Заместитель 2-3

3 июля 2012 года Цюрих — Ты не можешь всю оставшуюся жизнь сидеть в замке, Гунтрам, — прибегнув к самому строгому тону, заявил Конрад за завтраком. — Доктор ясно тебе сказал, что нужно выходить из дому. Мы долго говорили об этом и согласились, что ты должен бывать на людях. Ну вот, сегодня — подходящий для этого день, котенок. — Что, если он увидит меня? — запаниковал Гунтрам. — Где бы ни был Репин, он не достанет ни до тебя, ни до мальчиков. Летняя школа скоро закончится, наслаждайся последней неделей спокойной жизни, потом ее не будет до середины августа. Позволь напомнить, что Зюльт — это остров, а твой кузен решил взять отпуск. Так что мы будем там одни с тремя энергичными маленькими чудовищами. — Эберхард не был в отпуске с 2009 года, — не очень уверенно сказал Гунтрам, защищая родственника. — Его жизнь и так постоянный отпуск, — пробормотал Конрад. — Все учителя живут, как в отпуске, — злобно добавил он. — Не думаю, что это хорошая идея. — Гунтрам, у Репина не осталось никаких ресурсов, если всё, что он может — посылать нам коробки Федэксом*. Мы уже это проходили раньше; беспокойство только убивает тебя, пока он развлекается твоими страданиями. Репин издевается над тобой. Ты не должен давать ему так много власти над собой. Просто съезди в свою квартиру, проверь, всё ли там есть, что тебе нужно. Что в этом сложного? Нельзя вечно прятаться за моей спиной, и ты это знаешь. Ты месяц не выходил из дома, даже для того, чтобы забрать детей из школы. Возьми с собой Курта и покажи ему квартиру. Нужно начинать думать о том, как ты собираешься переделать комнаты мальчиков. — А если… — хотел возразить Гунтрам. — Горан взял сегодня выходной. Поезжай и помоги мне убедиться, что я все еще способен осложнить ему жизнь, — продолжал Конрад, вообще не слушая Гунтрама. — Как? — Я уверен, он решил пробездельничать весь день. В то самое время, когда Меренгетти должен говорить с итальянскими комтурами об их взносах и налогах. Наш Горан очень не любит такие встречи, и он бы немедленно самоустранился, но боится, что Меренгетти что-нибудь испортит. Иногда я подозреваю, что он нарочно использовал твоего кузена, чтобы заманить к нам аргентинского юриста и спихнуть на него проведение встреч. — И как же я должен осложнить ему жизнь? — повторил Гунтрам, видя, что его вопрос не поняли. — Пусть меняет подгузники Курту, — предложил очень довольный собою Конрад. Он поднялся из-за стола и объявил: — Поторопись, и ты еще можешь успеть поехать в город со мной. — Я не знаю, где мои ключи, — сказал Гунтрам, обрадовавшись, что придумал хороший повод не выполнять решение Конрада. — Третий ящик справа, милый. И у горничной Горана есть вторые ключи, — сладко ответил Конрад, проигнорировав умоляющий взгляд Гунтрама, — Давай, поторапливайся. * * * Конрад высадил Гунтрама у дома Горана. Прижав к себе сына, Гунтрам пошел к подъезду, швейцар кинулся открывать ему дверь. — Очень рад видеть вас, виконт, — вежливо сказал он, посматривая на улыбающегося ему малыша, очарованного блестящими форменными пуговицами. — Я рад вернуться, Руперт, — ответил Гунтрам, удивившись, что до сих пор помнит его имя. — Господин Павичевич еще не ушел? — Он не работает сегодня. Николетта отправилась за покупками, — сообщил Руперт, вызывая для него лифт. — Спасибо. Гунтрам набрал в легкие воздух и вошел в кабину, раздумывая, ехать ли ему к себе или к Горану. Он нажал кнопку этажа Горана. * * * Горан ненавидел неожиданные звонки в дверь, а в этот раз звонок застал его в разгар переговоров с одним из самых изворотливых противников, с каким только ему приходилось иметь дело. Этот человек просто не мог удержаться от того, чтобы не осложнить всё, что только можно осложнить. Такое простое действие, как выжимание нескольких дополнительных центов из комтуров в обмен на новые налоговые преференции, превратилось в ночной кошмар. «Я должен был перетерпеть идиотизм Меренгетти и оставить это Фердинанду. Почему так трудно создать несколько подставных компаний, чтобы переместить туда средства нового «Линторфф Фаундейшн?» «Мать Гунтрама зачала его с молочником. Нет иного логического объяснения разницы их характеров». — Простите, господин Лакруа. Должно быть, моя горничная забыла ключи, — сказал Горан, раздраженный лавиной юридических терминов и специфических подробностей, которые юрист обрушил ему на голову, чтобы обосновать свои многословные обвинения. — Хорошо, но как я говорил, мое назначение в качестве нового директора по юридическим вопросам в «Линторфф Фаундейшн» не дает вам права приказывать мне использовать ноу-хау моей бывшей юридической фирмы для трансфера средств из одного фонда в другой. Любой судья после тяжелого дня сочтет такой перевод банальным сокрытием активов, учитывая, что у «Линторфф Фаундейшн» такие ужасные финансовые показатели. — Как я уже говорил вам, сэр, я понятия не имел, что финансы фонда в таком плохом состоянии, — невинно сказал Горан. «Как я мог усомниться в герцоге! Одной рукой он дает, а другой — забирает, как любит говорить Милан». — В плохом состоянии? У вас очень оптимистичный взгляд на ситуацию. Этот фонд — ходячая финансовая развалина. Зомби. И ваш герцог ждет от меня, что я его оживлю. Он требует от меня чуда! Большинство денег «Линторфф Фаундейшн» ушло в странные займы членам Ордена под нулевую ставку. Президента и Совет нужно призвать к ответственности за мошенничество. — Не сомневаюсь, что нам нужна ваша юридическая квалификация, чтобы исправить все эти мелкие огрехи, господин Лакруа. Помните о бедных сиротах, которые стали получать меньше денег от нас. — Я пожертвовал в «Каритас» в прошлом году денег больше, чем весь ваш Орден! Какой скандал — всего семнадцать миллионов долларов! — взорвался Мишель. — Некоторые благотворительные проекты были прекращены из-за недостатка средств! На этот раз дверной звонок был приятным звуком. — Боюсь, нужно открыть, — снова прервал его Горан, кусая губы, чтобы не фыркнуть при виде того, как Лакруа яростно выгружает из портфеля все новые и новые бумаги и папки. «У тебя будет язва больше, чем у Ратко, когда ты попытаешься разгрести всё то дерьмо, которое оставили после себя Георг и Гертруда. Лакруа слишком горд, чтобы сдаться, создать новый фонд и начать заново, как сделал бы на его месте любой здравомыслящий человек», — думал Горан, пока шел открывать дверь. — Привет, мы решили заскочить ненадолго, — сказал Гунтрам с фальшивой улыбкой. «Не могу же я сказать ему, что меня выкинули из дома, назвав цыплячьей душонкой». — Привет, — тихо проговорил Горан, чувствуя, как при виде Гунтрама холодеет внутри. — Конрад сказал мне, что у тебя сегодня выходной, но если ты занят, я могу зайти в другой день. — Нет, все нормально, — сказал Горан, ужаснувшись, что может произойти, если отец с сыном столкнутся. — Я покажу тебе твою квартиру и, возможно, позже мы могли бы пообедать. Малыш вертелся в руках Гунтрама, желая освободиться, и у того не осталось выбора, кроме как спустить его на пол. Прежде чем Горан успел загородить ему дорогу, Курт просочился у него между ногами и на полной скорости пополз ко входу в знакомую комнату, радостно лопоча. — Я поймаю его, — торопливо сказал Горан, вытеснив Гунтрама из квартиры, и повернулся, чтобы идти ловить крестника, но примерз к месту, увидев Лакруа, появившегося из гостиной с ребенком на руках. — Гунтрам? — тихо сказал Мишель, глядя на окаменевшего сына. — C'est moi, papa (Это я, папа), — добавил он нервно. — Tu n'as pas changé (Ты не изменился), — пробормотал Гунтрам, глядя на элегантную фигуру отца. — Rien de tout. (Совсем нет). Образ человека, который любил его в детстве, непрошено всплыл у Гунтрама голове. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня, сын. Я совершил слишком много ошибок, думая, что делаю лучше для тебя. — Раньше я ненавидел тебя, но сейчас уже нет, — холодно сказал Гунтрам. — Видишь ли, в этом нет особого смысла... Горан подошел к Мишелю и взял у него малыша. — Я пойду с Куртом в парк, — шепнул он Гунтраму и сбежал из собственной квартиры, сорвав с плеча Гунтрама сумку с детскими вещами. Отец с сыном долго молча смотрели друг другу в глаза, потом Мишель опустил взгляд. — Я заберу документы и уйду, — сказал он дрогнувшим голосом. — Почему ты так поступил? — прошептал Гунтрам. — Я был плохим сыном? — Нет! Ты был самым замечательным сыном, какого только можно пожелать! Я не хотел тебя бросать и едва не передумал, но дал Николя убедить себя. Я не хотел разрушить твою жизнь, как Роже разрушил жизнь своей дочери. — Меня не волновало бы, беден я или в бегах. Я только хотел быть с моим папой, — упрекнул его Гунтрам, в голосе пульсировала боль. — Попробуй один день провести без своего сына, и ты поймешь, через какой ад я прошел. Николя и Лучано уверяли меня, что ты счастлив, и я верил им. — Я был вдали от своих детей три года, отец, — резко сказал Гунтрам. — Вот этого я тебе простить не могу. — Понимаю. — Нет, ты не понимаешь. Я могу простить и поверить, что ты хотел спасти свою жизнь, что ты скучал по мне все эти годы, что твои друзья обманом сделали из меня что-то вроде Маты Хари в штанах, как однажды назвал меня тот журналист, что ты сейчас раскаялся и работаешь на нашего Грифона, но не смей сравнивать себя со мной. — Гунтрам… — Я продавался ради своих детей, убил двух человек, лгал хорошему, порядочному человеку — всё ради того, чтобы вернуться к ним и обезопасить Курта. Использовал все свои возможности, лишь бы быть со своими детьми. Что сделал ты? Ты бросил меня и с того дня плел заговор, чтобы уничтожить единственного человека, который был добр ко мне. До того, как я встретил Конрада, я не верил, что люди способны любить. До встречи с ним я был живым мертвецом. Я не имел отношения к твоей войне, но ты втянул меня в нее. — Я ничем не смогу возместить ту боль, что причинил тебе. Я сделал все, что мог, чтобы вернуть тебя, но все наши попытки были бесполезны. Прощай, сынок. Я сейчас уйду. Гунтрам взглянул отцу в лицо, но не смог найти в себе гнева и ненависти, которые копились в нем всё то время, пока он был в плену. Сейчас эти чувства словно ушли на дно души. Он ощущал только печаль и тоску по всему тому, чего был лишен в детстве. Мишель повернулся к нему спиной, собираясь вернуться в гостиную, и Гунтрам закрыл глаза, зная, что не перенесет еще одного ухода отца. — Нет, оставайся, если хочешь, — бесстрастно сказал он. — Мое мнение о тебе не должно ущемлять моего ребенка. Мишель взглянул на Гунтрама, не понимая, что тот имел в виду. — Останься, — повторил тот. — Я не имею права лишать Курта общения с его родственником. Но, клянусь, если ты хоть как-то навредишь ему, я лично пущу тебе пулю в голову. Это ясно? —Твой гнев в мой адрес абсолютно закономерен. Моим поступкам нет оправдания, и я не заслуживаю прощения. — Я возненавидел тебя, когда Константин сказал мне, кто ты такой, но сейчас я спрашиваю себя, стоит ли все это моего здоровья и рассудка. И ответ «нет». Жером де Лиль лежит рядом с моей матерью, — тщательно выговаривая слова, сказал Гунтрам. — Это игра, не так ли? Мы все — игроки, в том или ином смысле. Мы не можем отказываться от своей натуры. — У тебя прекрасный мальчик, — прошептал Мишель, ему было тошно от осознания, что участь, от которой он всегда хотел оградить своего сына, сейчас стала частью его жизни, главным образом из-за его собственной трусости. «Он говорит в точности, как мой отец. Холодно и всегда прикидывая, как будет лучше для нашей семьи». — Это единственное хорошее, что ты сделал для меня в этой жизни. Какая ирония, не правда ли? Ты продал меня Репину за возможность появления Курта на свет. Только поэтому я мог бы простить весь ущерб, который ты мне причинил. — Даже сам Господь не заставит меня простить себя за всё то горе, что я принес тебе, Гунтрам. Я подвел тебя и твою мать. Ты действительно мог бы простить меня? — Простить мог бы, но вот снова поверить тебе — это другой вопрос. Своей ложью ты разрушил мою жизнь, и ты до сих пор на стороне наших врагов. Я больше не тот глупенький Гунтрам, который верил во внутреннюю доброту людей. — Гунтрам, я… — Прошу тебя, не надо оскорблять мой интеллект очередной ложью. Чтобы поверить тебе, мне нужны доказательства. — Чего ты хочешь? — Всё, что у тебя имеется на наших врагов. Ты работал на них двадцать лет, и я ни на минуту не поверю, что ты отдал Горану всё, что у тебя есть. — Ты прекрасно понимаешь, что если я это сделаю, многие люди окажутся в опасности. — То есть ты до сих пор защищаешь масонов? — недовольно спросил Гунтрам. — Тех самых, кто предал твое доверие, предложив мою голову Конраду на серебряном блюдечке? Это если допустить, что все случившееся не входило в твои собственные намерения. — Гунтрам, всё не так просто. Я делал всё возможное, чтобы вытащить тебя! — Как ты можешь хоть на минуту надеяться, что я поверю тебе, если до сих пор на стороне наших врагов? Да, наших врагов, потому что они пытались убить Конрада, три года держали меня вдали от моих детей и помогли самому отвратительному мерзавцу, который только ходил по этой земле, разгуливать на свободе. Я хочу всё, что у тебя на них есть, и в этот раз без уверток и игр, отец. Ты уже достаточно наигрался в бунтаря. Пора тебе повзрослеть и занять свое место в обществе. Мы там, где мы есть, потому что такова Господня воля. — У тебя нет права разговаривать со мной в подобном тоне! — Как я уже сказал, Жером де Лиль покоится рядом с моей матерью. Я могу дать второй шанс Мишелю Лакруа, но это не бесплатно. Выбирай сам. — Ты очень похож на своего деда, говоришь совсем, как он, — проворчал Мишель. — Возможно. Я не знаю. Надеюсь, его вероломство мне не передалось. Я принадлежу Ордену, и масоны — враги мне и моему сыну. Я сделаю все, что смогу, чтобы защитить своих детей и своего консорта (здесь «консорт» употреблено в значении «супруг» прим. пер.) Я хочу, чтобы вся имеющаяся у тебя информация по масонам завтра же была на столе у Конрада. Тебе в зачет пойдет и добровольное сотрудничество — как я понимаю, юридическая служба Конрада могла бы извлечь пользу из твоего профессионального опыта. Вот мои условия, Мишель. Тон, каким всё это было сказано, заставил Мишеля непроизвольно вздрогнуть, холодные голубые глаза Гунтрама напомнили ему ледяной взгляд его отца. — Ты унаследовал от своей матери меньше, чем я считал, — сказал Мишель и одновременно кивнул, соглашаясь. — Какой она была? — спросил Гунтрам, намеренно обрывая разговор, который не даст ему ничего и ни к чему не приведет. «Спорить с отцом — для меня это игра с нулевым выигрышем». Он внимательно наблюдал, как выражение полного поражения на отцовском лице сменяется глубоко печальным. «Мне он тоже нужен, чтобы снова обрести связь с реальностью. Конрад прав. Я не могу жить в окружении призраков». — Она была самым прекрасным существом, какое я когда-либо видел. Я не побоялся поругаться с семьей, чтобы жениться на ней. Ты стал нашим благословением, и мы были очень счастливы узнать, что у нас появишься ты, — тихо сказал Мишель. — Спасибо, — тихо ответил Гунтрам. «Да, он тоже мне нужен». — Это действительно так. Я полюбил тебя с того самого момента, как увидел твое сморщенное личико в инкубаторе. Врачи меня не обнадеживали, но ты был бойцом с самого начала. Ты цеплялся за жизнь, когда я уже потерял веру. Гунтрам взглянул на отца, и его оставшийся гнев растворился, когда он понял, что отец окончательно сдался. — Я скучал по тебе, papa. — Не было ни одного дня, когда бы я не думал о тебе. Я ненавидел себя за то, что оказался несостоятельным отцом. Надеюсь, что однажды ты сможешь меня простить. Я сделаю все, чтобы стать частью твоей жизни, и да поможет мне Бог. Гунтрам сделал несколько нерешительных шагов к отцу, обнял его и ткнулся лбом в плечо. Мишель автоматически прижал сына к груди, пробормотав: «Mon petit» (мой маленький). * * * Горан взглянул на часы и улыбнулся при виде извозившегося в песке Курта. «Уже два часа. Либо они решили проблемы, либо Гунтрам сейчас сам закапывает то, что осталось от тела». — Скоро обед, маленький, — весело сказал он. — Как насчет того, чтобы вернуться на кухню? Там должно найтись что-нибудь для тебя. Нет, постой, у меня есть идея получше: дадим Николетте сменить тебе подгузники, и я накормлю тебя обедом в «Кёнигсхалле». Кое-кто до сих пор не знаком с тобой. Подхватив малыша, Горан вернулся через служебный подъезд и вошел в квартиру с черного входа, чтобы отдать малыша своей горничной. — Господин де Лиль до сих пор с вашим гостем, — сказала Николетта, вытерев руки о фартук прежде, чем взять у него Курта. — Они останутся и на обед, сэр? — Не знаю. Я буду обедать в «Кёнигсхалле». Предложи им чего-нибудь позже. — Хорошо, сэр, — ответила она и унесла ребенка. Заинтригованному Горану захотелось проверить, всё ли в порядке у Гунтрама. Он решительно отправился в гостиную, но засомневался, когда подошел к закрытой двери и услышал тихий разговор на французском. «Кто я такой, чтобы мешать или шпионить за ними?» Он развернулся, собираясь уйти, но из-за двери раздался голос Гунтрама: — Заходи, Горан. Смутившись, как ребенок, пойманный на тайном поедании печенья, Горан вошел в комнату и увидел, что Гунтрам сидит очень близко к отцу, как будто его голова только что лежала у Лакруа на плече. — Я только хотел спросить, могу ли взять твоего сына на обед, — смущенно сказал он, но внимательно проверил, нет ли в глазах Гунтрама признаков напряженности. — Да, конечно, — с улыбкой сказал Гунтрам. — Ты его крестный. Тебе не надо спрашивать о таких вещах. — Спасибо. — Я поговорил с отцом, — добавил Гунтрам, и Мишель удивленно посмотрел на него. — Мы достигли своего рода перемирия. Я действительно скучал по нему, Горан. — Братишка, ты помнишь, что я тебе когда-то говорил? Ты рожден не для того, чтобы прожить жизнь в ненависти. Если ты с ним поладил, тогда и я не имею никаких возражений против него. Ты не должен мне ничего объяснять. Родная кровь — не водица. Просто посмотри на себя в зеркало, и увидишь, что прежний Гунтрам возвращается. — Я… — Попроси Николетту подать вам обед. Она, должно быть, уже что-нибудь приготовила, — пожал плечами Горан, показывая, что здесь больше нечего обсуждать, и повернулся, чтобы уйти. — Мы потом пойдем в мою квартиру, — быстро сказал Гунтрам, пока Горан не сбежал из собственной гостиной. — Хочу показать отцу мои старые работы и посмотреть, нужно ли там что-нибудь заменить. — Хорошая идея. Я верну Курта в четыре. Ты не знаешь, он любит вишневый пирог? — буднично спросил Горан. — Он его обожает, но не давай ему есть слишком много, — с улыбкой ответил Гунтрам, вспомнив, что Горан никогда не мог устоять против просьб Курта. — Это может стать началом крепкой дружбы с его крестным, — ухмыльнулся Горан и сбежал так быстро, как мог. Мишель посмотрел ему вслед, а потом взглянул на Гунтрама. — Он ушел? — удивился он, так и не поняв смысл молчаливого разговора между двумя друзьями. «Я так много пропустил в его жизни, что больше не понимаю его». — Да, пообедать с Куртом. Мы не зовем его Конрадом, чтобы не путаться. Ты слышал Горана: мы можем пообедать здесь. Или испытать мои кулинарные способности, — ровно сказал Гунтрам. — Останемся здесь. Боюсь, что ты унаследовал мои кулинарные способности, — с нервной улыбкой ответил Мишель. — Я и яйца сварить не умею, поэтому у меня есть домоправительница, Файруза. Тебе стоит с ней познакомиться. Ужасный характер, но готовит божественно. — Тогда остаемся здесь. — Неужели он просто взял и ушел? — вновь спросил Мишель, услышав, как хлопнула входная дверь. — Он же еще не слышал и половины того, что я собирался сказать ему про фонд! — Горан ненавидит юристов и бумаги, papa. Никогда не говори с ним более десяти минут о чем-либо, имеющем отношение к праву. Он взял на заметку твои замечания о проблемах и передаст их Конраду, если сочтет необходимым, — сказал Гунтрам полушутя. — Они с Конрадом довольно близкие друзья. Никогда не ссорься с ним. Он склонен принимать мою сторону и иногда делает это довольно решительно. Мишель посмотрел на сына, пытаясь понять, что тот хотел этим сказать. — Я запомню твой совет, — сказал он, и Гунтрам искренне улыбнулся отцу, когда тот наконец понял его место в схеме власти. — А сейчас расскажи мне еще раз, как ты встретил маму. Гунтрам подвинулся и положил голову отцу на плечо, приготовившись послушать историю, которую много раз слышал в детстве. * * * Конрад вполголоса выругался, когда зазвонил его мобильный телефон. Он ненавидел, когда его отрывали от чтения отчетов в преддверии послеобеденного собрания. Бросив взгляд на экран, он удивился отсутствию там номера. — Линторфф, — нетерпеливо рявкнул он. — Здравствуй, Конрад. Давненько мы не разговаривали, — от четкого голоса Константина у Конрада заледенела кровь. — Это ты, — холодно ответил он. — Как мне теперь тебя называть? — «Константин» будет в самый раз. Конор получил мой подарок? Он забыл первый мяч дома. — Я прикончу тебя, и его зовут Курт! — яростно заорал Конрад. — Тобой всегда владела страсть к воровству чужих игрушек, — издевательски вздохнул Константин. — У тебя в школе вообще были друзья? — Чего ты хочешь? — Конрад проклял то, что он не может отследить звонок. — О, не волнуйся. Можешь оставить Гунтрама себе, если это твое главное опасение. Он для меня теперь бесполезен, и мне даже жаль тебя. Он долго не протянет, и с ним бывает очень тяжело, когда у него случаются шизофренические припадки. Картины восхитительны, но масляные краски жутко воняют. — За это надо сказать спасибо тебе, — небрежно бросил Конрад, чувствуя, как кровь закипает у него в жилах. Хотя ему хотелось кричать от восторга, что его обман удался, он не мог подавить страстное желание выпотрошить Репина живьем. — С ним было всё прекрасно, пока ты его не похитил. — Моя мать часто говорила мне: «Никогда не покупай подержанные вещи из вторых рук», — снова поддел Константин Конрада. — В твоем случае, сейчас это будут уже третьи руки. — Подержанный бриллиант — всё равно бриллиант, — возразил Конрад, кусая губы, чтобы унять гнев. — Я сейчас занят, чего ты хочешь? — Да-да, я заметил, что ты был занят последние годы. Этот долговой кризис — тоже твоих рук дело? — ухмыльнулся Константин. Конрад не ответил. — Как я уже сказал, можешь оставить себе Гунтрама и купить для него хороший гроб. Я от него устал. Правда. Вот Конор — это другой вопрос. — Он — биологический сын Гунтрама. Я никогда не позволю тебе его забрать. — А я не позволю тебе его забрать. Он принадлежит мне и Гунтраму. — Ты всё равно без пяти минут мертвец. Я разыщу тебя и пришибу, как крысу. — Какая вульгарность, Конрад. Ты пересмотрел вестернов? — фыркнул Константин. — Сядьте-ка как-нибудь со своим главой безопасности и вспомните, сколько раз я побеждал тебя… даже в твоем собственном доме. Кстати, как поживают твои мелкие? Оправились после отравления? — Начинай бежать, Репин. — Да, могу себе представить. Ты приговорил Роже де Лиля аж в 1989 году и только в 2005 привел приговор в исполнение, не так ли? Как жаль, что Слободан Махарадзе*** больше не у дел. — Я найду тебя и… — Довольно, Линторфф, — перебил его Константин. — Ты тоже тратишь мое драгоценное время. У меня есть предложение: я оставлю Гунтрама в покое и дам ему спокойно насладиться тем малым временем, что ему осталось на этой земле, а ты отзовешь своих псов. Это соглашение прекратит свое действие, когда он умрет. Я получу своего сына обратно, и на этот раз пленных не будет. — Ты молишь меня о пощаде, значит, я подобрался к тебе ближе, чем думал. — Нет, это для Гунтрама, в память о том, что у нас было. Спроси его об этом, когда он будет не в «истерической фазе», спроси о тех счастливых моментах, которые мы с ним разделили за эти три года, особенно после того, как родился наш Конор. Или когда мы были в Остине. Я не такой уж бессердечный человек. За эти годы Гунтрам сделал мне много приятного и ничего не просил взамен. Я могу вспоминать моего ангела лишь с улыбкой. Как жаль, что он так болен с самого начала. Я делал все возможное, чтобы его здоровье улучшилось, но ущерб был необратим. Его врач не оставил мне много надежд после операции, и давай не будем останавливаться на его психическом состоянии. — Я никогда не прекращу охотиться за тобой. — Ты? Алеша — может быть, но ты? Не смеши меня, — весело фыркнул Константин. — Хорошо, давай представим на минутку, что ты вылезешь из-за письменного стола и поймаешь меня. Что будет с Гунтрамом, когда его отец окажется в аргентинской тюрьме за организацию сам знаешь чего? — Гунтрама не волнует его отец, — твердо сказал Конрад. — Может быть, но помнишь, что случилось в тот раз, когда он прочел образцы твоих эпистолярных потуг? Дорогой дядя Роже даже ни разу не прислал ему открытку на Рождество, но Гунтрам долго не разговаривал с тобой. Думаешь, он поверит, что ты не имеешь отношения к аресту его отца? Что, если ему попадутся фотографии «автокатастрофы», в которой погиб его дядя? Он очень расстроится, когда узнает о том, что бедная Стефания была твоей подружкой с 1994 года. — Твое слово ничего не стоит. — Твое тоже бесполезно. Отзови своих псов, а я отзову своих. Несчастный случай может произойти быстрее, чем ты думаешь. — Эту угрозу мы устранили. — Да, эту устранили, — невозмутимо сказал Константин, и у Конрада по спине пробежал холодок. — Я тоже могу заняться твоими детьми. — Поэтому-то мы сейчас и ведем переговоры. Я вернусь за Конором, когда Гунтрам ляжет в могилу. Он никогда больше не услышит обо мне, а ты оставишь меня в покое. — Нет. — Твое детское упрямство абсурдно. Я могу сделать жизнь Гунтрама тяжелее, чем ты можешь себе представить, — угрожающе сказал Константин. — У меня есть все время на земле, чтобы придумать, как сделать его последние годы ужасными. Ему понравился мяч? Он забыл его в России, а это была любимая игрушка моего Конора. Выбирай, Линторфф. — Какие гарантии, что ты сдержишь обещание? — В прошлом мы работали вместе, и у нас никогда не возникало проблем, пока ты не решил поохотиться на моей игровой площадке, — едко напомнил ему Константин. — Перемирие на несколько лет. «Чтобы ты возродил свою силу? Никогда! Но Гунтрам заслужил спокойную жизнь. Врач сказал, что его состояние лучше, чем прежде. В крайнем случае мы найдем донора, где угодно, но найдем. Мой котенок не должен еще раз пережить нечто подобное. Он провел целый месяц, не вылезая из дома, и сегодня мне пришлось чуть не силой выпихивать его, чтобы он съездил к Горану. Это не жизнь для него. С 2005 года у нас не было возможности пожить счастливо». — Хорошо, я принимаю твои условия, но если что-нибудь случится с моими детьми, или Гунтрама хоть как-то потревожат, клянусь, твои дети заплатят за это. — Чудесно. Передавай наилучшие пожелания Гунтраму и вели ему хорошо приглядывать за нашим сыном, — сказал Константин и повесил трубку. Конрад швырнул мобильник на стол, и тот с грохотом свалился на пол. Он обхватил голову руками, взлохмачивая волосы, чувствуя себя как никогда грязным. «Я торговался с самим дьяволом, — подумал он. — И снова предал доверие Гунтрама, но всё это нужно было остановить, пока оно его не убило. Горан и Фердинанд правы. Мне нужно это перемирие, чтобы перестроить оборону и помочь Гунтраму поправиться». «Это так несправедливо». «Когда жизнь была справедлива к тебе, Конрад? Храни и оберегай то, что у тебя есть, потому что героизм только убьет то, что тебе дорого». Он поднялся со стула и посмотрел на оживленную улицу, восстанавливая душевное равновесие. Автоматически поправил галстук и проверил время, заметив, что у него осталось всего двадцать семь минут до следующей встречи. Он прошел к бару в комнате отдыха и налил себе стакан минеральной воды; выпил его, чтобы избавиться от горьковатого металлического привкуса во рту, но это не помогло. «Я ненавижу все это, но у меня нет других вариантов. Я так же увяз в этой игре, как и Репин». Он еще раз взглянул на часы. «Двадцать три минуты, а я еще не проверил те цифры». «Мне дано так много, но я беспомощен, как и эти бедняги, орущие на улицах. Вся система должна рухнуть, чтобы люди снова услышали слово нашего Господа». ---- Примечания переводчика *Федэкс — американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и другие услуги логистики по всему миру. ** Каритас — объединение католических благотворительных организаций. ***Слободан Махарадзе — мадридский комтур, которого пытались убить, о чем упоминалось в одной из глав. Роже де Лиль погиб в автокатастрофе в Мадриде.