Заместитель 2-3

20 марта 2014 года Цюрих — То, что ты просишь, просто невозможно, Гунтрам. Я не буду менять мальчикам школу в середине полугодия и, тем более, незадолго до праздника их первого причастия, — сказал Конрад три дня спустя. — Это место вообще не охраняется! — воскликнул Гунтрам. — Курт сбежал из класса! — Как и многие другие до него. Он же не ушел с территории школы. — Учителя с ним не справляются. — Согласен. — И? — недоверчиво спросил Гунтрам. — Ты согласен со мной? — Ему нужна твердая рука или бóльшая нагрузка, — заявил Конрад, делая очередной глоток кофе из фарфоровой чашки. — Ему всего три года, — нервно сказал Гунтрам — ему вообще не нравилось то, что предлагал муж. — Нужен просто другой детский сад. — По словам Фридриха, Курт знает все буквы и умеет сам читать. Нам нужна специальная школа. — Я не отправлю своего ребенка в школу для выскочек. — Тогда в ближайшие два-три года ты столкнешься с более серьезными проблемами, — пожал плечами Конрад, и Гунтрам гневно сверкнул на него голубыми глазами. — Можешь не смотреть на меня так, милый. Со мной это не работает. — Нет, и это мой окончательный ответ, — твердо сказал Гунтрам. — В таком случае мальчики остаются там, где есть. Это ближайшее образовательное учреждение с хорошей охранной системой. Если, конечно, ты не надумал отправить их в закрытую школу. — Нет уж, спасибо! — едко сказал Гунтрам. — Я не хочу, чтобы мой сын стал следующим аттракционом в цирке. — У тебя какой-то мрачный взгляд на ситуацию, — сухо заметил Конрад. — Он не будет «фриком», если ты об этом беспокоишься. — Курт мой сын. — И мой тоже, — проворчал Конрад, раздосадованный тем, что Гунтрам считает малыша своей собственностью. — Я согласен с тобой в том, что он должен остаться на попечении Фридриха, пока мы не найдем ему хорошую школу. — Он не пойдет в «специальную школу», — упрямо повторил Гунтрам. — Как быстро он вывел учителя из игры? За три недели? — Курт посещает школу с января, — с достоинством возразил Гунтрам, защищая сына. — Он просто пока привыкает к новому окружению. — Раз результаты его тестов готовы, я попрошу Монику поискать для него что-нибудь подходящее. Ты поговорил с психологом? — Еще нет. — Ладно, — буркнул Конрад и, отложив в сторону салфетку, поднялся из-за стола. — До вечера. Я прослежу, чтобы близнецов отправили в школу. Захватив портфель, он отбыл на работу, а Гунтрам остался в столовой. Было ясно, что Конрад взял дело в свои руки, и это вызывало опасения. Он вздохнул и продолжил завтракать, убеждая себя, что совершенно бесполезно волноваться по этому поводу. Доев, Гунтрам подумал, что ехать работать еще слишком рано, и стал читать новости на айпаде, пока не вспомнил, что в пять у него встреча с леди из России. — Дерьмо! — пробормотал он и вернулся в спальню, чтобы переодеться в более официальный костюм и найти галстук. — Проклятый Остерманн! * * * — Ратко проводит осмотр ее задницы, — весело прокомментировал Федерико, глядя на улицу из окна гунтрамовой мастерской. — Вот погоди, Мирьяна узнает! — Фефо, ступай домой, — вздохнул Гунтрам, поправляя галстук. — Ни за что. Я должен тебя охранять. — От леди и восьмидесятилетнего старика? — Ты просто не видел эту леди. Еще две такие, и все европейские мужчины переедут в Россию. — Вот погоди, Мирко узнает, — ухмыльнулся Гунтрам, пошел было к двери, но вспомнил, что открывать ее полагается горничной. «До сих пор не понимаю, как Конрад и Горан на это согласились. Что-то они затевают…» — Я сторожу твое целомудрие, голубок, — ухмыльнулся в ответ Федерико, и Гунтрам искренне улыбнулся. — Разве не наоборот? — Ты не справился. Теперь я — начальник, — пошутил Федерико, радуясь, что Гунтрам забыл их недавнюю ссору. — Она случайно не с родины Бората, края манкини? (1) — Если она услышит тебя, молись, чтобы дело не закончилось международным конфликтом, — пробормотал Гунтрам. Федерико ухмыльнулся и пошел открывать двери. На приемах и в театре Гунтрам повидал немало очаровательных женщин, но ни одна из них не могла сравниться с той, что стояла сейчас в фойе его квартиры. Он едва заметил Остермана, и старику пришлось крепко стиснуть руку при пожатии, чтобы Гунтрам очнулся. «Принцесса», — подумал он, когда его глаза встретились с эффектно подкрашенными темными глазами девушки. Гунтрам быстро проанализировал ее черты, ища какое-нибудь несовершенство, но ничего не нашел; ее лицо было странно симметричным, и он не заметил никаких намеков на пластическую хирургию. — Пожалуйста, зовите меня Гулей, — сказала она с полусмущенной улыбкой, от которой у Гунтрама земля ушла из-под ног. Он только смог прохрипеть «Здравствуйте» и махнуть рукой в направлении гостиной. Остерманн что-то сказал ему, но Гунтрам не услышал — он смотрел, как гостья идет в комнату и садится в кресло. Её глаза сразу же остановились на двух дерущихся фарфоровых петухах на каминной полке. — Они очень красивы, виконт, — заметила она. — Гунтрам, пожалуйста, — сказал он, поморщившись. Он никогда не представлялся виконтом и сейчас чувствовал себя узурпатором, поскольку титул должен был носить его отец, а не он. — Мейсенский фарфор, 1763 год, если не ошибаюсь. В комнату вошла Николетта и молча сервировала чай, к большому облегчению Гунтрама: сам он обязательно уронил бы чайник прямо под ноги гостьи. Он был очарован тем, как юная леди пила свой чай, как с милой улыбкой кивала Остерманну, который оживленно рассказывал ей о фарфоровых птицах и о картинах, висящих в фойе квартиры. Голос у гостьи был мягок и вежлив, а замечания — точны и немногословны. Голубой костюм и неброские украшения создавали вокруг нее ауру изысканности. Гунтрам прикинул, сколько ей может быть лет, — около двадцати пяти, должно быть, но он был не уверен. То, как ее присобранные темные волосы каскадом струились по спине, небрежно рассыпавшись мягкими волнами, заставило Гунтрама задуматься, что ношение чадры — не такая уж и плохая идея, потому что их вид показался ему до безумия сексуальным. — Обычно Гунтрам сперва немного стеснителен, — услышал он слова Остерманна и неизвестно почему покраснел, как помидор. — Давай, скажи что-нибудь, — подбодрил его учитель, и Гунтрам почувствовал себя ботаном на выпускном балу. — Как вы узнали о моих работах? — было всё, что он смог придумать, чтобы начать разговор. — От одной моей подруги, Софьи Репиной. Ее брат учился со мной в колледже Корпус-Кристи в Оксфорде. Я видела у нее её портрет в пятнадцатилетнем возрасте, вашего авторства. Мне он очень понравился, но сама я хочу что-нибудь более консервативное, с моим соколом. Я бы хотела, чтобы на картине он сидел на каминной полке в моей новой лондонской квартире. Услышав это имя, Гунтрам побледнел. — Ясно. Как дела у Софьи? — спросил он из вежливости и сглотнул, борясь с желанием сбежать из собственной гостиной. — О, она передает вам привет. Стала модельером и после пары лет стажировки у Вивьен Вествуд открыла свой бутик. — Рад слышать, что у нее всё хорошо, — нервно сказал Гунтрам. — Она была очень милой девочкой. — Константин — без пяти минут юрист, но я думаю, что он займется бизнесом, — небрежно сказала Гуля, и у Гунтрама чуть не остановилось сердце. — У них были тяжелые времена пять-шесть лет назад, но сейчас все наладилось. Младший брат еще школьник. — Да, я понимаю, — чтобы скрыть напряжение, Гунтрам поднялся и сходил за альбомом в мастерскую. Вернувшись, он молча стал набрасывать карандашом контуры лица и фигуры Гули. — Вы начнете прямо сейчас? — удивленно спросила она. — Почему бы и нет? Я сделаю несколько эскизов и попытаюсь придумать художественную концепцию, чтобы показать ее вам, — нервно сказал Гунтрам, уже решив как можно быстрее покончить с этим заказом. — Вам не нужны мои фотографии? — Нет, — буркнул он; карандаш двигался над бумагой с невероятной скоростью. — Я рисую то, что вижу в человеке. — Что вы можете увидеть во мне, поговорив со мной меньше часа? — с иронией спросила она. Гунтрам замер и поднял взгляд от альбома. — Люди ожидают увидеть на картине первые впечатления от человека. Это что-то вроде визитной карточки. — Вот как? Никогда не думала в таком ключе. Но вы не ответили на мой вопрос. — Я довольно редко говорю о том, что пишу. Предпочитаю, чтобы за меня всё сказали мои работы. — Софья рассказывала, что вы очень долго разговаривали с ней и ее мамой и потом изобразили ее принцессой из волшебной сказки. — Пятнадцатилетняя девочка всегда принцесса, — коротко ответил Гунтрам. — Она напоминала принцессу, и, думаю, ею и была. — Ее отец очень гордился тем портретом. Я видела его в их доме в Лондоне. Мой отец позаботился о том, чтобы купить эту картину, когда она продавалась, и позже подарил ее Софье — она была одной из моих самых близких подруг. — Я больше не поддерживаю контактов с этой семьей. — О, — она была сбита с толку резкостью его тона. — Софья очень высоко вас ценит. — Возможно, мне следует согласиться с вашим предложением и работать по фотографиям, — строго сказал Гунтрам. — Разговоры меня отвлекают, да и у вас, уверен, весь день расписан по минутам. — Тогда я буду сидеть тихо, пока мистер Остерманн рассказывает мне, чего можно в этом году ожидать от Базеля (2), — мягко ответила она, всё еще озадаченная грубостью Гунтрама. — Я пытаюсь начать собирать собственную коллекцию искусства. От звука низкого голоса Остерманна, шороха грифеля по бумаге Гунтрам начал успокаиваться. Рука двигалась быстрее обычного; его внутреннее волнение от упоминания имени Константина обострило его чувства, и Гунтрам знал лишь один способ обуздать демонов — рисовать. Это простое имя, Репин, вызвало эффект погружения в один из самых его темных психических припадков. Он повторил себе несколько раз, что Софья не имеет ничего общего с делами своего отца и что она и ее братья — только жертвы своих родителей, как и он сам. Не говоря ни слова, он порвал первые два эскиза и почувствовал себя намного лучше. Третий эскиз тоже был уничтожен, но никто ему ничего не сказал, и это вернуло ему чувство контроля над собственным творением. «У нее действительно красивые глаза», — пронеслось у него в голове, прежде чем он бросил новый взгляд на девушку, тихо разговаривающую с Остерманном о выставке у Тейтс. Почувствовав давно забытый душевный подъем, Гунтрам отложил карандаш в сторону и сходил в мастерскую за рашкулем. Так же молча он принялся за следующий эскиз, делая его еще с большей скоростью, чем прежде; образ того, что он хочет достигнуть, начал постепенно приобретать очертания у него в голове. Он бросил еще несколько быстрых взглядов на Гулю, проверяя, реальна ли созданная его воображением женщина. — Какую птицу вы хотите на портрете? — внезапно спросил у нее Гунтрам. — Моего сокола. Его зовут Мерлин. Он — Falco columbarius lymani (латинское название вида мелких соколов, обитающих в восточных горах Казахстана. — Прим. пер). Эта порода из Центральной Азии. — Вы охотитесь? — удивленно спросил Гунтрам: ее хрупкость не сочеталась у него с представлением об охотнице. — Нет. Я бы не смогла. Мне нравится смотреть на него в полете. И всё. Мерлин такое чудесное создание! Отец подарил мне его еще птенцом, и я вырастила его с помощью нашего старейшего сокольника. — Свобода важна для вас? — Как для любого человека. Без нее нет жизни, — отвечала Гуля. Гунтрам кивнул: — Мне очень нравилась сипуха, которая жила в школе, где я учился. Ее гнездо находилось над нашими спальнями, и иногда ее можно было увидеть, но она предпочитала держаться от нас на расстоянии. Она была одной из первых моих моделей. — Я всегда хотела завести сову, но не получилось. Мне они очень нравятся. — Наша была достаточно умна для того, чтобы хорошо прятаться и вылетать лишь ночью. Только припозднившиеся гуляки могли ее увидеть. — Вы были одним из них? — Нет, просто я засиживался допоздна. Рисовал. Ее присутствие постепенно перестало тяготить Гунтрама, он продолжал рисовать, забыв о том, что в комнате не один — совсем как в старые времена. Когда дневной свет стал меркнуть, он только нахмурился, потому что теперь приходилось напрягать глаза, но всё еще не обращал внимания на тихий разговор Остерманна и Гули. Гунтрам мимолетно подумал, что перестал следить за временем, но сейчас его это не беспокоило вообще. Остерманн несколько раз прочистил горло, поскольку третий по счету чайник уже совершенно остыл, и горничная больше не приходила, чтобы наполнить тарелки. Было почти девять вечера, и у леди наблюдались явные признаки усталости. — Думаю, нужно закончить на сегодня, — решительно сказал он и тронул Гунтрама за плечо, отчего тот подскочил. — Извините, пожалуйста, — смущенно сказал Гунтрам. — Когда я рисую, я забываю об остальном мире. — Наверное, все художники такие, — добродушно сказала Гуля. — Иногда говорят, что рисование сродни трансу. — Что-то вроде того. — Я совершенно не возражаю. Господин Остерманн рассказал мне новости обо всех выставках, где нужно побывать в этом году, и чему уделить внимание на «Арт-Базель». Было очень интересно и познавательно. — Спасибо, моя дорогая. Ты очаровательна, — голосом доброго дедушки сказал Остерманн. — Как мы уладим детали? — спросила Гуля Остерманна. — Я позвоню твоему секретарю и обговорю с ней условия, — с довольной улыбкой ответил старик. — Нет-нет. Заплáтите мне, когда увидите конечный результат и если он вам понравится, — прервал Гунтрам своего учителя. — Мы должны убедиться, что портрет соответствует вашим ожиданиям. Гуля была ошарашена реакцией Гунтрама, но сумела улыбнуться. — Тогда увидимся, — она протянула руку. — Через два дня? — Да, думаю, что мой сокол уже прибудет к этому времени. Я принесу его, чтобы вы сделали наброски. — Это будет очень мило с вашей стороны, — ответил Гунтрам, думая о том, чтобы попросить Файрузу поприсутствовать здесь в следующий раз и приглядеть за Куртом. Может, рассматривая сокола, он утихомирится и до конца дня не будет доставлять никому хлопот. — В десять? — Конечно, — ответила она и пошла к двери в сопровождении Остерманна. Гунтрам рассеянно смотрел на страницы, вырванные из альбома, выбирая подходящий вариант. Очаровательная девушка. Она не «демонстрировала себя», как многие женщины, но по-своему была незабываема. Одним кивком головы она могла выразить больше, чем другие — за целый час разговора. Гунтрам внутренне улыбнулся: если бы в двадцать лет он встретил такую женщину, как она, его жизнь могла бы сложиться совсем иначе. — Бля. Ничего не говори Мирко, но эта малышка стоит того, чтобы попробовать, — громко хмыкнул Федерико, но Гунтрам не обратил на него внимания. — Да ладно! Даже ты глазел на нее! — Она очень красива, — глубоко вздохнул Гунтрам. — Я женатый человек, который не должен думать о том, о чем я сейчас думаю. — Отлично, у тебя всё же есть гормоны, — ухмыльнулся Федерико. — Я рад, что ты все-таки человек. — Я думал спросить ее, не захочет ли она вместе со мной сходить на Базельскую ярмарку, но уверен, что Остерманн уже навязал ей свои услуги, — раздосадованно сказал Гунтрам: его чистое и искреннее восхищение превратили во что-то грязное. — Я думал только о том, как бы потеснить его со сцены. — Гунтрам, ты безнадежен: свидание в супермаркете современного искусства? Не катит. — Я не собираюсь обманывать мужа и получать по шее, потому что такое случается, когда ты пытаешься приударить за чужой девушкой. Тебя я тоже предупреждаю. У тебя слишком много свободного времени, Федерико. Будешь убирать за ее птичкой. Услышав про птичку, Федерико едва удержался от смешка; его подмывало сказать в ответ какую-нибудь гадость. — Что такое? — сердито бросил Гунтрам. — У меня больное сердце, и тебе полагается заботиться обо мне. Тебе придется сходить в зоомагазин и купить там насест, или на чем там обычно сидят соколы, а также газеты, чтобы подстелить под него. Николетта убьет меня, если ей придется за ним мыть. — Ничего, — фыркнул Федерико. — Такая птичка должна быть дорогой и очень ухоженной. — Соколы — птицы, Фефо, — Гунтрама все сильнее раздражало, что друг явно развлекается за его счет, в точности как когда-то в школе. Он ненавидел двусмысленности. — Семейство Falconidae (соколиные —лат.). Не в силах больше сдерживаться, Федерико расхохотался. — Да что такое?! — вскипел Гунтрам. — Тебе нужно взять пару уроков современного английского. Того, которого нет в словаре Уэбстера. Никогда не слышал, как американские мамочки в присутствии своих дочерей говорят «птичка» вместо «вагина»? — Боюсь, что мне ни разу не довелось присутствовать при столь увлекательном разговоре матери с ее малолетней дочерью. Подозреваю, что в некоторых штатах это могли бы счесть преступлением. Только приближающиеся тяжелые шаги удержали Фефо от произнесения очередной сальности. Остерманн выглядел злющим, как фурия: жирная рыбка ускользнула из сети, а Гунтрам делает вид, словно он тут ни при чем. — Как ты мог такое ляпнуть?! Я уже договорился об авансе в 50 %, мальчишка! — Остерманна бесила пассивность Гунтрама. — Вам прекрасно известно, что у меня сейчас такой период, что выходит одно дерьмо. Пусть она сначала посмотрит и решит, сможет ли вообще куда-нибудь повесить то, что получится, — пожал плечами Гунтрам. — Никто так не делает! — Я делаю! — рявкнул в ответ Гунтрам, и Остерманн изумленно уставился на него, потому что все эти годы он считал Гунтрама робким мышонком. — Художник здесь я, и это я решаю, что хорошо, а что нет. — Мальчик мой, давай откровенно. Это тот случай, когда тебе достаточно нарисовать две линии, чтобы она была счастлива. — У меня есть определенные стандарты! — Ты так ничего и не понял? — устало вздохнул Остерманн и присел на диван, чтобы кое-что растолковать Гунтраму. — Она хочет стать своей в высшем обществе старого толка, без нуворишей, поэтому ей нужен портрет твоей работы. Чтобы быть принятой в том кругу, у нее есть два или три способа добиться этого. Первый — стать покровительницей сирот или художников, но на это нужно время — годы или даже десятилетия. Второй — стать музой модельера, но, боюсь, в наше время у модельеров так много муз, что на Парнасе уже стало тесно. Третий: она заказывает у тебя портрет и приглашает множество великосветских дам, чтобы показать его им. Ведь ты у нас вроде Виже-Лебрен (3) в штанах: ко мне стоит очередь из просящих уговорить тебя их нарисовать. То, что она, как бы это сказать, «прошла без очереди», это любезность герцога, оказанная ее отцу, но никаких подробностей я не знаю. Остерманн еще не закончил свою «лекцию», а гнев Гунтрама уже достиг верхней отметки. Он позволил учителю договорить, прежде чем выложил ему всё, что об этом думает. — Я устанавливаю свои собственные условия, мастер Остерманн! — прорычал он. — Если мне, как Антонио Лопесу (4), понадобится двадцать лет, чтобы закончить этот портрет, я буду писать его двадцать лет! Раз он мог позволить себе заставить ждать Короля Испании, то и я могу. Если вы с герцогом за моей спиной договорились с русским дельцом насчет сланцевого газа или чего-то там еще, меня это не касается. Эта леди заслуживает качественной работы, а не двух-трех небрежных мазков кистью по холсту. Двадцать лет карьеры сделали Остерманна совершенно невосприимчивым к любым истерикам художников. Он поднялся с дивана, спокойно выдержал яростный взгляд Гунтрама и пожал плечами. С растущим негодованием Гунтрам наблюдал, как скованными артритом шагами Остерманн прошел к кофейному столику, на котором лежали эскизы, и начал их просматривать. — Собираетесь меня игнорировать? — спросил Гунтрам, но Остерманн не потрудился ответить, заинтересовавшись одним из набросков. — Вот этот, — старик показал на рисунок, изображавший Гулю в профиль. — Посмотрю, можно ли где-нибудь взять на время чучело сокола. — Я не это имею в виду, — сердито отвечал Гунтрам. — Я думал… — Тихо! — заткнул его Остерманн. — Вот здесь она, — он показал Гунтраму рисунок: большие глаза, аккуратный вид… — Так, белая блузка, никаких украшений и глядящий на нее попугай на левой руке, одетой в перчатку. Да, точно. Расположи его немного выше линии талии. Славный образчик женского пола… — Сделай ей волосы, как… как у девушки с рекламы Wella, немного растрепанными, — предложил Федерико. — Забудь. Я не стану рисовать ее с развевающимися по воздуху волосами, как в телевизоре. Все-таки за портрет платит папа, и я не хочу, чтобы получилось что-то низкопробное. — Не-а, — подал голос Остерманн. — Хорошее искусство всегда вызывает вопросы. — Почему бы тебе не спросить у нее, чего она хочет? — резонно заметил Федерико. — Да, сделаю два или три варианта, и посмотрим, какой ей понравится, — согласился Гунтрам, сдаваясь. — Ладно, мне надо работать. — С возвращением, Гунтрам, — мягко сказал Остерманн. 12 апреля 2014 года Монтевидео, Уругвай Бросив взгляд на визитную карточку, где значилось «Адам Смит»(5), Константин фыркнул. «У ребят из Агентства (Central Intelligence Agency, ЦРУ. — Прим. пер.) всё меньше воображения», — подумал он и почувствовал укол тоски по тем временам, когда играл в игры с настоящими профессионалами. «Они отрядили ко мне самого зеленого стажера? — невольно подумал он, когда его глаза идентифицировали молодого человека с фотографии, которую его люди достали у американцев, работающих в этом регионе. — Теперь я понимаю, почему ребята так смеялись. — Мистер Кропоткин? — спросил молодой человек с заметным акцентом Среднего Запада (один из четырех регионов США. — Прим. пер.). «Почему их больше не учат фонетике?» — Константин кивнул и жестом пригласил его садиться. — Мой босс приносит извинения, что не смог прийти, — сказал мистер Адам Смит. — Я могу говорить от его имени по интересующему вас вопросу. Константин только в сомнении поднял бровь, надорвал пакетик сахара и стал медленно размешивать черный кофе серебряной ложечкой. — Я уполномочен на переговоры с вами, мистер Кропоткин, — взволнованно сказал молодой человек, но Константин проигнорировал его. — Я читал материалы. «Похоже, он думает, что заслужил медаль за то, что сделал домашнее задание. Через десять лет американцы даже знать не будут, отчего пострадали». — Я два года проработал в Афганистане. В Кабуле. — Боюсь, я не знаком с этим городом, — Константин предпочел сымитировать сильный французский акцент на случай, если его записывают. — И с этой страной. — Нам известно, кто вы, мистер Кропоткин, и как много оружия вы продали в Чад. Если вы хотите нашей защиты, сейчас вам предоставляется такая возможность. — Знаете, молодой человек, сейчас я не расположен к разговору. Передайте мистеру Арбаклу, пусть позвонит своему начальству и пришлет кого-нибудь рангом повыше вас, если хочет вернуть мое расположение. А если нет, так нет — найдутся другие люди, которые будут счастливы заняться моим вопросом. — Вы, русские… — Не забудьте передать пирожку Джорджи (6), что мое терпение становится всё тоньше и тоньше. — Вы угрожаете? — юный агент повысил голос, и несколько человек в лобби отеля, где они сидели, повернули головы. — Русские не угрожают, мистер Смит, только обещают. Украина и Сирия уже должны были научить вас этому, — Константин медленно поднялся, рассчитав, что если американцы слушали их, тогда они должны понять, что их шанс договориться с ним стремительно уменьшается. — Хорошего дня. Константин еще не успел взять со стула небрежно брошенный плащ, когда увидел, как лысый тучный мужчина быстрыми шагами входит в ресторан и садится за их стол с той грацией, которую позволяла ему его носорожья фигура. На долю секунду губы Константина довольно дрогнули, но выражение лица осталось холодным. — Мистер Кропоткин, — пропыхтел мужчина, и Константин подумал, что он, видимо, не вылезает из-за офисного стола. — Простите за опоздание. Невозможные пробки. — Видимо, четыре дня — час пик в Монтевидео, — иронически ответил Константин и снова сел, собираясь подождать, когда мужчина сделает первый шаг. — Нам интересно то, что вы можете нам сказать, — без преамбул начал мужчина, и Константин подумал, является ли этот человек боссом стажера или старшим стажером. Судя по имеющимся у него фотографиям и данным, «Мистер Смит II» был начальником секции. Для него было немыслимо, что другой «коллега» признал бы, что в чем-то заинтересован. С другой стороны, вряд ли ему сильно за сорок и, скорее всего, он не застал времена холодной войны и знает только прелести однополярного мира. Константин в свои пятьдесят с хвостиком чувствовал себя таким старым. — Мне нечего сказать, мистер Уоткинс, — Константин решил использовать его настоящее имя вместо официального псевдонима. Он увидел, как собеседник дернулся, и предпочел перевести взгляд на потолочный орнамент, чтобы избавить его от смущения: его «раскололи» как любителя. — Зато вам есть что почитать, и довольно много, — продолжал Константин с мягкой улыбкой, выкладывая на стол флэшку. — Тридцать два гигабайта сказок на ночь. — Это много, — мужчина сглотнул. — Меньше, чем у Сноудена, больше, чем вы можете почерпнуть из шпионского романа, продающегося на Амазоне. — Что вы хотите взамен? — Предъявление обвинения. Мужчина вытаращился на него, и на секунду Константин заскучал по старым временам. — Кому? — Прочтите документы и передайте их дальше. Я полагаю, у многих из ваших коллег найдется, что сказать по этому вопросу. Возможно, даже другие агентства буду рады ознакомиться с ними. — Вы хотите нашу защиту? — мистер Уоткинс колебался, брать ли черно-красную флэшку, удивляясь, почему за нее ничего не просят. — Я уже имел счастье почувствовать ее, но предпочитаю собственные ресурсы. — Что там, если кратко? — Европейцы очень обидчивы, сэр. Они все еще возмущены той девушкой из Госдепа, которая сказала что-то вроде: «К черту ЕС» (7) в связи с кризисом на Украине. Часть их элиты готова повернуться спиной к американцам и встать на сторону русских. Не возвращать золото Рейна тоже было плохой идеей (8). Полагаю, что они уже подозревают, что в ваши слитки подмешан вольфрам, и покупают настоящие… в России. Прочтите то, что записано на флэшке, и судите сами, достаточно ли у них мощи, чтобы раскачать дерево, как они это сделали в 2007 году. Затем они собрали много яблок и превратили их в золото. Буквально. Что произойдет, когда европейцы, а не русские или ливийцы начнут требовать, чтобы за товары им платили в золоте или в собственной валюте? Что насчет Китая? Что произойдет, когда люди поймут, что король — голый? Так вот, я предлагаю вам набедренную повязку. — Вы? — Ходят слухи, что у американцев есть «Череп и кости» (9) — не такое уж и секретное общество. А я предлагаю вам его европейский католический аналог. Поставьте их лидеров на колени, и вы получите смирный ЕС. — То, о чем вы говорите, мистер Кропоткин, это фантазии. В Европе нет ничего подобного. А если бы было, мы бы знали об этом. — Боюсь, вы следили не за теми почтовыми аккаунтами, — фыркнул Константин. — Вам стоит вернуться к старым методам: микрофоны в исповедальных кабинках. Нет, Орден, так они себя называют, предпочитает секретность, там установлено что-то вроде смертной казни для тех, кто болтает лишнее... и после нескольких казней уже никто не хочет говорить об Ордене. Помню, был такой американский журналист, Тревор Джонс, кажется, так его звали, который подобрался к ним слишком близко и теперь похоронен где-то в Штатах: автомобильная катастрофа в Мадриде. Расследуйте этот «несчастный случай» и вы выйдете на лидеров Ордена. — А что вы получите от этого? — Ничего и всё. Примечания переводчика (1)«Борат: изучение американской культуры на благо славного народа Казахстана» — фильм режиссера Ларри Чарльза с участием британского комика Саши Барона Коэна. Это псевдодокументальный фильм-комедия, главной фигурой которого является сыгранный Коэном персонаж Борат Сагдиев — казахстанский журналист, путешествующий по США и встречающийся с разными людьми (Википедия). Манкини: https://media.production.coolgift.com/s3fs-public/styles/w480h360/public/product/Borat%20Mankini%2002.jpg?itok=nw4uxEk5 (2) Арт-Базель (Art Basel) — основанная в 1970 году самая престижная и успешная в мире ярмарка, которая ежегодно проводится в городах Базель, Майами-Бич и Гонконг. Арт-Базель демонстрирует на своей площадке как известных художников, так и начинающих (просторы сети). (3) Мари-Элизабет-Луиза Виже-Лебрен (1755—1842) — французская художница, мастер светского портрета. Любимая художница королевы Марии-Антуанетты, после революции Виже-Лебрен была вынуждена покинуть Францию. В конце 1790-х годов работала в России (Википедия). (4) Антонио Лопес Гарсия (1936 г. р.) — современный испанский скульптор и художник-гиперреалист. В 1995 году получил заказ от королевской семьи написать портрет короля Хуана-Карлоса, королевы Софии и их троих детей (государство заплатило ему вперед около 300 000 евро) и закончил его только в 2014 году, и то под давлением — ему несколько раз назначали последний срок. За время работы над картиной королевская чета постарела, дети женились, выходили замуж, разводились, родилось восемь внуков, сменился король, а художник все никак не мог выбрать композицию. В 2013 году ему велели перевести мастерскую в королевский дворец в Мадриде, чтобы «избежать отвлекающих факторов» Люди шутят, что за аналогичное время Микеланджело бы успел расписать четыре с половиной Сикстинских капеллы (по материалам газет «Эль Паис» и «Телеграф»). (5) Адам Смит (1723—1790 гг.) — шотландский экономист и философ-этик; один из основоположников экономической теории как науки (Википедия). (6) …пирожку Джорджи — возможно, отсылка к старинному английскому стишку про труса https://audio-class.ru/kids/rhymes-for-kids/georgie-porgie.php (7) Запись появилась в сети поздно вечером 6 февраля 2014 года. На ней, как было подтверждено позже, общаются замгоссекретаря США Виктория Нуланд и посол Вашингтона в Украине Джеффри Пайетт. Голос Нуланд отсылает ЕС "к черту" ("Fuck the EU"). Собеседники обсуждают роли украинской оппозиции и ООН в нынешней ситуации. Женский голос выражает разочарование бездействием Евросоюза в разрешении политического кризиса в Украине (просторы сети). (8) США и «золото Рейна» Константин шутит: называет золотой запас Германии, хранившийся во время описываемых событий в США, золотом Рейна (легендарные сокровища нибелунгов, якобы затопленные в Рейне). Второй в мире золотой запас Германии стоимостью 180 миллиардов евро хранился (на конец 2014 года) в Нью-Йорке (45 %), Лондоне (13 %), Париже (11 %) и во Франкфурте (31 %). Единого мнения, зачем Германии понадобилось разбрасывать свой золотой запас по всему миру, не существует. Позже (в 2017 г.) СМИ писали, что Центральный банк Германии завершил процесс возвращения 300 тонн золота, хранившегося в США. Американская сторона изначально была не готова возвращать золото, однако нашла способ. Злые языки утверждали, что Германии возвращены не те слитки, что были изначально отданы на хранение (просторы сети). (9) «Череп и кости» — старейшее тайное общество студентов Йельского университета. Считается, что членами общества становятся только представители высшей элиты, выходцы из самых богатых и влиятельных семей США. Они занимали и занимают важнейшие посты в: политике, СМИ, финансовой, научной и образовательной сферах (Википедия).