Заместитель 2-3

3 июля 2012 года Цюрих Было два часа ночи, когда Конрад на цыпочках прокрался в свои жилые комнаты и бросил портфель на стол. Он подвигал шеей, пытаясь снять напряжение. «Если я такая развалина в пятьдесят пять лет, не хочу знать, каково это будет в шестьдесят пять, — подумал он. — Один опальный бандит утром и девять ассоциатов, плетущих заговор против моего кузена, во второй половине дня — и у меня такое чувство, будто я пробежал марафон с цепями на ногах». «Десять лет назад это был бы просто скучный день». Он осторожно открыл дверь спальни, опасаясь разбудить Гунтрама, но обнаружил, что тот сидит в кровати, прислонившись к изголовью, и рисует в альбоме; рядом лежит старая коробка с деревянными карандашами. «С тех пор как он вернулся, первый раз вижу его рисующим. Пожалуйста, пусть это будет всего лишь посттравматическое стрессовое расстройство, как считают врач и Горан», — еще раз взмолился Конрад. Он наклонился над постелью и поцеловал Гунтрама в лоб. Тот улыбнулся, пальцем смешивая два оттенка. — Эй, только не думай, будто я не заметил, что ты загулял, — шутливо сказал Гунтрам, и Конрад немного шокированно взглянул на него, но быстро скрыл свое удивление. — Да, мы устроили знатную оргию в зале для переговоров. Вообрази: Фердинанд, Михаэль Делер, Адольф цу Лёвенштайн по видеоконференции вместе с девятью или десятью ассоциатами, тарелка засохших сэндвичей и я. — И никаких горячих секретарш поблизости? — Все горячие секретарши разошлись по домам в пять вечера. Михаэль был среди нас единственным, кто умеет обращаться с ксероксом, — ухмыльнулся Конрад. — Ты ужинал? — Кое-какими остатками от обеда, но я переживу. Ты сегодня выглядишь по-другому, котенок, — мягко добавил он. — Мне гораздо лучше. Ты был прав, Конрад. — Я всегда прав. Проблема в том, что люди не желают этого видеть, — с напускной серьезностью сказал он, и Гунтрам искренне рассмеялся. — Скажем так, ты прав в девяноста двух процентах случаев, — с улыбкой заметил он и ласково поцеловал Конрада в губы. — Могу я получить это утверждение в письменном виде? — Чтобы ты мог вставить его в рамочку и повесить у себя в кабинете? — хихикнул Гунтрам. — Это очень хорошее место. Ты тоже иногда прав, Maus, — с притворным высокомерием заявил Конрад. — Думаю, что собираюсь дать тебе для кабинета что-нибудь получше. — Да? И что же это? — спросил Конрад и привстал, чтобы достать пижаму из-под подушки. Он переоделся, побросав одежду на стоящее у окна кресло. — Дитеру определенно приходится нелегко с таким «хозяином», как ты, — прокомментировал Гунтрам, переворачивая страницы большой папки и собирая в коробку карандаши, разбросанные по стеганому покрывалу из дамаскина. — После пятидесяти я могу себе позволить бросать одежду где попало, и никто мне и слова не скажет, — фыркнул Конрад, небрежно бросая брюки поверх мятого пиджака и жилета, но ботинки пнул к стене, чтобы Гунтрам не споткнулся о них ночью. — Ты их хорошо пересчитал? — спросил Конрад, показывая на коробку с карандашами. Он отвернул одеяло и скользнул под него. — Если один из них вопьется мне в спину, кинезиолог возьмет с меня столько, что сможет до конца своих дней жить в Антибе*. В ответ на этот жалобный протест Гунтрам засмеялся и снова поцеловал его; его сердце таяло от того, с какой охотой Конрад принимал ласку и тянулся за следующей. — Я размышлял о том, что подарить тебе на Рождество, — смущенно сказал он. — Не рановато? Скоро у нас будет мой день рождения. — В ноябре, — возразил Гунтрам. — Я хочу что-нибудь получше, чем галстук. — Я подумывал о книге, — очень серьезно сказал Гунтрам, и Конрад не удержался от гримасы. — А если серьезно, сегодня, когда я вернулся домой, я смотрел, как играют мальчики, и мне пришло в голову, что у нас нет портрета, где они втроем, — смущенно сказал ему Гунтрам. — Я сделал несколько зарисовок, и если бы ты взглянул на них… Конрад вырвал альбом у него из рук и принялся с какой-то свирепостью просматривать эскизы, не обращая внимания на комментарии Гунтрама. «Когда он научился этому? Он и прежде был хорош, но сейчас каждый штрих словно живет своей жизнью», — поразился Конрад, разглядывая отрывистые простые линии, которые говорили ему много больше, чем на самом деле было нарисовано на бумаге. — Это прекрасно. В каждом из мальчиков видишь его индивидуальность, — восхищенно прошептал Конрад. — Вот этот мне нравится больше всего, — сказал он, показывая на эскиз, где Клаус держал Курта, а Карл показывал ему книжку и что-то объяснял. — Выглядит почти как та картина, которую ты больше всего любил, — хихикнул Гунтрам. — Я — человек твердых убеждений, Maus, — гордо заявил Конрад. — Мне нравится этот, — повторил он и снова улыбнулся. — Может, я тогда уже мечтал об этой картине, глядя на ту, другую. Этот мир не так прост и ясен, как я всегда считал, — задумчиво проговорил он. — Я не совсем понимаю тебя, Конрад. — Не обращай внимания. Пожалуйста, напиши ее для меня по этому эскизу. Гунтрам поцеловал его. — Хорошо, буду считать, что получил заказ. Ты оказался прав насчет того, что мне надо было выйти из дому. Когда я вернулся, мне снова захотелось рисовать. Что бы ни случилось в будущем, оно произойдет независимо ни от чего. Я не могу прятаться всю оставшуюся жизнь. Конрад взглянул на него, чувствуя едкую вину. — Maus, я должен тебе кое-что сказать, не сердись на меня слишком сильно, — медленно проговорил он. — Я не хочу скрывать это от тебя, и ты имеешь право узнать. — Что ты сделал на этот раз? — Где твои таблетки? — Лежат на тумбочке, — сказал Гунтрам, с ужасом ожидая продолжения. — Но они мне больше не нужны. — Сегодня утром мне на мобильный телефон позвонил Репин, — сказал Конрад и посмотрел на Гунтрама, но лицо того оставалось холодным и бесстрастным, словно он был в шоке. — Ты в порядке? — Что он тебе сказал? — Поиздевался для начала, но я проигнорировал его. Он предложил перемирие. Репин не станет беспокоить тебя, пока я не охочусь за ним, — сказал Конрад. — Что насчет Курта? — Он оставил малыша тебе. Он его пока не хочет, — на лице Конрада не дрогнуло ни единого мускула. «Нет необходимости говорить ему больше. Это только сделает его жизнь несчастной — чего как раз и добивается Репин». — Я принял его предложение. — Что? Ты не должен заключать с ним сделки! Он нападет на тебя в ту самую минуту, как восстановит свои силы. — Возможно, но как ты сам сказал, не имеет смысла запирать тебя и мальчиков под замок до конца жизни. Горан согласен со мной. Это надо прекратить. — Он вернется. Разве ты не видишь, что он всегда на два шага впереди? — Репин был на два шага впереди нас, потому что нас разделили, и он этим воспользовался, Гунтрам. Я надеюсь, что этого никогда больше не случится. — Этого больше не случится, Конрад. Мы оба усвоили свои уроки, — прошептал Гунтрам. — Наверняка мы еще не раз поссоримся, но давай пообещаем друг другу, что будем всё обсуждать. Мы должны всегда выступать единым фронтом. — Как ты мне сказал, когда мы с тобой только познакомились. — Я был идиотом, что установил эти правила и не доверял твоему здравому суждению, — устало улыбнулся Конрад. — Я был идиотом, что мало верил тебе. — Репин — как лиса в старой басне про виноград. Помнишь эту историю? Она не могла его достать и… — …заявила, что неспелые ягоды недостаточно хороши для ее изысканного вкуса, — закончил Гунтрам и обнял Конрада. — Он сказал, что устал от тебя. — Да, он много раз говорил мне то же самое. — Мы с ним знаем друг друга больше двадцати лет. Репин умеет выбирать поля сражений. Просто сейчас твоя ценность для него не перевешивает потенциальных проблем. Он всего лишь ищет элегантный способ отступить. — Конрад, ты не должен верить ему, — слабо запротестовал Гунтрам, но решил следовать тактике Конрада. — Ему я не верю. Я верю в его гедонизм — это главная движущая сила всех его поступков. Ты просто стал для него слишком обременительной прихотью, Maus, — сказал Конрад и подвинулся к Гунтраму, чтобы обнять его. — Он любил тебя на свой эгоистичный лад. — Мне очень повезло, что у меня есть ты, — прошептал Гунтрам, целуя его руки. — Бог благословил меня в тот день, когда послал тебя ко мне в одном из твоих приступов упрямства, — тихо ответил Конрад и с любовью взглянул на Гунтрама. — Если Репин намерен устроить нам проблемы, он их устроит, независимо от того, хотим мы этого или нет. На данный момент нет ничего, что я мог бы сделать, и мне противна вся эта ситуация, но я ничего не могу предпринять, не подвергнув риску тебя и детей. — Ты прав, Конрад, — признал Гунтрам и поцеловал его в подтверждение своих слов. — Я надоел Константину, и я до сих пор удивляюсь, почему все еще не надоел тебе, — печально добавил он. — Потому что я люблю тебя, и я знаю, что ты поправишься. Бог испытывал нас, и мы прошли его испытания, — сказал он, прижимаясь к Гунтраму со спины и снова целуя. — Ты не представляешь, как мне не хватало таких вот объятий, — довольно вздохнул Конрад. — Я скучал по тому, как, возвращаясь домой, находил там тебя, и ты обнимал меня, как сейчас. — Я забыл, как хорошо служить тебе игрушечным медвежонком, чтобы ты мог спать со мной в обнимку, — отвечал Гунтрам, устраиваясь поудобнее, чтобы было легче гладить сильные руки, покоящиеся у него на талии, и прижимать ладонь к груди. — Сегодня меня навестили несколько наших ассоциатов, Maus. Они хотят как можно скорее скинуть Георга и вернуть мне титул Гроссмейстера, — решился сказать Конрад, когда дыхание Гунтрама сделалось размеренным. — Они предложили мне необходимые голоса, чтобы сместить его на рождественском собрании. Пришлось их выслушать. — Что ты им ответил? — взволнованно спросил Гунтрам. — Что через неделю я собираюсь в отпуск, и они получат ответ после моего возвращения, в сентябре, — сказал он, продлив свои каникулы на целый месяц по сравнению с первоначальным планом. — Я всё больше склоняюсь к тому, чтобы поддержать их переворот, но хочу вынудить их назначить Горана временным гроссмейстером. Я хочу больше времени проводить с тобой. У нас есть так много того, ради чего стоит жить, а если я вернусь к своим обязанностям, мы снова окажемся в подвешенном состоянии. Проблема в том, захочет ли Горан эту работу. Он уже видел, что это за дерьмо. — Горан — прекрасный стратег и знаток человеческих душ, — тихо сказал Гунтрам. — Но он ничего не понимает в финансах. — Мне это прекрасно известно. Я останусь в Совете и буду ему помогать. Это неписаное правило, что у руля всегда должны стоять Линторффы, не имеет смысла. Я прозондировал почву у Альберта, и он тоже считает, что это слишком тяжелое бремя для Армина. И уж тем более я не желаю взваливать его на наших мальчиков. Если они захотят, то смогут побороться за это место. — А не скажут люди, что это твой очередной маневр, Конрад? Что Горан — всего лишь твоя марионетка, и не станут подчиняться его приказам? — Горан — моя марионетка?! — сухо хохотнул Конрад. — Он делает только то, что ему нравится, и когда я протестую, он говорит: «Я не вижу здесь вашего кузена Георга». Когда Георг приказывает ему что-нибудь, Горан заявляет: «Я должен разделить ответственность с членами Совета. Это слишком важное решение, чтобы я один его исполнял». Стоит погладить его против шерсти, и он практически посылает тебя куда подальше и идет пить пиво со своими «друганами-комтурами», — пожаловался Конрад. — Как ты сказал? «Друганами-комтурами»?! — Они теперь приятели. Своим последним убойным разгулом он заслужил их неувядаемое обожание. Новый испанский комтур рассказывает истории о перфомансе Горана в Буэнос-Айресе. — Перфомансе в Буэнос-Айресе? — недоуменно переспросил Гунтрам. — В полиции, конечно, — солгал Конрад, готовый откусить себе язык за неосторожность. — Горан надавил и заставил их работать. — Ясно, — сказал Гунтрам, он тоже предпочел замять вопрос. «Горан — порядочный человек, и его жестокость всегда оправдана. С такими людьми, как Константин, нельзя иметь дело с четками в руках. У меня нет права осуждать Горана после всего того, что он для меня сделал". — Он идеально подходит на это место. Если Горан согласится на несколько лет стать гроссмейстером, дела наладятся. У Горана нет прямых наследников, и он назначит преемником одного из Линторффов — например, возмужавшего Армина, который, кстати, женат на его крестнице. Иногда я думаю, не спланировал ли он всё это заранее. Если он решит остаться на посту дольше, мы рискуем, что он предпочтет Армину нашего Курта: он прямо-таки обожает этого малыша, — Конрад рассмеялся. — Видел бы ты его с твоим сыном сегодня в Кёнигсхалле! Он представлял его всем чуть ли не как следующего кайзера**, — немного обеспокоенно сказал Конрад, но отмахнулся от этой мысли. — А как же наши традиции? Линторффы были у власти со дня основания Ордена. — Орден изменился. Это уже не та организация, которой управлял мой отец. Сейчас нам нужен военный лидер, а кровное родство и аристократия, честно говоря, устаревшие концепции. Я пережиток прошлого, и если я стану и дальше навязывать свои суждения, то, боюсь, через два поколения мы будем обречены — наш Орден падет, и чей род стоит у руля, будет уже не важно. — Ты действительно хочешь всё так радикально изменить? — Есть ли действительно какая-то разница между мною и Гораном? Сто лет назад его люди были необразованны и никто из них и не мечтал заседать в Совете. Сегодня Горан способен прочитать мне лекцию по стратегии и международной политике, Гунтрам. Мир изменился, а мы — нет. Правда в том, котенок, что я старею и, честно говоря, я не думаю, что буду хорошо делать свою работу, если вернусь. Я могу давать Горану советы по экономической части, но я понял, что уже несколько раз не смог правильно оценить общую картину событий. Репин выиграл у меня, потому что я был слишком самоуверен и ослеплен своей «исключительностью». Это крайне безответственно с моей стороны считать, что я хороший лидер. Да, я был хорошим лидером раньше, но сейчас уже нет. Моя ответственность перед Орденом заключается в том, чтобы делать как лучше для Ордена, даже если это нарушает мои собственные интересы. У Горана твердые убеждения, и он хорошо сработался с Михаэлем Делером. Михаэль мог бы стать отличным Summus Commendator, или же, возможно, Горан предпочтет видеть на этой позиции Адольфа цу Лёвенштайна. — Разве это не Фердинанд должен решать? — спросил Гунтрам, переваривая услышанное. — Он тоже устал и недоволен нашими ассоциатами. Сегодня, разговаривая с ними, он несколько раз терял терпение. Сен-Клод тоже возможный вариант. Михаэль практически чужак, и старые семьи могут быть недовольны его кандидатурой. А цу Лёвенштайн может придать «вечеринке необходимую изысканность», как говорит Горан обо мне у меня за спиной. — В твоем великолепном плане имеется брешь, Конрад. У тебя пока нет согласия Горана, — улыбнулся Гунтрам. — А вот это уже твоя работа, мой милый, — улыбнулся в ответ Конрад. — Горан стал другим человеком, с тех пор как у него появился крестник. Я не знаю, как это лучше сказать… Он стал уверенней в своих лидерских качествах. — Он видит в Курте второй шанс, искупление за брата. Мне сегодня пришлось спорить с ним, чтобы он вернул мне его. Они ходили в парк и пришли домой с мечом из поролона. Курт отправился спать с этим мечом и с медвежонком. — Горан определенно человек с ясными идеями, — фыркнул Конрад, выключая прикроватный свет и переворачиваясь, чтобы спать. — Конрад? — позвал его Гунтрам после долгой паузы. — М-м-м? — сонно пробормотал тот. — Сегодня я виделся с отцом, — тихо признался Гунтрам, беспокоясь, какой может быть реакция Конрада. — Мы тоже установили что-то вроде перемирия. Конрад сел на постели и быстро включил свет: — Когда? Где? — У Горана. Отец пришел к нему, чтобы пожаловаться на финансы «Линторфф Фаундейшн». Когда ты успел назначить его директором? — Несколько недель назад. Это было непросто, и Гертруда бешено сопротивлялась, но я пригрозил ей прекратить финансовую поддержку. Полагаю, он начал работать недели две назад, — невинно отвечал Конрад. — Хотя мне неприятно это признавать, но твой отец помогал нам как мог и поделился информацией о наших врагах и заблудших овечках из Ордена. Без тех материалов, которые он мне дал, я бы никогда не смог навязать кандидатуру Горана ассоциатам. Я не буду говорить тебе ничего по поводу твоих с ним взаимоотношений, но не рассматривай мое личное мнение о Лакруа как сдерживающий фактор для твоего решения. — С тех пор как Константин рассказал мне правду о нем, я думал, что убью его на месте, но когда я его увидел с Конрадом на руках, я словно перенесся в то время, когда мне было шесть лет. Я знаю, он любит манипулировать, и у него всегда есть какая-нибудь задняя мысль на уме, но я просто не смог бы врезать ему, хотя он того заслуживает. Я скучал по нему всю свою жизнь. Отдал бы всё, чтобы вернуть его, когда был ребенком. Даже сейчас он мне нужен. Думаешь, я ненормальный? — Гунтрам, это только ваше с ним дело. Кровь есть кровь, — мягко сказал Конрад. — Ты и я очень разные. Может быть, он нужен тебе, чтобы рана в твоей душе затянулась. В известном смысле мы с ним оба ответственны за нее. — Горан считает, что я должен снова впустить его в свою жизнь. Мы не можем сказать правду, поскольку это может повредить твоей репутации, но я должен предоставить маленькому Курту возможность расти рядом со своим дедом. — Уже не говоря о том, что ему грозит тюремный срок, если правда выйдет наружу, — сухо добавил Конрад. — Да, это тоже, — глубоко задумавшись, пробормотал Гунтрам. — Мишель Лакруа практически руководитель моего благотворительного фонда. Поэтому не будет ничего странного в том, что он иногда станет навещать тебя в этом доме, — после долгих раздумий сказал Конрад. — Только прошу предупреждать меня о его визитах за сорок восемь часов. Мне тоже нужно некоторое время, чтобы настроиться. Гунтрам наклонился над ним и благодарно поцеловал. — Papa говорил со мной и Гораном о фонде. Он хочет обвинить Гертруду в растрате, и я боюсь, что это может закончиться для нее тюрьмой. Всё подтверждено документально. Горан притормозил его, пока сам не переговорит с тобой. У отца есть кое-что и для тебя. — Он смог насобирать компромат на Гертруду всего за две недели? Да Фердинанд расцелует его, когда увидит! — восхищенно проговорил Конрад, прижимая Гунтрама к себе. — Гертруда — твоя кузина, Конрад. — Она перестала быть мне родней в тот день, когда посмела навредить тебе, Гунтрам. Скажи своему отцу, пусть продолжает, — сухо сказал Конрад, и Гунтрам вздрогнул. — Это было в условиях приема твоего отца на работу. Президентом фонда должна снова стать тетя Элизабетта и, когда придет время, передать должность тебе или тому, кого сама выберет. — Мы с papa долго говорили. Он очень жалеет о том, что произошло. Он клянется оставить тебя в покое, но я не знаю, должен ли ему верить. Что, если я ошибаюсь и снова произойдет что-нибудь ужасное? — Котенок, твой отец и я на разных сторонах. В настоящее время для нас выгоднее сотрудничать, но мы никогда не станем друзьями. Клянусь, что не буду трогать его, пока он не сует нос в нашу частную жизнь. — Мне его действительно не хватало все эти годы. Когда мы с тобой были в ссоре и я не знал, что Лакруа — это он, мне приносили облегчение разговоры с ним. Неплохо иметь еще одного друга вроде Алексея или Горана. — Гунтрам, я не запрещаю тебе с ним общаться, но не позволяй ему вмешиваться в наш брак. — Кстати, мой отец несколько раз пожаловался на то, что ты не женился на мне, — фыркнул Гунтрам. — Он сказал, что в наше время это можно сделать в Испании, Голландии и где-то еще, если не хочешь уезжать из Европы. Он что, считает меня «девой в беде»***, вынужденной жить с тобой в грехе?! — со смешком прокомментировал он, покачав головой и удивляясь тому, что «Jerôme le Rouge» (Жером Красный, т.е. коммунист. — Прим. пер.), как называли его в его собственной семье, оказался столь консервативен в отношении связи своего сына. «Я могу быть геем, но я должен получить кусок бумаги с печатью, чтобы всё выглядело пристойно». Конрад долго обдумывал эти слова, и его затянувшееся молчание заставляло Гунтрама всё больше и больше нервничать; он испугался, что слишком много сказал и перегнул палку. «Всё-таки у Мишеля пока испытательный срок». — Если бы кто-нибудь приблизился к моему ребенку с чем-то меньшим, чем серьезные намерения, я бы пристрелил его на месте. Мне ненавистно это признавать, но твой отец прав, котенок. — Что? — Мне пятьдесят пять лет, и я вдовец. Тебе почти тридцать, и ты свободен. У нас трое детей и достаточно средств, чтобы их содержать. Насчет Испании я не уверен, но я мог бы жить с голландским свидетельством о браке. — Ты с ума сошел? — Нет, я никогда не был столь вменяем, как сейчас, котенок. Я больше не гроссмейстер, и мне не надо заботиться о чужом мнении. На самом деле, мне надоело, что люди говорят мне, как я должен поступать. Гунтрам Филипп Альфонс де Лиль Гуттенберг-Заксен, готов ли ты сбежать в маленькую голландскую деревушку и жениться на мне этим летом — и черт с ними, с последствиями? — очень серьезно спросил он. Гунтрам смотрел на него, разинув рот, пытаясь понять, не шутка ли это, но не увидел ничего похожего в глазах Конрада — только отчаянную надежду и растущий страх оттого, что он не спешит с ответом. «Я никогда не должен забывать, как сильно мы друг другу нужны». — Да, Конрад Мария Ульрих фон Линторфф Заксен Лёвенштайн, я готов, — едва закончил он, как губы Конрада прижались к его губам в поцелуе, полном радости и любви. Конец 16 ноября 2011 года НО ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ :) Примечания переводчика *Антиб — курортный город на Лазурном берегу Франции. ** Кайзер — титул германского монарха. *** Дева/Дама в беде — архетипический образ в литературе, обычно молодая привлекательная женщина, ожидающая героя, который спасет ее из лап злобного монстра.