Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 24 февраля 2014 года У нас с Конрадом состоялся «дружеский спор» — так он их называет. Причина? Лыжная неделя. Здесь, в Европе, любой человек просто обязан «весело» провести лыжную неделю. Почему? Я не знаю, но люди здесь обожают кувыркаться на снежных склонах, платят за это удовольствие кучу денег и потом выкладывают свои самые нелепые фотографии в «Фейсбуке». Поэтому в каком-то смысле я даже рад, что отец увез меня в Буэнос-Айрес и никогда не считал, что для счастливого существования я непременно должен каждую зиму кататься на лыжах. Школа организовала свою ежегодную лыжную неделю в начале января, и это первый год, когда Клаусу и Карлу разрешено в ней участвовать. Им уже почти девять лет, и я решил, что это хорошая идея, — отправить наших мальчишек туда, где еще больше снега. Я записал их на поездку, но Карл Мария подхватил воспаление легких, а через два дня заболел и его брат. Разумеется, я отправил Курта к моему отцу. Одна мысль, что его маленький мальчик может заболеть, заставила Конрада согласиться на это, иначе Курту никогда не позволили бы перешагнуть порог дома Мишеля. — Почему бы тебе не отправить его к Горану? Твоя мастерская этажом выше его квартиры. Ты мог бы присматривать за ним днем. — Потому что Горан не хочет так часто играть в дочки-матери, — сказал я. — Сейчас у него с его подругой романтический период и, честно говоря, я не думаю, что вопли Курта посреди ночи добавят им романтики. — Увы, это тоже обязанность крестного, — настаивал Конрад. — Ты не посмеешь сказать ему это в лицо. Кроме того, я не хотел бы испортить его отношения с Мари. Она такая милая. — Ну, еще раз это повтори, — проворчал он. — Ты сердишься, потому что твоя кандидатка сошла с дистанции, а Горан сам нашел себе жену. — Он ее нашел, потому что мы все подталкивали его в правильном направлении. И пошло, и поехало… Я припомнил восемь или девять «кандидаток в жены», живших в моей квартире, которых пришлось терпеть, он сказал, что Горану нужны дети, я сказал ему, что лучше не вмешиваться и что он больше не Гроссмейстер; он заявил, что я — самый невнимательный человек на свете (хороший выживательный навык) и я мог бы заметить, что «Горан замутил с кондитершей», и спасти его от эпической ссоры с Гораном из-за вмешательства в его жизнь… и т. д. и т. п., и я решил сообщить ему, что мой отец предложил приглядеть за Куртом, пока мальчики выздоравливают. К счастью, Файруза, экономка отца, всё время дома и сможет нормально кормить Курта — отец не в состоянии сварить и сосиски так, чтобы не пришлось вызывать пожарных. — Исключено, — таков был дипломатичный ответ Конрада. — Если ты так беспокоишься из-за обычного вируса, поживи с ним у тети Элизабетты. Или поезжайте в Лондон. — Я не могу оставить мальчишек одних. А мой отец хочет побыть с Куртом, он его единственный внук. У меня не было дедушки, а мне хотелось бы иметь кого-нибудь, кто бы меня немного баловал. — Это вряд ли, — пробормотал Конрад, и я разозлился. — Что? — спросил он, встретив мой выразительный взгляд. — Виконт не стал бы тебя баловать. — Этого мы никогда уже не узнаем, не так ли? — с вызовом сказал я, и он устало вздохнул. — Хорошо, отправь Курта к своему отцу. Только следи за тем, чтобы ему не давали слишком много фалафеля. Я вздохнул, но ничего не сказал. Один раз Курт заболел после того, как мы обедали у отца, но это потому что он съел целую коробку индийских сладостей. Такое количество нуги убьет кого угодно, независимо от ее происхождения. Но это был еще не «дружеский спор» по поводу лыжной недели — тот состоялся позже. После двух недель постельного режима (я и сам чего-то подхватил) мальчишки снова были на ногах и жаждали ехать кататься на лыжах. Но, увы, их класс уже вернулся из поездки и теперь нужно было ждать до следующего сезона — целый год. Мне стало их очень жалко, потому что они так радовались поездке с классом, без родителей и на свободе. Я подумал взять их кататься в Мюррен, где нет машин, — да, я волнуюсь, когда они трое бесконтрольно перемещаются, — или в Сен-Мориц, или даже в Гштад, но проклятый доктор запретил мне ехать. «Вы не в том состоянии, чтобы кататься на лыжах, Гунтрам», — отрезал он. Какой толк от дефибриллятора, если всё равно приходится сидеть дома? Я попытался надавить на него, но безрезультатно — ван Хорн уперся, как осел: я должен сидеть дома, в тепле, рисовать, читать или смотреть Олимпийские игры в Сочи — это для меня единственный способ увидеть горнолыжную трассу. В общем-то, я и не собирался учить их лично. У Клауса и Карла от разочарования вытянулись лица, и я пошел к Фридриху за советом. Он посоветовал уговорить Конрада съездить с ними на выходные в одно место рядом с Цюрихом — когда тот был ребенком, он проводил каникулы в Сен-Морице с Альбертом и Фердинандом, и это было нелегкое время для него. Но Конрад хорошо умеет кататься на лыжах. Больше ничего Фридрих объяснять не захотел. Тем временем отец купил билеты на представление Урмеля в Аугсбурге. Курт, как и его братья в свое время, любит этих марионеток, и его немецкий заметно улучшился с тех пор, как он их смотрит. Мишель пригласил и Клауса с Карлом, но они отклонили предложение, заявив, что «Урмель — это для малышей». Какой позор быть замеченным в компании с куклами! Мишель был немного разочарован, но ничего не сказал. Понимаю, что ему хочется больше времени проводить с Куртом. Он любит малыша и ведет себя с ним в точности как со мной в детстве. Ведь это последний шанс для него пообщаться с маленьким ребенком. За эти месяцы я понял, как тяжело ему было оставить меня. Да, я сильно пострадал от его лжи, но я не мыслю своей жизни без моих мальчиков. Он никогда не говорит о том времени, когда мы с ним были порознь, но уверен, что это было очень тяжело для него. Я подумал, как сделать так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. Мы с Мишелем и Куртом могли бы поехать в Аугсбург смотреть марионеток, а Конрад, Клаус и Карл — отправиться кататься на лыжах. Зная, что Конрад станет ворчать из-за того, что его бросили «одного» с мальчишками (пять телохранителей плюс Фридрих — не в счет), я уговорил Эберхарда составить им компанию. Как обычно, я прибег к помощи Жан-Жака. Чтобы нам поехать в Аугсбург, а им — на лыжи, нужен руладен в меню. — Что это? Сегодня не пятница, — раздраженно сказал Конрад, и, клянусь, Дитер чуть не вздохнул, приготовившись унести рулет. — Нет, оставь, — быстро сказал ему Конрад. — Это твое любимое блюдо. В пятницу мы приглашены на ужин к Фердинанду, помнишь? — я изобразил дурачка. В это время Дитеру и Маркусу пришла в голову отличная идея оставить блюдо и сбежать, закрыв за собой дверь. Столовая как-то вдруг стала казаться меньше. Конрад молча начал есть, я последовал его примеру. Наполовину закончив, он сказал: — Ладно, послушаем, что у тебя. — В следующие выходные я хочу поехать с отцом в Аугсбург. У нас билеты в театр марионеток. Мы улетим в пятницу вечером в Мюнхен и остановимся в отеле в Аугсбурге. — Типично для него, — хмыкнул Конрад. — Прости, что? — Он вбивает клин между мальчиками. Почему он не пригласил моих сыновей? Он их ненавидит. — Он пригласил их, но они отказались ехать. Куклы — это для малышей, вот что они сказали. — Я не верю. Они любят… льва и Джима Кнопфа. — Нет, это ты любишь льва и Джима Кнопфа. А им нравились Урмель и Blechbüchsenarmee («Оловянная армия». — Прим. пер.), — заметил я. — Клаус и Карл выросли из марионеток. Скоро нас навестит Покемон. Конрад расстроенно посмотрел на меня. — Когда это успело случиться? Что?! Когда нашим близнецам успело исполниться восемь? Когда они начали вместо нас слушать своих друзей? Когда они осознали, что эти самые друзья круче нас? Когда Покемон стал интереснее аугсбургских марионеток? Я не знал, что ответить. — Ты мог бы взять их кататься на лыжах, — невинно предложил я. — Они очень переживают, что пропустили школьную поездку. — Я занят и устал, — не совсем уверенно сказал Конрад. Умоляющий вид всегда с ним срабатывает. — Если ехать, то всей семьей, — заявил он, слегка поерзав на стуле. — Я тоже подумал об этом и спросил у доктора, но он мне не разрешил. Сказал смотреть Олимпиаду по телевизору. — Гунтрам, нет. — Конрад, так нельзя. — Ты и Курт одни с Мишелем Лакруа? Никогда. У этого человека всегда что-то на уме. — Конрад, он смирился с нашим браком. Не затевай снова с ним ссору. — Вообще-то, наш брак был его идеей, — парировал Конрад. — Это он доканывал тебя, что твое положение двусмысленно. Я лишь исполнил свои обязательства по отношению к тебе. — Ты не предупредил его, что мы женимся. — Я пригласил его. Сразу после Фридриха. — Ты сказал ему, что хочешь посмотреть документы. Для него было потрясением обнаружить, что ты хочешь жениться на мне и усыновить Курта. — Если ему что-то не нравится, он может идти на все четыре стороны. Я ему не навязываюсь, — рявкнул Конрад, и я понял, что мы катимся по склону… на сноуборде. — Любимый, я действительно хотел бы поехать с ним на выходные. С тех пор как мы зарыли топор войны, я чувствую себя в сто раз лучше. Он работает на тебя и облегчает жизнь Горану на посту Гроссмейстера. Без него и его информации ты бы никогда не достиг своей цели. Когда мы уедем, ты сможешь взять мальчишек в Сен-Мориц и хорошо провести с ними время. Они практически не видели тебя с летних каникул. — У меня много работы, и я ненавижу лыжи. — Вот как? — За десять лет, что мы живем вместе, сколько раз ты видел меня на горнолыжном курорте? — Ни разу. Я всегда думал, что он не катается из-за моей болезни. — Вот именно. Это должно было навести тебя на размышления. Я ненавижу лыжи не меньше лодок. Кроме того, моя спина этого не переживет. Мне уже пятьдесят шесть. — Эберхард наймет для мальчиков инструктора. Он согласился поехать с вами. — Эберхард Гуттенберг-Заксен? — Да. Мой кузен. Конрад сделался похож на вулкан, который вот-вот начнет извергаться. — Тот день, когда твой кузен перешагнул наш порог в обратном направлении, стал одним из счастливейших в моей жизни. Он целыми днями болтает! Он учитель! — Мальчики его очень любят, и в следующие выходные он свободен. — О, я понимаю: его приятелю-юристу срочно понадобилось от него отдохнуть. — Педро Антонио Ланюс едет в Нью-Йорк по твоим делам, — заметил я. — Еще хуже — я должен караулить Эберхарда, чтобы он не попал в неприятности в отсутствие Ланюса. — Конрад, если я уеду, ты останешься с мальчишками один на все выходные. А так тебе будет обеспечена помощь Эберхарда. Возможно, ты даже сможешь поработать, пока они катаются. — Хорошо! Я поеду в Клостерс. Это рядом. — Сен-Мориц тоже рядом, — сказал я. — Их одноклассники ездили туда. — Гунтрам, любовь моя, ты не представляешь, насколько там интенсивная светская жизнь. Тебе не понравится, если я туда поеду, — сладко сказал он. — Ладно, Клостерс тоже неплохо. Фридрих хочет знать, понадобится ли он тебе там. — Нет, спасибо, — сказал он и положил себе еще одну порцию. Я подумал, что всё улажено. — Касательно твоей поездки с Лакруа. Где вы остановитесь? Каковы ваши планы? — Мы летим в пятницу в Мюнхен и оттуда едем в Аугсбург. В субботу мы идем в театр и гулять по городу. Улетаем в воскресенье утром и будем здесь в четыре или в пять вечера. — Каким самолетом ты полетишь? — Полагаю, что «Люфтганзой». — И кого ты планируешь взять с собой? — Никого. Если тебя беспокоит охрана, с нами будут люди моего отца. Табо и кто-то еще, кажется. — Очень хорошо. Ты берешь мой Dassault и летишь в пятницу. С тобой будут Мирко Брегович, ребята, которых он выберет, а также Биргитт. — Конрад, Мишель не сядет ни в один из твоих самолетов. — Мой младший и самый уязвимый ребенок не полетит общим рейсом. — Конрад, это уж слишком. «Люфтганза» — хорошая компания. — Курт — мой ребенок. Нет. Если ты хочешь взять его в Германию, хорошо, но только с моими людьми и на моем самолете. — Он и раньше бывал в общественном транспорте, — возразил я. — Или так, или никак, — сладко сказал Конрад. — О, да ты теперь у нас поэт. — Я тренируюсь — ведь мне придется провести целые выходные с твоим кузеном. Я ошибаюсь, или у нас на десерт есть тот красный фруктовый сорбет с горячим шоколадом? — невозмутимо поинтересовался Конрад. Да, у нас он был. Я согласился на все его условия. Что еще я мог сделать? Вот что он называет «дружеским спором». 9 марта 2014 года, воскресенье Я падаю с ног от усталости. Приходится это признать. У моего отца больше энергии, чем у меня, а Курт — вообще Кролик Энерджайзер в человеческом обличье. В пятницу в обед объявился Эберхард со словами: «Если мне придется терпеть этого твоего сварливого мужа, я должен хорошо питаться». Мы ели в малой столовой и долго говорили о книге, которую он планирует написать. — Я почти на мели, а мы хотим пожениться, — сказал он мне. — Нам с тобой надо сделать книгу и заработать кучу денег. Я уверен, что Педро хорошо зарабатывает в банке, кроме того, у него есть собственные средства, и немалые. Он способен оплатить свадьбу. Должно быть, дело в чем-то еще. — Если мы всё же договоримся насчет страны, мы будем платить пополам, — сказал мне Эберхард. Неужели у меня все на лице написано? — Учительское ремесло не слишком прибыльно, знаешь ли. Хватает на то, чтобы оплачивать счета, и только. В Цюрихе бешеные цены. Я познакомился с Педро в двухтысячном году. Еще с тех пор он мечтал вступить в брак на своей асьенде. Проблема в том, что 1) закон об однополых браках в Аргентине был одобрен перонистской партией, которую Педро ненавидит на генетическом уровне; 2) вышеупомянутая асьенда была продана в 2010 году, думаю, как раз перед тем, как Педро переехал в Швейцарию; 3) он никогда больше не хочет ступать на аргентинскую землю. Конрад сказал, что Педро рисковал своей шеей, а Федерико говорил, что Педро потратил всё свое влияние, пытаясь найти меня. Как он и мой кузен живут вместе, для меня загадка. Еще непонятно, что означает «всё это устроил Горан», слышанное мною от нескольких людей. Эберхард хочет жениться в Испании, но Педро не нравится эта страна. Он предпочел бы Швецию или Голландию. Даже Францию, но Эберхард хмурится всякий раз, когда Педро ее упоминает. Я чувствую себя обязанным им обоим, поэтому согласился посмотреть, что Эберхард уже успел написать, чтобы начать работать. Я боюсь рисовать «публично», а книга не привлечет внимания коллекционеров. Когда издаешь книгу, беспокоиться приходится лишь о том, ехать в промотур или нет. Представители Российской Федерации несколько раз обращались ко мне, но я отказывался разговаривать. Я не могу и не хочу. Юристы подготовили письменное заявление от моего имени и направили его в посольство. Я счастлив, что русские не имеют никаких претензий ко мне по поводу Курта, и если и были какие-то, то я о них не знаю. Я не хочу иметь ничего общего с Константином. Русские власти хотели вернуть мне картины, написанные в Ханты-Мансийске, но мне они не нужны. Думаю, они будут пылиться где-нибудь, пока не пройдет десять лет и властям можно будет их продать и получить деньги. Меня это не интересует, и я на том стою. Единственное, что меня волнует, — что мое отцовство может быть оспорено, но в данном случае это маловероятно. Константин сделал всё основательно и по закону, и Курт на сто процентов наш. *** Вернемся к пятнице. Мы пообедали; Эберхард принес с собой предварительные наброски (какая неожиданность!). Я пообещал взглянуть и вернуть их недели через две. Когда Эберхард хочет, он может быть очень настырным. Я начинаю отчасти понимать жалобы Конрада. В три, с лицом человека, идущего на эшафот, прибыл Конрад в своем обычном пафосном стиле: машины, охрана и слуги, выстроившиеся у входа, чтобы встретить его. Мы с Эберхардом тоже вышли поздороваться. — Эй, ты, — поприветствовал Эберхард всемогущего герцога фон Витштока на глазах у всех его людей. Клянусь, кузен сделал это нарочно, чтобы насладиться тем, как гавкнул Конрад в ответ. Думаю, Конраду пришлось мысленно повторять недавно найденную мантру: «Он — родственник Гунтрама, он — родственник Гунтрама». Как я вообще мог предположить, что между ними что-то может быть?! Это невозможно. — Извините, мне нужно собираться, — Конрад прервал веселый рассказ Эберхарда о его школьных днях и убежал. Обманщик! Твои чемоданы собраны с утра, как и наши. Милан привез мальчишек из школы, и я предположил, что это была тяжелая для него поездка. Клаус и Карл едва не свернули себе шеи, выпрыгнув из машины еще до того, как она остановилась. Я обругал их, но они и ухом не повели — ринулись в детскую, чтобы проверить, всё ли упаковано, что им понадобится. Это чудо, что никто из слуг не пострадал, когда они неслись по дому. — Справишься? — спросил я Эберхарда. Он пожал плечами: — Видал я и похуже. Один с двадцатью четырьмя в Австрии. Не волнуйся, Гунтрам. Сегодня вечером мы сделаем домашние задания, и завтра они смогут попытать удачи на лыжах. Инструктор займется ими утром и во второй половине дня. Мы вернемся вечером в воскресенье. — У меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность. — Старший тоже берет с собой домашнее задание? — с усмешкой спросил Эберхард. — Да, берет. Даже ноутбук. — Я и его должен караулить на трассе? — Нет, думаю, он способен найти удобное кафе рядом со спуском. Лыжи — не самый любимый у него вид спорта. — Неудивительно. Его кузены вели себя отвратительно, — невозмутимо сказал Эберхард. — Что? — удивленно переспросил я. — Долгая история. Я не знаю всех подробностей, спроси у Фридриха. — Обязательно спрошу. Я увидел, что у входа остановилась машина Мишеля. Шофер открыл ему дверь, но отец даже не подумал выйти и пройти в дом. — Ну вот, моя машина приехала, — сказал я Эберхарду. — Пойду за Куртом. — Мы пожали друг другу руки. — Еще раз большое спасибо. — Для чего еще нужны троюродные братья? — хихикнул он. — Я прослежу, чтобы старший вернулся целым и невредимым. Он подмигнул мне, и я понял, что в эти выходные Конраду придется нелегко. — Было бы неплохо. У меня почти не осталось времени поцеловать мальчишек на прощанье, потому что они чуть не задавили меня в коридоре, спеша сесть в машину. Никто и не собирается бросать вас здесь, ребята. — Не обижайте отца, — сказал я им. Я знаю, что у Эберхарда с ними проблем не будет. Он умеет держать их подальше от неприятностей. — Гунтрам, ты не знаешь, что теряешь, — сказал Клаус и поцеловал меня. — Ты уверен, что хочешь ехать с Куртом? Он занимается только детской ерундой, — сообщил мне Карл на случай, если я вдруг не знаю. — Он ведет себя сообразно своему возрасту. Ему всего три года, — ответил я и поцеловал его. — Смотрите, чтобы папа не работал слишком много. — Без тебя будет совсем не то, — заныл Клаус. — Доктор сказал нет. В следующие выходные мы все пойдем в кино, или в музей науки… или куда захотите. Судя по их лицам, музей науки — это уже не так круто, как было раньше. — Ну ладно, тогда до воскресенья, — сказал Клаус. — Эберхард взял ваше домашнее задание, — объявил я им, и они застонали. — Нет домашки — нет лыж. Только так, молодые люди. Конечно, они не были в восторге от этого условия. Через окно я увидел, как они побежали через двор к Эберхарду, болтавшему с Мишелем, которого он, как и все, считал моим крестным отцом. Не было смысла рассказывать ему, кто Мишель на самом деле — как и остальным Гуттенберг-Заксенам. Жером де Лиль для них мертв, и, скорее всего, у старого Удо случился бы сердечный приступ, узнай он, что один из его племянников до сих пор жив. Мишель поздоровался с мальчишками, и на этом всё. Он вернулся к своей машине, а они запрыгали вокруг Эберхарда. Отец предпочитает держаться от них на расстоянии, хотя его отношение к ним за эти несколько месяцев смягчилось. Кто знает, возможно, однажды он примет приглашение на их день рождения, просто ради своего внука. Клаус и Карл о нем особо не задумываются. Он — мой крестный, и им этого достаточно. Они просто игнорируют его, а он — их. Они сказали мне, что я мог бы найти себе крестного получше — вроде их крестных, Фердинанда и Альберта; этот не такой крутой. Я вошел в детскую, там был Конрад, уже в будничной одежде, он сидел на полу с Куртом на коленях и показывал ему, как управлять марионеткой — львом, которого они оба очень любят. — А где флуоресцирующий лыжный жилет и головная повязка? — пошутил я, садясь рядом с ним. — Надежно спрятаны с восьмидесятых, — ответил он. — Я убью твоего кузена, если он сфотографирует меня и выложит фото в своем «Фейсбуке», «Твиттере», «Инстаграме», Weibo или в каком-нибудь другом профиле в Сети, который у него есть или когда-либо будет. Не думаю, что он шутил — это прозвучало вполне серьезно. — Смотри, папа! — сказал мне Курт, показывая веревочки марионетки. — Нити. Я могу двигать львом! Я непонимающе посмотрел на него, и Конрад внес ясность: — Он привык думать, что лев живой, но сейчас он выяснил, что может управлять им по своему желанию, а лев будет делать всё, что он хочет. Курт боялся, что лев не станет обращать на него внимания. Иногда логику моего малыша трудно понять. Сейчас он, полностью поглощенный, смотрел, как Конрад тянет за веревочки. — Разве не стоило прежде узнать мое мнение? — спросил я, потому что это я тот придурок, который везет Курта смотреть на марионеток. — Монике пришлось поработать внеурочно? — Достать льва было нелегко, но теперь у вас есть с чем ехать. Тебе он нравится, Курт? Отец и Конрад ведут себя как разводящиеся супруги! — Мишель уже приехал. Думаю, нам пора отправляться в аэропорт, а вам — в Клостерс, — мягко сказал я, заметив, как крепко Конрад держит Курта. — К чему такая спешка? У тебя вылет через три часа. — Я не хочу заставлять его ждать, — возразил я еще мягче, чем до этого. — А тебе предстоит долгая поездка. — В следующем году ты поедешь с нами, Курт, — сказал он малышу и поцеловал, отчего тот засмеялся. — Я возьму для тебя санки, пока твои братья катаются на лыжах. — Папа! — крикнул Курт и повис у Конрада на шее. — У тебя достаточно теплой одежды для него? — Биргитт следит за этим. — Никакой иностранной еды, Гунтрам. — Только немецкая еда, утвержденная Биргитт, — заверил я его. — Брегович будет с вами постоянно. Он берет с собой еще двух телохранителей. Курт должен ездить с ними. Не в машине твоего… крестного. — Хорошо, — вздохнул я. Если у моего любимого очередной приступ паранойи, ничего не поделаешь. — Отель, который он выбрал, нормальный. Его уже проверили. — Льва тоже? — не удержался я. — Это мой ребенок, Гунтрам, — сказал на это Конрад. — Да, извини. — Ты требуешь большой жертвы с моей стороны. Я мог бы остаться здесь и провести выходные с Куртом. На самом деле, я бы очень хотел побыть с ним. Но вместо этого в меня будут бросать снежки и сталкивать со склона. — В следующие выходные, милый. — Папа, ты не едешь? — спросил Курт Конрада, округлив глаза, и на секунду я подумал, что Конрад отправит мальчишек в Клостерс с Эберхардом одних. — Нет, боюсь, что нет, — сказал Конрад и обнял его еще крепче. Теперь ясно, кто из наших детей будет дольше всех выпрашивать разрешение на женитьбу. Курту придется бежать со всех ног, а потом еще быстрей, чтобы отец не запер его в самой высокой башне, что у нас есть. — Конрад, нам пора, — настаивал я, но он не отпускал Курта. — Надо поторапливаться, — я взял Курта на руки, но он, хихикая, вырвался и, схватив марионетку, выскочил из игровой и побежал в направлении спальни мальчиков. Я быстро поцеловал Конрада в губы и поспешил за сыном. Я нашел его стоящим на лестнице (уже в пальто): он ждал кого-нибудь, кто даст ему руку, чтобы помочь сойти вниз. Думаю, ступеньки все еще слишком высоки для него и он осторожничает. Нет, Курту, в отличие от братьев, не грозит сломать себе шею, слетая с лестницы. Как только Мишель увидел нас, он вышел из машины и быстро прижал Курта к груди. Я заметил, что ребята складывают мой багаж в «машину-дублер». — Всем составом? — спросил Мишель. Мирко Брегович сделал пять шагов вперед, готовясь взять малыша. — Курт поедет со своей няней, — сгорая от стыда, сказал я, и Мишель взглянул на меня так, что я почувствовал себя маленьким ребенком. — Ясно. — Его сиденье уже там, — поспешно сказал я, желая хоть как-то исправить неловкую ситуацию, но глубокое отвращение на лице Мирко трудно было не заметить. Для него Мишель всегда был и будет масоном. Я не знаю, верит ли он, что Мишель мой крестный, или что-то подозревает. Однажды он обратился к нему со словами «отец консорта», но Мишель никак не отреагировал, так что у Мирко не было возможности подтвердить свои подозрения, не вступив в конфликт со мной. — Гунтрам, ты не обязан мне что-то объяснять. А тебе самому позволено ехать со мной в одной машине? Нет, пожалуй, даже годовалым младенцем. Показав льва Мишелю, Курт крепко его стиснул и пошел с Биргитт и Мирко, а я сел в машину к отцу, один. Все остальные сбежали в другой автомобиль, словно мы заразные. Хорошо, хоть отцовский шофер остался с нами. — Лев — это примечательная деталь, — сказал Мишель, и я покраснел, как перец. У помидоров бывает зеленовато-оранжевый оттенок, который сейчас и близко не отражал степень моего смущения. — Курт жаждет увидеть представление. Это чудесно, что ты его пригласил, — сказал я, но не так-то просто одурачить собственного отца, даже если мы долгие годы не виделись. — Заказана игрушка, организована поездка — я бы предположил, что ты сообщил Линторффу о нашем путешествии еще в понедельник. — Ему требовалось некоторое время, чтобы подготовиться к Сен-Морицу, то есть к Клостерсу. Им обоим нравится этот лев. — Также мы должны лететь на его самолете, — сказал Мишель кислым тоном, какой у него бывает, когда он сердит на тебя, но еще не перешел к стадии открытого конфликта. О да, мой отец вышел на тропу войны. — Ты знаешь Конрада. Он волнуется о нашей безопасности. — Пожалуйста, не пойми меня неправильно — я вовсе не жалуюсь на то, что Линторффу вздумалось поиграть в туристического агента. Мой секретарь был только рад избавиться от этой работы. Слава Богу, на этом всё закончилось. Мишель замолчал, и мы не разговаривали до самого аэропорта. Приехав, мы отправились прямо к самолету, и Мишель, наконец, смог взять Курта на руки (вместе со львом). — Которое из них место Линторффа? — невозмутимо спросил Мишель, когда мы зашли в салон. — Не хочу, чтобы в понедельник меня обвинили в покушении на его трон. Я показал кресло Конрада, и Мишель сел как можно дальше от него. Нет, мы были уже в стадии открытого конфликта. Одна несчастная кукла на веревочках — и мой отец уже готов расчехлить свои пушки. — Я видел, что ты разговаривал с Эберхардом, — весело сказал я, когда Курт побежал за стюардессой, обрадовавшись, что ему (снова) покажут самолет. — Не волнуйся, экипаж вернет его еще до взлета, — сказал я Мишелю, который смотрел, как улыбающаяся Софи берет Курта на руки. — Да, твой кузен, похоже, здравомыслящий молодой человек. — Он хочет, чтобы мы вместе написали еще одну книгу. То есть он пишет, а я рисую, — сказал я, обрадовавшись, что мы перешли к безопасной теме. — Он собирается заработать денег и заплатить за свадьбу — если они всё-таки договорятся о месте ее проведения. — Он с тем аргентинским юристом, да? — Да, с Педро Антонио Ланюсом. Возможно, ты встречал его в банке. — Я слышал о нем и до этого. Несмотря на то что это не его специализация, Ланюс ради тебя ходил по всем инстанциям. — Педро был хорошим другом и продолжает им оставаться. — Как жаль… — Мишель взглянул в окно. — Что? — Что у вас с ним ничего не получилось, — небрежно сказал он. — Что?! Между нами никогда ничего не было, — прошипел я, понимая, что отец сложил два и два. В ответ Мишель изогнул бровь. — Ничего, кроме двух обедов. Я перестал видеться с ним с той минуты, как он предложил мне работу в своей юридической фирме и я догадался, что он влюблен в меня. Я даже не думал об этом! — Я бы благословил тебя, ни секунды не сомневаясь. — Да, юрист, всего на десять лет старше и специализируется в налоговом праве. Чего еще тебе желать? — фыркнул я. — Именно. Хороший человек без тайн, — мечтательно сказал Мишель, и мне захотелось его придушить. Вот радость, наши отцовско-сыновние отношения достигли подростковой стадии! — Из этого никогда ничего не получилось бы по следующим причинам: первая — я вообще не думал о мужчинах, вторая — я влюбился в Конрада. Это ясно? — Да, мне всё предельно ясно. Тем не менее я вправе иметь свою собственную точку зрения по этому поводу. — Мишель, ты уже принял всё это, побывав на нашей свадьбе, которая, кстати, была твоей идеей, — запальчиво начал я, но он заставил меня замолчать одним движением руки. Мысленная заметка: я должен спросить его, как он это делает. В будущем пригодится. — Гунтрам, давай не будем спорить по такому тривиальному поводу, — сказал Мишель и очень своевременно принялся что-то искать в своем портфеле, перестав обращать на меня внимание. К счастью, на этом все закончилось — отец достал книгу и ласково позвал Курта, тот прибежал с кухни и запрыгнул на сиденье рядом с дедом. Книга была из серии «Загляни внутрь механизма», написана по-французски, и вскоре мой малыш очень заинтересовался ею. Забыв обо всем на свете, он обводил пальцем контуры рисунков. Мы прибыли как раз к ужину, и, как и планировалось, Биргитт сама занялась кормлением Курта. Мы не видели его, пока не пришло время ложиться спать (я попросил установить кроватку в мой номер), и отец (остановившийся в соседнем) смог еще немного почитать ему книжку. Было забавно наблюдать, как внимательно Курт смотрел на него и как силился соотнести звуки, которые слышал, с написанными словами, которые отец показывал в тексте. Можно было подумать, что он учится читать. На следующее утро меня разбудил сигнал мобильного телефона, раздавшийся в десять минут девятого. «Это ужасно. Кругом снег. К.» «Как я только позволил уговорить себя на это?» Прочитав эти эсэмэсные откровения, я догадался, что у любимого проблема, и большая. Я набрал его номер. Он ответил после первого же звонка. — Ты в порядке? — спросил я. — Бывало и хуже, — проворчал он. — Где мальчишки? — Ушли наконец. Катаются с этим твоим кузеном и сексуальной инструкторшей, которая считает, что мы с ним — пара и что мы должны встретиться с ней и ее особым другом. Все женщины такие ненормальные? — Это потому что вы с Эберхардом переругиваетесь, как давно женатые супруги, — фыркнул я и сел на край постели. — Что случилось на этот раз? — Меня выдернули из постели, когда еще шести не было. — Дома ты обычно встаешь в это время, — я был рад, что он испытал на себе то, что мне приходилось терпеть с тех пор, как я его встретил: ранние побудки. — Я еще не допил свой кофе, как явилась она — полный кошмар с бронзовой медалью. Твоего кузена посетила блестящая идея нанять ее на целый день. Она что-то типа суперзвезды немецкой олимпийской сборной, и она пришла в восхищение от того, что мы — «новый современный тип семьи». Разумеется, я сразу же отказался куда-либо идти с этой либеральной ведьмой и выслушал отповедь на тему «родители должны поддерживать своих детей». Поблагодари от моего имени своего кузена. — А мальчики? — К счастью, ушли. — И? — И? Сижу здесь, терплю бедствие в переполненном — и это в восемь утра! — баре с лыжами у двери, без компьютера, без дела, пока мальчишки пытаются научиться держать равновесие на этих адских штуках. И в отель вернуться не могу, потому что они каждые десять минут проверяют меня, а я должен махать им рукой, чтобы они «чувствовали поддержку», как выразился этот твой кузен-учитель. — Это только на час или два. Потом они накатаются, попьют с тобой горячего шоколаду, и ты сможешь сбежать в отель, — вздохнул я. — Всё не может быть настолько плохо. — Увы, может. Предполагается, что во второй половине дня я должен развлекать мальчишек, но, учитывая, какие в этом баре стулья, к обеду я наверняка заработаю позвоночную грыжу. — Конрад, еще тридцать шесть часов, и всё закончится, — вздохнул я. — Прошлой ночью я обнаружил у себя в постели снег. Пришлось в два часа ночи вызывать обслугу, чтобы перестелить постель, потому что всё было мокрое. Ты понимаешь подоплеку? И я больше чем уверен, что Фердинанд рассказал мальчишкам, как заправлять постель с подвохом. Он и Альберт делали это со мной две недели подряд. Он как раз звонил перед ужином. Или, может быть, это твой кузен, но он слишком ленив, чтобы перестилать постель. — Конрад, у мальчишек есть Интернет. Они могли найти все, что нужно, на pranks.com (pranks — розыгрыши), — попытался я его успокоить. — Это последний раз, когда я позволяю бронировать мне номер, соединенный с номером детей. Они знают, что мне надо работать! Каким я был дураком, когда обрадовался, что они без пререканий пошли спать! — Если они ведут себя тихо, значит, что-то затеяли, — в тысячный раз напомнил я ему это золотое правило. — Не позволяй Курту вырасти. Хватит с нас и этих дикарей, — голос его звучал так, словно он сдался и начинает привыкать к мысли об испытании, которое ему предстоит. Заметка на память: нужно расспросить Фердинанда о тех каникулах. — Да, конечно, милый. Люблю тебя за это. — Я очень рассчитываю следующие выходные провести спокойно. Никаких театров, кино, семейных ресторанов и зоопарков. — Обещаю, мы все останемся дома, — умиротворяюще сказал я. — Я пораньше загоню мальчишек спать, и мы поужинаем вдвоем. — Или сходим в театр и где-нибудь поужинаем. Что-нибудь для взрослых. Я подумаю. И ты сможешь загладить свою вину. Так как новая жизненная цель была найдена, Конрад повесил трубку. Я встал с постели, умылся, оделся и в девять разбудил Курта. Хорошо, что кукольное представление начинается только в одиннадцать! Мы вместе с Мишелем позавтракали и пешком пошли к театру-музею, так как стояла хорошая погода. Представление было очень симпатичным, и кукловоды показали детям, как управляют марионетками. Я заметил, что Мирко очень внимательно слушал объяснения. Разумеется, из театра мы вышли с Урмелем в нагрузку. Курт светился от счастья, когда мы сидели в ресторане в старой части города. Очень немецком. Мы втроем пообедали, и через несколько минут приехала Биргитт, чтобы забрать Курта в отель для дневного сна. Оказывается, ей звонил Конрад, чтобы убедиться, что Курт в надежных руках. Думаю, что сам он в надежных руках Эберхарда. «Здесь хуже, чем в чистилище», — прочитал я на экране телефона. «Загрузил их пирогом. Надеюсь, они хоть сейчас угомонятся», — пришла следующая СМС через две секунды. — Всё в порядке? — спросил Мишель. — Да, никто пока ничего не сломал, — ответил я и положил мобильный в карман. Конрад достаточно сильный, чтобы еще не такое пережить. — Сложности с близнецами? — Я думаю, просто небольшая проблема по установлению границ: слишком много Линторффов на одном маленьком горнолыжном курорте. — В этом смысле не могу пожаловаться: ты, как Курт, всегда слушался и оставался там, где я тебя оставил. — Так что, купишь мне тогда клубничное мороженое? Я всё утро хорошо себя вел, — ухмыльнулся я. — Только не в такую погоду, — мы улыбнулись друг другу и некоторое время молчали; я смотрел в окно на улицу, он предавался воспоминаниям. — Есть кое-что, о чем я тебе никогда не рассказывал, — сказал он вдруг. — Я точно хочу это услышать, Мишель? — Ты должен. Это касается не столько тебя, сколько Курта, его наследства. Мы здесь одни? — Насколько мне известно, да, — тихо ответил я, подозревая, что мне может не понравиться то, что он хочет мне сказать. — Если ты собираешься вспоминать события 1989 года, я ничего не хочу слышать, — быстро сказал я. — Серьезно, Мишель. — Пройдемся, — сказал отец, встал и пошел к выходу. Мне пришлось бежать за ним с пальто в руках. Он шел очень быстро, пока мы не пришли к маленькому фонтану, окруженному скамейками. Журчание воды глушило звук, и я вздохнул. — Нам понадобится белый шум? — спросил я, садясь на каменное сидение, он сделал то же самое. — Это только для твоих ушей и да, это имеет прямое отношение к тому, что случилось в 1989 году, — очень серьезно сказал он. — Тогда не о чем говорить, — я встал, но отец, схватив меня за локоть, заставил сесть. — Тебе придется выслушать всё, что я собираюсь тебе сказать, потому что это касается Курта. Речь пойдет не про связь моего брата с твоим мужем. Да, мой отец знает, как находить болезненные точки и тыкать в них. Я ничего не сказал, но пристально посмотрел на него. — Мой внук имеет неоспоримое право на наше наследие. Я долго думал и решил, что самое лучшее — всё тебе рассказать. Я всегда держал тебя вдали от семьи, Гунтрам. Гуттенберг-Заксены — очень хорошие люди, и моя мать была одной из них, но они — не мы. Мы, де Лили, — истинные потомки короля Гунтрама из Бургундии, одного из четырех франкских королевств. Наши предки были рыцарями Святого Гроба Господня, и потому мы уполномочены хранить его сокровище, — сообщил мне отец, как нечто само собой разумеющееся. Я вытаращился на него. Кажется, даже моргнул несколько раз. — Мой дед был всего лишь виконтом, — сказал я. — А династия Меровингов прервалась в VIII веке или около того. — Наследники мужского рода были убиты, это так, но наш род происходит от дочери Гунтрама, Клотильды, его единственного выжившего ребенка. Салический закон запрещал ей наследовать и получить земли от своего отца — только хорошее приданое, — но королевская кровь течет в наших венах. Как говорил мне мой отец, Меровинги считались королями с рождения, на это не требовалось никаких специальных церемоний и провозглашений. Люди и знать считали, что нашей крови достаточно, чтобы править. Говорят, что Меровей, первый франкский король, родился от двух отцов: когда его мать была беременна, ею овладел Квинотавр (1), морское чудовище, и она понесла второй раз. С тех пор Меровингские короли славились тем, что обладали особым даром предвидения и особой мудростью в делах управления подданными. Люди также верили, что их могущество в их волосах (2). — Ты собираешься пересказывать мне роман Дэна Брауна? — неверяще спросил я. Зная отца, такого я от него не ожидал! — Нет, та книжка, которую я, слава Господу, не читал, вымысел. — Так мы — не тайные дети Иисуса и Марии Магдалины? — Нет! Это нелепость, даже кощунство. Тогда к чему он ведет? — Кроме того, что мы, согласно легенде, наполовину русалки, в нас нет ничего необычного. Логично предположить, что над королевой надругался враг ее мужа, а позже это изнасилование трансформировалось в легенду. Меровей был невероятно талантливым генералом римской армии. Да, пока вроде звучит невинно, но я-то знаю отца. — Но? — Некий предмет пришел в наши руки из-за того, кем мы были еще до первого крестового похода. Только Божественным вмешательством Господа нашего можно объяснить то, как всё сложилось. Он хотел, чтобы этот предмет был у нас. Наша семья берегла его, и тайна передавалась из поколения в поколение. Он хранился вместе с документами, которые доказывают наше происхождение. Одни были подлинными, некоторые другие были созданы для целей, которых больше не существует. — Это какая-то бессмыслица, отец. — Мы должны вернуть себе эти вещи. Они — наследство твоего ребенка. Они принадлежат только ему и никому другому. — Мне хотелось бы, чтобы ты говорил более конкретно. Какие вещи? Манускрипты, бумаги, печати? — Чашу. — Чашу? — Скорее даже кубок. Он был сделан из двух склеенных вместе греко-римских ониксовых чаш. Я не уверен, возможно, сначала они использовались по отдельности, а позже были соединены. Чаша была найдена в Каире одним из наших предков, Гийомом де Сен-Сиром, и привезена в Труа в 1066 году. Она треснула, и мы обратились к самым искусным ювелирам, использовали самые лучшие драгоценные камни, какие только смогли найти, и восстановили чашу, вернув её заслуженную славу. В тот момент я обрадовался, что у меня стоит дефибриллятор и кардиостимулятор. Я долго смотрел на отца. — Неужели это?.. — сглотнул я. — Возможно. Мы верим, что да. Радиоуглеродные тесты подтвердили, что этот предмет застал те дни, когда наш Господь ходил по земле. В египетской деревянной коробке, где он хранился, была еще глиняная пластинка, на которой написано: «Josebath, son of Mariann» (видимо, «Иосиф, сын Мириам». — Прим. пер.). Некоторые люди верят, что это доказательство царственности крови де Лилей, но, возможно, Гийом положил пластину в коробку без задней мысли. Он любил арабскую культуру, хотя надпись сделана на арамейском. Этот кусочек глины тоже подлинный. Я признаю, что после войны мы заигрывали — совсем немного — с Приоратом Сиона (3), но мы были вынуждены делать это, чтобы обезопасить наши позиции. Было еще и небольшое недоразумение, связанное со словами «San Greal» («Святой Грааль»): некоторые полагали, что речь идет о «la Sang Réal» («королевская кровь»). Этот кусок глины был тогда очень полезен нам, и, возможно, мы чересчур эксплуатировали его значение и связь с нашей семьей. Как ты знаешь, до XI века история о Святом Граале не была частью христианской традиции. Ранее этого времени нет никаких заслуживающих внимания упоминаний о Граале. Мы предполагаем, что после разрушения Храма Гроба Господня в 1009 году Аль-Хакимом (4) святыня попала в руки еретиков. Гийом, который совершал паломничество в Египет, в 1060 году пытался добраться до Иерусалима (Храм был перестроен в 1048 году императором Константином IX, и в то время отношения христиан и мусульман были более-менее спокойными) и задержался на два или три года в Эль-Кахире (Каир. — Прим. пер). Там он познакомился с визирем Фатимидского халифата. Они стали хорошими друзьями, и, похоже, визирь был восхищен даром юного Гийома прозревать будущее и насквозь видеть обманы тамошнего двора, несмотря на свою молодость. Когда Гийом почувствовал, что пора продолжить паломничество, визирь подарил ему чашу — «на память», сказав, что она была добыта при разграблении Храма Гроба Господня. Гийом так никогда и не добрался до Иерусалима — он предпочел вернуться во Францию, в Труа. Он уехал из Франции, когда ему было четырнадцать, а в тридцать вступил в Бенедиктинский орден, в Лоршский монастырь (5), после того как усыновил и сделал своим наследником сына младшего брата. — Тот визирь четко сказал, что это — чаша (6) нашего Господа? — спросил я, но как обычно отец проигнорировал мой вопрос и продолжил свою историю. — В Лоршском аббатстве были найдены некие документы, в которых Гийом упоминается как «потомок Меровея, единственный истинный по крови, заслуживший быть Господа нашего, Иисуса Христа, смиренным слугой и вестником». Стоимость пергамента в те времена была запредельной, но, несмотря на это, монах счел необходимым записать эту историю, и чаша была названа в ней «величайшим сокровищем, вернувшимся к нам». Все легенды о Святом Граале начали появляться после этого времени. Рим никогда не признавал его существования, официально, конечно. «Парцифаль» (7) был связан с графом Тулузы, поскольку Вольфрам фон Эшенбах писал роман под его руководством. Я лично думаю, что кто-то из нашей семьи рассказал ему историю или даже диктовал ее отрывки. Мы знаем, что Каролинги отобрали нашу корону, и они не более чем узурпаторы — в отличие от истинных королей, назначенных самим Господом управлять Францией. Поэтому настоящая королевская кровь — это Меровинги, и Гийом, как истинный потомок Меровея, был призван нашим Господом найти Его чашу и вернуть ее обратно избранным людям. «Если Карл Великий узурпатор, кто тогда, по мнению отца, Бурбоны? Разве он не участвовал в майских событиях шестьдесят восьмого года?» — Где сейчас… — у меня не получилось сказать «Святой Грааль», — … кубок? — Был у Линторффа. — Что?! — воскликнул я и получил укоризненные взгляды от двух немецких старушек. — Ты его потерял?! — злобно прошептал я. — Я обменял его на твою жизнь. Я пристально посмотрел на отца. — Где он хранился? — предпочел спросить я. — В Труа, где все началось. Гийом держал его там некоторое время до того, как его приемный сын забрал чашу в Тулузу. Реликвия несколько лет хранилась в Сен-Сернен (8), с 1096 по 1530 год, когда город наводнили гугеноты. Семье пришлось сбежать в Пуатье, и с тех пор мы обосновались там. «И этого человека называли Красным Жеромом?!» — Как ты «обменял» Святой Грааль? — спросил я; внутри все начинало закипать. — После того как твой дед и дядя Паскаль вместе со всей его семьей были убиты, я понял, что ты станешь следующим. Я пошел к Линторффу и предложил ему возможность усыновить тебя, чтобы мы могли уладить старые счеты между де Лилями и Линторффами. Две наши семьи боролись за главенство в Ордене с XVIII века. Для нас Линторффы были всего лишь безвестным родом, имевшим какое-то отношение к Тевтонскому ордену, в то время как мы были становым хребтом Рыцарей Гроба Господня. Линторффы обладали мощью, поскольку они основали организацию и, получая свои доходы с ростовщических займов, имели в своем распоряжении больше средств, чем мы. Хотя де Лили были одним из старейших родов в Европе, наше призвание охранять Святой Грааль не позволяло нам искать земных богатств, нам было запрещено жениться на худородных и находиться при дворе. Многие из твоих предков сбегали в монастыри или монашеские общины. Но все изменилось, когда главой семьи стал мой отец. Мы стали больше внимания уделять банковскому бизнесу — хотя это нам точно запрещено — и искали любой способ воспользоваться слабостью немцев после войны. Мы хотели увеличить свое влияние в Ордене и финансировали и поддерживали некоторых из тех, кто верил, что кровь Иисуса передалась через несколько поколений. Плантар (3) был полезным дураком, который глубоко заронил в умы общества идею о «божественной крови». Людям было необходимо снова во что-то верить, особенно после войны, и мы воспользовались этим… желанием и импульсом в своих интересах. Эта стратегия помогла нам найти больше сторонников в Ордене, и к 1987 году мы уверились, что сможем свергнуть Линторффа. Это было фиаско. Нет необходимости говорить сейчас о том, что случилось в 1989 году, Гунтрам. Ты уже всё сам знаешь, а я не хочу вспоминать. Я пошел к Линторффу, чтобы предложить ему опеку над тобой и свою жизнь в обмен на ваши, — это то, что слышал фон Кляйст. — Там был Фердинанд? Почему Фердинанд всегда в гуще событий, и никто об этом не знает? — Да, фон Кляйст был нашим свидетелем. Соглашение недействительно без свидетеля. Я дал Линторффу то письмо, которое ты читал много лет назад, и документы, необходимые для того, чтобы он считался твоим опекуном. Это был единственный способ убедить его в искренности моих намерений. Я знал, что Линторфф не тронет и волоска на твоей голове, если я буду абсолютно честен с ним. — И ты был? — Когда фон Кляйст ушел, я предложил Линторффу то, что он действительно хотел: документы, которыми пользовалась моя семья, чтобы доказать наше происхождение и нашу легендарную миссию. Я отдал ему ту глиняную пластинку и пергамент с описанием родословной Гийома. Полагаю, всё это хранится в одном из его сейфов. Уверен, что он никогда бы не уничтожил их. Так что дело было вовсе не в предложенной Линторффу возможности получить кого-то похожего на моего брата. Поэтому меня чуть удар не хватил, когда я узнал, что ты назначен его Консортом, в точности, как он клялся в тот день. Ведь это должно было быть лишь фарсом, который Линторфф согласился сыграть для фон Кляйста. Он не хотел, чтобы тот знал о документах и чаше. Я уверен в этом. Только немногим было известно о них: мужчинам моей семьи и старейшим членам Совета Ордена. Линторфф хотел документы и Святой Грааль, но я не отдал его ему — не в тот момент. Я в шоке посмотрел на него. — Но где тогда чаша? — Я сказал ему, где она спрятана, хотя поначалу не собирался, — смущенно признался Мишель. — И почему же? — я снова едва не кричал. — Мы заключили соглашение, но у меня не было уверенности, что Линторфф будет его соблюдать. Я усомнился, что Господь всё еще хранит меня, думал, что умру в ту же секунду, как перешагну порог библиотеки, поэтому сказал ему, где чаша. Я не мог позволить, чтобы реликвия потерялась навсегда из-за того, что кроме меня никто не знает, где она спрятана. Я верил, что Линторфф защитит ее. Когда я вернулся из Перу в 1995 году, склеп, где всё хранилось, был вскрыт, а коробка и чаша исчезли. Я уверен, что их забрал Линторфф. Он должен вернуть всё это нам. Он — не истинный хранитель реликвии. — Ты заявляешь мне, что Конрад… украл Святой Грааль?! — Он не должен был брать его. Я сказал Линторффу, где он лежит, но ему не было позволено притрагиваться к нему. — Ты не допускаешь, что это мог быть кто-то другой? Какие-нибудь расхитители гробниц, например. — В этой маленькой часовне никогда не было ничего ценного, и вдруг ее грабят! Единственный подобный случай произошел с алтарем Сен-Сернен (8) в 1990 году. — Ты потерял Святой Грааль и хочешь обвинить в этом Конрада! — яростно прошипел я. Не знаю, на кого я был больше зол в тот момент: на моего отца за то, что пытается свалить свою вину на Конрада, на Конрада, который не сказал, что это был политический ход со стороны их обоих, на его вечные «моя бесконечная любовь» и «несчастный, преданный, брошенный я», которые мы слышали так много раз, на моего отца — за то, что был такой изворотливой змеей, и на всех них сразу (включая моего деда) — за то, что обращались со священным предметом, словно с какой-нибудь подаренной на память безделушкой. — Как ты, мать твою, вообще можешь знать, что эта штука подлинная?! — заорал я вне себя от злости (я этим не горжусь). — Ты поймешь это в ту секунду, как возьмешь ее в руки. Это невероятное ощущение, Гунтрам. Твой долг — найти ее, хранить и передать своему сыну. — Великолепно, я должен подчищать за тобой. — Нет, ты сделаешь это ради будущего твоего сына, Гунтрам. Да, мой отец — хороший адвокат. — Совести у тебя нет! — сказал я, и он пристально посмотрел на меня. Я выдержал его взгляд. — Когда я смотрю на моего внука, то вижу тебя, когда ты был маленьким ребенком. Осторожно, Гунтрам, за отцеубийство дают двадцать пять лет тюрьмы. — Интеллект Курта значительно выше нормы. Он, как и ты, одарен, и наша семья всегда верила, что это — дар Господа, чтобы мы наилучшим образом хранили и защищали Его Грааль. — И что же мне полагается делать? Да, это была ироническая реплика, но Мишель предпочел принять ее за согласие на его предложение, каким бы оно ни было. — Ты должен уговорить Линторффа вернуть чашу. — Почему ты думаешь, что она у него? — Просто спроси его. Не ты ли говорил, что он поклялся никогда больше не лгать тебе? «Да, отец, я слышу иронию в твоих словах. Как по мне, так это называется… ладно, забудь». — Ты поверишь ему, если он скажет, что ее у него нет? — Я верю, что мой «новый сын» не стал бы лгать мне или красть наследство своего приемного ребенка. — Ладно, я спрошу у него, — нехотя согласился я. — Гунтрам, когда ты увидишь чашу, если вообще когда-нибудь увидишь, ты поймешь, что всё, сказанное мною тебе, — правда. — При всем уважении, Мишель, что бы ты ни говорил, чаша может быть поддельной. Я не сомневаюсь в существовании Святого Грааля, но выглядит очень неправдоподобно, что некий наш предок больше чем тридцать поколений назад побывал в Египте и получил его там в качестве подарка. Еще сложнее поверить, что де Лили не побежали в Ватикан обменять чашу на престол Святого Петра. — Господь хотел, чтобы Гийом нашел ее. Если это копия, тогда Линторфф тем более должен был тебе ее вернуть. — Если она была у него, — уточнил я. — Где ты ее прятал? — В Труа, там, где крестилась твоя мать, перед тем как мы поженились. Под алтарем капеллы Святого Сернена в церкви Святой Магдалины. — У тебя своеобразное чувство юмора, — усмехнулся я. — Святая Магдалина. — Церковь очень маленькая. Сказать, что я был ошарашен, когда мы вернулись в отель к полднику Курта, это ничего не сказать. Признаюсь, что я заткнул моему бедному сыну рот пирогом, чтобы он молчал, а я мог подумать. Этим я тоже не горжусь. Кем бы ни был этот Гийом де Сен-Сир, он мне основательно подгадил. Что он делал в Египте в пятнадцать или шестнадцать лет? Он что, не знал, что Иерусалим в другом направлении? Ладно, я теперь хотя бы знаю, от кого мне достался топографический кретинизм. Какого лешего он делал с визирем, когда ему как можно скорее надо было бежать в монастырь? Почему он получил такой подарок? Самым логичным было бы обменять его на что-нибудь более важное, учитывая любовь средневековой церкви к реликвиям. Но как сказал Кант — в моем собственном изложении, — единожды солгавши, лжешь во всём: моя семейка могла выдумать и эту историю тоже. О такой вещи, как чаша Господа, должны были упоминать задолго до XI века, а не после первого крестового похода, и именно с того времени в Англии берут начало сказания об Иосифе Аримафейском, короле Артуре, Лансенлоте и многих других (чьи имена связывают с Граалем. — Прим. пер.). На континенте тоже ничего не было слышно о чаше до того, до «Персеваля» Кретьена де Труа. «Парцифаль» (который противоречит предыдущему роману) написан в XIII веке. Почти двести лет — достаточный срок, чтобы изменить историю как угодно. О чем думал мой дед, когда на основании одной глиняной таблички «предположил», что де Лили ведут свой род от союза Иисуса и Марии Магдалины? Он открыл ящик Пандоры, и теперь некоторые ненормальные верят, что в венах Меровингов текла кровь Иисуса и что они по первому зову готовы вернуться править. Я надеюсь, что его за это не отлучили от Церкви. Что я скажу Конраду? Как мне об этом спросить? «Привет, милый, у тебя случайно в каком-нибудь сейфе не припрятан Святой Грааль? Папа сказал, что он у тебя». Я не могу просто взять и всё забыть, потому что это наследство моего ребенка, но я не верю ни единому слову отца. Во что бы там ни верили сумасшедшие любители конспирологии, существование Святого Грааля никогда не признавалось Церковью, и на это должны быть причины. Так много Пап Римских не могут ошибаться. О, я уже начал рассуждать, как Фридрих! Примечания переводчика (1) «В «Хронике Фредегара» (III, 9) пишется: «Утверждают, что, когда Хлодион летней порой остановился на берегу моря, в полдень его супругой, отправившейся на море купаться, овладел зверь Нептуна, похожий на квинотавра — "bestea Neptuni Quinotauri similis". Впоследствии, забеременев то ли от зверя, то ли от человека, она родила сына по имени Меровей, и по нему затем франкские короли стали прозываться Меровингами». (Источник http://www.bestiary.us/kvinotavr/ru) (2) Короли Франкии, принадлежавшие к династии Меровингов, носили очень длинные волосы, считавшиеся свидетельством их избранности и божьей к ним милости. Франки верили, что Меровинги обладают магической силой, заключавшейся в чрезвычайно длинных волосах их владельцев и выражавшейся в «королевском счастье», олицетворявшем в себе благополучие франкского народа (Википедия). (3) «Приорат Сиона» — недолго просуществовавшая организация правого толка, которая возникла на востоке Франции в середине 50-х годов XX века. «Приорат Сиона» был основан Пьером Плантаром и Андре Боном 20 июля 1956 года в субпрефектуре Сен-Жюльен-ан-Женевува в Верхней Савойе. Приорат был зарегистрирован как «независимое рыцарское братство, исповедующее традиционный католический закон». Целью Приората провозглашалось «восстановление древнего рыцарского духа, стремление к познанию и укрепление сплоченности». Вступить в организацию имел право любой католик, разделяющий цели Приората и внесший 500 франков. Вся история организации до 1956 года была выдумана Пьером Плантаром» (Википедия). (4) Иерусалимский храм Воскресения Христова, более известный как храм Гроба Господня. Считается, что он стоит на том месте, где, согласно Священному Писанию, был распят, погребен, а затем воскрес Иисус Христос. В 1009 году халиф Аль-Хаким би-Амруллах, подогреваемый слухами и наветами против христиан, в нарушение неоднократно подтверждавшегося договора санкционировал массовые убийства христианского населения Иерусалима и разрушение христианских храмов в городе и окрестностях (Википедия). (5) Лоршский монастырь, г. Вормс, основан в VIII веке, охраняется ЮНЕСКО. Сейчас это территория Германии. (6) До этого места в тексте Мишель называет реликвию «cup» — кубок, чаша; Гунтрам сам начинает называть ее «chalice» — потир, чаша для Святого причастия, возможно, имея в виду ту чашу, из которой причащались на Тайной Вечере. (7) «Парцифаль» — рыцарский роман в стихах Вольфрама фон Эшенбаха, переработка на средневерхненемецком языке неоконченного «Персеваля» Кретьена де Труа. Дата написания – первая четверть XIII века (Википедия). (8) Сен-Сернен — романская базилика в Тулузе, постройки XI—XII века.