцену. — Не думай об этом, — мягко сказал Конрад, и Гунтрам бросился к нему в объятья. — Все хорошо, Maus. Он не сможет сюда добраться. Я поговорил с Гораном, и он сейчас выясняет, как попал сюда этот сверток, — успокаивающе сказал Конрад, крепче обнимая Гунтрама. — А если он доберется до Курта? — спросил Гунтрам, пытаясь не всхлипывать. — А если он заберет его? — Репин и ногой сюда не ступит. Мы удвоим меры безопасности. — Вспомни, что он устроил в Буэнос-Айресе! — крикнул Гунтрам. — Тогда мы не знали, что он жив и у него в распоряжении еще были все его ресурсы. Ты же слышал Антонова: Репин потерял бóльшую часть своих денег, — попытался убедить его Конрад. — Всё равно у него до сих пор их более чем достаточно! — Нет, недостаточно, если всё, что он может делать, — это посылать нам сообщения в духе мафии. Гунтрам, пожалуйста, не надо бояться. Если бы у него остались силы, он бы напал на нас без предупреждения. Я знаю его много лет, и сегодняшнее не в его стиле. Репин обычно убивает людей, не предупреждая их. — Он не собирается убивать Курта! Он хочет вернуть его себе! — Может быть, а может быть, и нет. Мы используем для охраны дома только людей Горана. Биргитт с нами уже двадцать лет, и среди оставшегося персонала самый последний человек пришел к нам больше десяти лет назад. Остальных Горан сегодня вечером уволил. Отныне мы не станем нанимать никого со стороны, а будем переводить прислугу из других наших домов. — Ты просто не слышал его! Он был абсолютно уверен, что может убить мальчиков в любую секунду! — И ничего не случилось! — уверенно соврал Конрад. — Где няня, Конрад? — Ее уволили и заменили Эберхардом. Клаус и Карл уже взрослые, им не нужна нянька. Они способны мыться самостоятельно. Биргитт нам больше чем достаточно, — ответил Конрад, не отводя от него глаз. — И только? — Да. Она устала от нас и уволилась за несколько недель до того, как ты вернулся. «Мне надо сказать Эберхарду, чтобы держал рот закрытым». — Я тебя не заслуживаю, — прошептал Гунтрам, расслабляясь. — Не знаю, стану ли когда-нибудь снова нормальным. Сегодня я не находил себе места от такого огромного количества народу вокруг меня. Все они были милы и благожелательны, но мне хотелось сбежать. Не могу избавиться от ощущения, что я тут чужой. Всё это время их жизни продолжались, а моя — нет, и я чувствую себя так, словно опоздал на автобус. Он сбрасывает скорость, чтобы я догнал его, но я не хочу. Всё вокруг нормально и обычно, только один я с приветом. — И не надо его догонять. На свете много других автобусов, — сказал Конрад. — С приветом или нормальный, я всё равно люблю тебя. — На твоем месте я бы не простил меня. Это всё моя вина. Мне не следовало доверять Константину. — Это тебе пришлось многое мне простить. Последние три года ты каждый день рисковал своей жизнью, чтобы вернуться ко мне. Ты назвал в честь меня своего сына. Мне всегда хотелось ребенка от тебя, но я не смел просить, потому что ты всегда был против этой идеи. У меня были эгоистичные мотивы — я хотел, чтобы часть тебя осталась бы со мной даже после того, как ты уйдешь. — Почему ты никогда не говорил мне этого? — Я говорю тебе это сейчас. Ты не представляешь, как я счастлив, что теперь у нас есть Курт. И ты думаешь, я позволю Репину забрать его у меня? Ты действительно допускаешь, что Горан даст ему приблизиться к своему крестнику? — Я делал много отвратительных вещей, Конрад, — прошептал Гунтрам. — Я тоже, но это все в прошлом. Может, это было не так плохо, как ты думаешь. Почему бы тебе не рассказать, что с тобой было? — Если я расскажу, ты меня никогда не простишь. — Испытай меня. Расскажи мне, что произошло. Выговорись, и тебе сразу станет легче. Я жил, скрывая от тебя свою прежнюю связь с твоим дядей, и страх, что все вскроется, сводил меня с ума. В итоге ты простил и принял меня. Никто меня не заставлял быть с Роже, и всё равно ты понял меня и вернулся ко мне. — То, что я должен сказать, не слишком приятно. — Тогда начни с хороших моментов. Тебе нужно выговориться. — Хороших моментов? — удивленно переспросил Гунтрам. — Что ты чувствовал, когда родился Курт? Какими были его первые месяцы? Какая у него была комната? С чем он любил играть? Ах нет, новорожденные спят целыми днями. — Я… Это был счастливейший день в моей жизни, — голос Гунтрама дрожал. — Он спал в своей корзинке, а потом проснулся и посмотрел мне в глаза. — И ты не влюбился в Репина в ту же секунду? — медленно спросил Конрад. — Нет! Я любил тебя. Ничто не может это изменить, — запротестовал Гунтрам. — Тогда мне нечего тебе прощать. Если я пощадил твоего отца, потому что он помог нам и я верю, что его раскаяние подлинно, как я могу отвергнуть тебя? — Это правда? — Он делал всё возможное, чтобы помочь нам. Он сообщил нам о Репине. В противном случае мы до сих пор оставались бы в неведении. Если бы твой отец действительно стал одним из нас, я бы принял его обратно. — Но?.. — Он отказался предоставить нам доступ к информации о стратегических компаниях, контролируемых Ложей. Он до сих пор защищает масонов! — возмущенно пожаловался Конрад. — Однако я больше беспокоюсь о том, что рассказал этот твой американский друг. — Джон? — Алторп, именно. Гунтрам быстро взглянул на него, боясь, что сейчас последует вспышка ревности, но Конрад продолжал гладить его, и Гунтрам закрыл глаза, чувствуя, как уходит страх. — Он упомянул, что ты боишься окон. Почему? Ты же теперь знаешь, что твой отец не делал этого, — спросил Конрад, когда увидел, что Гунтрам почти заснул у него в руках. — Не знаю, — Гунтрам отпрянул от него и хотел встать с кровати, но Конрад удержал его. — Думаю, что знаешь. Что бы ни случилось с твоим отцом, в том нет твоей вины, милый. Это было его решение, и ты не должен обвинять себя. На свой лад он сделал всё, что мог, чтобы защитить тебя. Я могу понять его точку зрения, хотя и не могу оправдать его поступки. — Всё детство я фантазировал об этом, — надтреснутым голосом проговорил Гунтрам. — Самоубийство казалось таким простым, в нем было что-то притягательное. Мертвый, я был бы важнее, чем живой. Когда ты выпрыгиваешь из окна, люди сразу обращают на тебя внимание, понимаешь? — Нет. На самом деле им всё равно. После самоубийства ничего не меняется, — твердо сказал Конрад. — Будучи мертвым, единственное, что ты можешь делать, это гнить. Возможно, цветы и трава получат от этого пользу, но больше никто. Живым ты более ценен. — Теперь я это знаю. Я забыл обо всех этих бредовых идеях, когда встретил тебя, и они больше не возвращались, пока меня не забрал Константин. В самоубийстве нет ничего изысканного или необычного, как я раньше думал. Я до сих пор не знаю и не помню, почему вскрыл себе вены. Именно этого я и боюсь больше всего. У меня бывают эти трансы, провалы, помутнения — называй как хочешь — и они каждый раз случаются неожиданно для меня. А если я сделаю что-нибудь плохое детям? Один раз я чуть не убил Курта. — Гунтрам, здесь это не может произойти. Вот скажи мне, ты когда-нибудь остаешься один в этом доме? Если нет мальчишек, то есть Эберхард или горничная, которая вытирает пыль там, где ее нет. Если ты стоишь на одном месте более двух минут, кто-нибудь обязательно подойдет к тебе и что-нибудь спросит. «Мне переодеть малыша, ваша светлость?», «Не хотите ли поужинать, сир?», «Принцы сегодня кормили своих медвежат из мейсенского сервиза»… Иногда мне кажется, что слуги каждое утро читают «Прогноз герцога» (по аналогии с прогнозом погоды. — Прим. пер.). — Точно. После твоего утреннего кофе. Новости им приносит Дитер, — облегченно хихикнул Гунтрам: его величайший страх отступил. Ни криков, ни обвинений, ни жалостливого сочувствия по поводу попытки самоубийства. От Конрада исходило только дружелюбное тепло и понимание. — Существует даже шкала оценки твоего настроения в баллах, — немного робко добавил он. — Правда? — очень удивился Конрад. — О да. Я сам несколько раз слышал, когда Фридрих уходил. Они говорили, что если ты встал сердитым, твое настроение не улучшится в течение дня, если только на пару баллов вверх или вниз. Если ты не закончил свой завтрак, тогда после обеда разверзнется преисподняя. Если ты доел вишневое варенье, ты о чем-то беспокоишься. Если сосиски остались нетронутыми, значит, ты раздражен либо слишком много съел предыдущим вечером и встал в кислом настроении. Плохой день, чтобы просить повышения, — болтал Гунтрам, постепенно успокаиваясь. — Понятно, — пробормотал Конрад. — А теперь расскажи мне, какой была твоя с Куртом жизнь. — Ты действительно хочешь это знать? — Да, хочу. Я думаю, что это неправильно — заставлять тебя вести «нормальную» жизнь, не дав тебе возможности изжить то, через что ты прошел. Мы не можем просто взять и стереть три года твоей жизни. Наивно думать, что теперь, когда ты вернулся, тебе всего лишь нужно выспаться, и завтра все будет опять хорошо. Я знаю, что это займет время, и поэтому мы должны рассчитывать только на себя. — Я был счастлив с Репиным, когда появился Курт. Я простил его после операции, — со стыдом признался Гунтрам. — Я не всегда с ним боролся, Конрад. — Я понимаю, котенок. — И не ненавидишь меня? — Нет. Если бы ты попробовал бороться, то сейчас был бы уже мертв. Ты просто ждал благоприятного момента, чтобы вернуться ко мне. Как я могу ненавидеть или хотя бы осуждать тебя за это? Я не сомневаюсь в твоей любви ко мне. Вместе мы пройдем через всё это. Я уверен. Гунтрам долго смотрел на Конрада, потом глубоко вздохнул, набираясь смелости. «Я смогу», — сказал он себе. — Когда мы были в Остине, Константин повел меня… Примечания переводчика * У католиков принято причащать детей по достижении ими «разумного возраста» («возраста распознания») — примерно в семь лет. ** Читать розарий — читать молитвы в определенной последовательности, перебирая бусы на четках — «розарии».