Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 18 апреля 2014 года, Страстнáя пятница Некоторые вещи никогда не меняются. Такие, как ежегодное нашествие динозавров. Хотя в этом году их меньше, чем прежде, и динозавры стали моложе (или это я старею?), но они здесь. Немного напрягает, что я считаю «молодыми» людей в районе пятидесяти, но никого, подобного князю Лёвенштайну, здесь уже нет. Раньше к нам приезжало около полутора сотен гостей, а в этот раз Жан-Жак готовил всего лишь для шестидесяти восьми человек. — Мы провели тщательную чистку рядов, Гунтрам, — сказал мне Горан, и кто я такой, чтобы возражать? Никто, потому что я «безработный», если можно так выразиться, я утратил «титул» Консорта и теперь вне игры. На самом деле вне игры. Меня даже не пригласили на мессу. Ребята, я всё ещё католик! Вообще-то я никогда и не был в игре. Пристанище я нашел у Мишеля. Файруза отлично готовит, и после усилий, затраченных на то, чтобы приструнить моего младшего во время мессы в Либфрауен (католический храм в Цюрихе. — Прим. пер.), мне требовалось тихое место, хорошая еда и большой двор, чтобы трем моим сыновьям было где спустить пар. Отвозить мальчишек в квартиру или брать их куда-то еще уже было выше моих сил. За последнее время я очень устал, а мне еще предстоит пережить субботний обед банковских служащих. Мишель переехал в Цюрихберг (холм в Цюрихе с видом на озеро. — Прим. пер.) и живет на очень симпатичной вилле. После мессы я загрузил мальчишек в машину, и старина Ратко отвез нас к нему. Отец встретил Клауса и Карла приветливей, чем обычно. Возможно, он начинает привыкать к мысли, что ему придется с ними жить, или просто зарыл топор войны. Мальчики поулыбались ему и обняли Файрузу, потому что она искренне к ним расположена (немного командует ими, но это даже хорошо). Обед прошел спокойно, нам подали очень вкусную repas français (французскую еду. — Прим. пер.) — как называет Файруза любую немарокканскую пищу, — и не было никаких воплей, когда на столе появился неизбежный омар с майонезом. Все хорошо, вот только Курт наконец выбрал себе домашнего питомца: он хочет живого омара. У нас возникли небольшие разногласия, но ничего нерешаемого. Все трое вели себя хорошо, но после обеда придется отправить их в сад бегать, чтобы они сожгли как можно больше калорий. Я уже задремывал — омар, рыба и сладкие булочки с манговым кремом, бывает, действуют подобным образом на человека, — когда отец спросил: — Как дела? — Нормально, — сонно сказал я и тут же понял, как сильно облажался. Отвечать в этом доме кому-нибудь «нормально» — все равно что размахивать красным флагом перед мордой быка. Надо было выбрать другое слово. — Так плохо? — мягко поинтересовался он. — Проблемы с Линторффом? Как он об этом узнал?! У нас с мужем всего лишь был «жаркий обмен мнениями»: я попросил Конрада не лезть своими лапами в мою карьеру художника и не вмешивать меня в русские дела, а он сказал мне, что это — «Услуги, Которые ты Оказываешь Ордену для Достижения Цели Установления Альянса с Могучим ТрансГазом». Я должен нарисовать что-нибудь очень хорошее, в противном случае буду иметь дело с Гораном и объяснять ему, почему не желаю сделать для Ордена «такую малость». — Ничего такого, из-за чего стоило бы вызывать юристов, папа, — огрызнулся я, потому что по-настоящему ненавижу, когда меня загоняют в угол после обеда. — Просто обмен мнениями об искусстве, — уже мягче добавил я. — Ты снова отправишь Курта в ту школу? — Нет, он очень хорошо занимается с бывшим учителем Конрада. Я удивлен, как быстро он прогрессирует, проводя за уроками всего несколько часов по утрам. — Я знаю Фридриха Элзэссера дольше, чем ты, Гунтрам, — надменно сказал Мишель, и я снова почувствовал себя семилетним ребенком. — Если он смог цивилизовать Линторффа, значит, он прекрасный учитель. — Почему его так и не назначили советником? — Не знаю. Твой дед всегда говорил, что можно было буквально ощущать его тень во время заседаний Совета. Старый Карл-Хайнц не делал и шагу, не посоветовавшись с ним. — Фридрих был прекрасным другом, поддержкой и советчиком для меня. Я видел в нем отца, — сказал я и ожидал, что сейчас будет атомный взрыв, но нет. — Я рад, что он согласился по утрам присматривать за моим внуком. Он научит его большему, чем любая школа, которую ты сможешь найти, — отвечал Мишель. — Я заметил, что немецкий Курта существенно улучшился. — Но он звучит слегка старомодно. Боюсь, что в один прекрасный день я увижу Курта с пером и чернильницей. — Это так уж плохо? — Не думаю. — Если Элзэссер согласится, тебе стоит оставить мальчика с ним. На настоящий момент Курту вовсе не обязательно ходить в школу. Он ничему не научится в детсадовской группе (как можно увидеть из предыдущей главы, у них детский сад объединен со школой. — Прим. пер.). Приятно получить от кого-то поддержку после «резких разногласий по поводу образования наших детей»; Конрад считает, что я напрасно изолирую «его малыша» от качественного образования, которого он заслуживает (модная школа для «одаренных» детей). Я видел тамошних учителей и лучше отправлю Курта бегать в лес, чем отдам его туда. От ссоры с Конрадом меня спас Фридрих. Ему достаточно было сказать: «Мой герцог, я очень расстроюсь, если у меня заберут юного принца. С тех пор как его образование доверено мне, я чувствую себя на двадцать лет моложе», и этой фразой он буквально на корню пресек истерику Конрада, потому что тот очень боится потерять Фридриха из-за его возраста. Так что Курту придется заниматься с Фридрихом с 8.30 до 12.30 до самого лета, а там посмотрим. — Вопреки моим опасениям, всё идет очень хорошо, — сказал я отцу. — Я знаю. Элзэссер звонил мне, чтобы рассказать об изменениях в обучении Курта, и спрашивал моего мнения касательно своих планов. Теперь я понимаю, почему Фридрих был «серым кардиналом» у трона: он помог мне удержаться от убийства на глазах у Конрада и распустил войска на другом фронте прежде, чем этот самый фронт осознал, что у него имелся casus belli (формальный повод объявить войну, лат.). — Ребенок не будет чувствовать себя одиноким, поскольку у него есть братья, с которыми можно играть, — сказал отец, и я чуть не свалился со стула. Он считает Клауса и Карла братьями своего единственного внука? Я не мог поверить собственным ушам. — Так что образование Курта уже не может быть причиной проблем между вами, — закончил он свое умозаключение. — Нет, уже нет. Разногласия по поводу моей живописи, — повторил я несколько суше, чем намеревался. — Ты спрашивал у него то, о чем я тебе говорил? — Прости? — В Аугсбурге. Прошло уже почти три месяца. — Нет. Сейчас не лучший момент для того чтобы сказать: «Конрад, верни Святой Грааль моей семье». — Мы не уверены в этом. — Даже не сомневаюсь, что он взорвется, когда я заговорю об этом. — Я хотел сказать, мы не на сто процентов уверены, что это Святой Грааль, Гунтрам. — Ты снова изменил свою версию? — не удержался я. — Это часть твоей адвокатской стратегии — сводить судью с ума бесконечными поправками? — К кубку, знаешь ли, не прилагался сертификат соответствия. Но, так или иначе, Линторфф должен вернуть нам его. — Так это он или не он? Простой вопрос, Мишель. — Я не могу тебе гарантировать, что это подлинный артефакт. И думаю, никто в целом мире не сможет, хотя есть много свидетельств в пользу его подлинности, — сказал он лучшим «адвокатским» тоном. — Ты считаешь, что это он? — во мне тоже есть юридические гены. — Да, это он, — без колебаний ответил Мишель. — Ты сможешь сам судить об этом. — Я поговорю с Конрадом после Пасхи. Сейчас у него и так напряженное время, — лаконично сказал я. Меньше всего мне сейчас нужна новая ссора с мужем, да и совать нос в банковское хранилище не хочется. Жуткое место. — Так в чем причина напряжения между вами? Я мог бы сказать «не твое дело», но вместо этого признался: — В портрете принцессы "ТрансГаза". — Прости? — он удивленно моргнул. — Предполагается, что я напишу портрет этой юной леди с соколом и Конрад с Гораном станут лучшими приятелями с ее отцом. Я действительно не понимаю, почему они так носятся с одним из друзей Репина, и что там с ним такое, что они так жаждут заставить меня её рисовать. — В России есть много всего, что может привлечь взор Ордена. Я, конечно, удивлен таким выбором партнеров, но в какой-то степени это логичный шаг. Вполне могу представить, что симпатии Линторффа принадлежат скорее Москве, чем Вашингтону, этому логову масонов и лож, — на мой вкус, последние его слова прозвучали слишком саркастично. — Симпатии Горана, Мишель, Горана. Он сейчас рулит, а мнение Конрада уже не так много значит. Он сегодня присутствует на заседании Совета, потому что они не посмели выгнать его из его собственного дома. — Отставка дается ему тяжело? — Очень, — сказал я правду. — Ему надо придумать себе хобби. Да, надо бы, но ничто так не захватывает его воображение, как возможность сидеть с Гораном и планировать… что они там обычно планируют. Может, стоит дать Конраду несколько уроков рисования? — Предполагается, что я нарисую портрет и передам его Тите фон Олштын, но правда в том, что мне симпатична эта девушка, и я не уверен, что смогу сделать что-нибудь хорошее для нее. Последние месяцы у меня ничего не ладится, — признался я, но он только пожал плечами. Слава Богу, он наконец оставил меня в покое. В прошлом я относился ко всему более серьезно, но в последние четыре года я могу сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз я действительно думал о Боге. Когда мне было девятнадцать, ходить на мессу было дня меня радостью, а сейчас… Я рад, если сумею успешно избежать ее, боясь того момента, когда отец Бруно скажет «Ite missa est».* С тех пор как мы поженились, мы оба не подходим к причастию, чтобы избежать трений с отцом Бруно. Он не был в восторге от нашего брака, но понял причины: мы хотели, чтобы дети остались вместе, если с одним из нас что-нибудь случится. Мы выслушали длинную нотацию и наказ воздерживаться от нечистых актов. Учитывая то, как слабо сейчас наше либидо и какими уставшими мы себя всё время чувствуем, он мог и не беспокоиться об этом. К счастью, оставшееся до вечера время прошло без особых проблем: мальчишки играли вполне цивилизованно, ничего не сломали и не разбили, а потом с удовольствием слушали сказку на немецком в исполнении Мишеля. В восемь они еле держались на ногах, и я отвез их в Замок, где до сих пор продолжалось собрание. Уложив детей спать, я сбежал в наши личные комнаты, где был угадайте, кто? Конрад. Взбешенный до крайности. Его выставили из зала, поскольку членам Совета потребовалось принять какое-то решение. Горан выбрал Адольфа цу Лёвенштайна на роль Magnus Commendator и Алексея Антонова — на роль Summus Marescalus. Остальные пятеро — это Михаэль Делер, Альберт фон Линторфф, глава Ордена в Англии, глава во Франции, глава в немецкоговорящих странах, и затем Горан добавил в Совет двух комтуров — в первый раз за всю историю Ордена. Конрада выперли, потому что им понадобилось его кресло (мы же знаем, что славный старина Конрад всё поймет). Я не мог поверить в услышанное: — Горан выбросил тебя из Совета? — Да, именно. Прямо после того как назначил Антонова, он призвал реорганизовать Совет по географическому принципу. Это не то, что я имел в виду, Гунтрам. — Кто назначен на твое место? — Сен-Клод, нет возражений, Лапьер во Францию и Вишерманн. Вдобавок Горан назвал двух комтуров! — Не может быть! — Да, Горгасали из Испании, поскольку он близко связан с русскими и родился в Грузии, и ди Маттеи из Рима. Горан даже не предупредил меня! Я смотрел на него, как идиот, когда он попросил меня оставить мое место. Уверен, что остальные знали, потому что Альберт, Адольф и Делер вообще не удивились. Мне пришлось проглотить свою гордость и подчиниться, но во вторник он у меня всё выслушает! — Во вторник Горан будет далеко отсюда, где-нибудь в Исландии или в Нью-Йорке, выжидая, когда ты успокоишься. Ты успокоишься — он вернется. Они играли в эту игру, еще когда мы с тобой только познакомились. Я удивлюсь, если во вторник ты застанешь кого-нибудь в банке, за исключением Моники, разумеется. — Фердинанд знал об этом! Я уверен! — Конечно, знал и решил, что Пасха — подходящее время, чтобы навестить родственников жены в Колумбии, — устало вздохнул я. — Он вернется через две недели, помнишь? — На этот раз избавиться от меня будет не так легко! — Готов поспорить, Горан подождал, когда ассоциаты разойдутся по домам, прежде чем это сделать. — Вообще-то нет. Это было публичное унижение, — Конрад натянуто улыбнулся. Я понимал, что его гордость глубоко уязвлена — все-таки это его семья основала этот «домик на дереве». — Видимо, он ожидал, что я вернусь домой, чтобы собрать осколки, — пробормотал я. — Завтра я поговорю с Гораном. — Тебе нет необходимости вымаливать у него работу для меня. — Их восемь, а Кодекс четко говорит, что Гроссмейстер и его Совет должны составлять от девяти до двенадцати человек. Без тебя он рискует получить новый раскол, а мы уже и так достаточно «прорежены». Нам нужен «блеск старой аристократии», чтобы достойно выглядеть перед комтурами и деловым миром. Кому-то придется подрезать Горану крылышки, и это, похоже, буду я. Конрад слишком горд, чтобы простестовать. Он утонет вместе с "Титаником", но не позовет рыбацкую лодку на помощь. К тому же Конрад не уделяет много внимания тому, что происходит в эти дни, и не держит всех в узде, как делал раньше. Фердинанд говорит, что его возраст берет свое. — Он не послушает тебя, — кисло сказал Конрад, и в этот момент я понял, что пора расчехлять орудия, потому что наш Горан, с тех пор как был «коронован», слегка забылся и буквально топчется по всем нам. Как с этим портретом в моем случае. Не припомню, чтобы я обещал служить придворным живописцем или шутом для дам. Я спустился вниз. «Совет восьми» все еще сидел за закрытой дверью капитулярного зала, зарезервированного для нужд Ордена. Вход охраняли Милан и Мирко. — Привет, Dachs, — радостно поздоровался со мной Милан, а Мирко пробурчал что-то дружелюбное. — Еще не закончили. — Я хочу поговорить с Гораном, — мягко сказал я. — Может, завтра, — он пожал плечами, и я сел напротив двери в зал. — Сегодня, — сказал я и ждал еще два часа, а «охрана» все больше и больше нервничала от моего присутствия; и я правда не понимаю почему, ведь я был спокоен, как айсберг. Горан и остальные вышли из зала и нервно поздоровались со мной; Альберт, Адольф, Михаэль и Сен-Клод быстро попрощались и исчезли. Меня представили двум комтурам, и грузин, когда увидел меня, явно захотел поскорее уйти. Не понимаю, что на него нашло. — Словно я заразный, — сказал я Горану, когда мы остались вдвоем. — Горгасали даже взгляд отвел, когда я на него посмотрел. — Дело в твоих глазах. Не обращай внимания, — пожал плечами Горан. — Моих глазах? Бандиты боятся голубых глаз? Хорошая новость. — У них были кое-какие проблемы в Испании, и после этого они боятся людей, которые выглядят как ты. Суеверие — чтобы прикрыть свою некомпетентность. Они потеряли своего предыдущего лидера при довольно странных обстоятельствах. До сих пор пытаются выяснить, что там на самом деле произошло. К тому же ты смотришь так, что людям становится неспокойно. Я не стал на это реагировать и, пока Горан не ушел, сказал: — Поговорим в библиотеке — там тихо. За прошедшие два часа я порядком завелся, думая о том, как обошлись с Конрадом… и со всеми нами. Я люблю Горана как брата, но он мне не хозяин. Горан последовал за мной в библиотеку, я придержал ему дверь, он вошел. Не задумываясь, я сел в кресло Конрада. — Насколько я понимаю, в Совете произошла некая реструктуризация, — начал я, Горан открыл было рот, но я продолжал. — Конрад фон Линторфф был столпом этой организации более чем тридцать лет. Думаю, что он заслуживает лучшего. — Во-первых, обсуждать со мной такие вопросы — не твоя привилегия, — отвечал мне Горан. — А во-вторых, его время прошло. — А я думаю, что это моя привилегия. Я предложил тебя на это место. Я не подвергаю сомнению твой выбор советников, и даже приветствую его, но вывести герцога из состава Совета — серьезная ошибка. — Мой испытательный срок закончился, Гунтрам. Я имею право назначить свой собственный Совет. — Разумеется, ты имеешь право, — сказал я, — но в соответствии с Кодексом. От девяти до двенадцати человек, Горан. — Никто уже не следует этим устаревшим правилам. — Мы живы благодаря Кодексу. Не сам ли ты так однажды сказал? — Герцог — не тот человек, который нам нужен в данный момент: он склонен к соглашательству. Нам требуется человек прямой и не сомневающийся. — Герцога все еще ценит большинство членов Ордена. Ну, по крайней мере, легальная его часть, — парировал я. — И как ЗНАЕТ герцог, есть другая часть, которая действительно имеет значение, Гунтрам, и эта часть поддерживает МЕНЯ. Без них нет Ордена. — Предоставить герцогу место в Совете — прекрасный способ держать эти части вместе, потому что тебе нужен его опыт и его компании, чтобы твоя часть Ордена была довольна. Один голос из девяти не сможет тебе сильно помешать, и герцог не станет оспаривать твое мнение при всех. — Слышал, есть такое выражение: «Король умер. Да здравствует король»? — Он не умер, он был свергнут, Горан, — рявкнул я, и он удивленно взглянул на меня. — Я очень возмущен тем, как ты обошелся с моим мужем, — я решил перевести вопрос на семейное поле. — Конрад всегда поддерживал тебя, а ты обращаешься с ним как с собакой. Горан глубоко вздохнул и бросил на меня один из своих взглядов. Ему надо брать уроки у Константина, чтобы научиться убивать взглядом. — Очень грубо, Гунтрам, — предупреждающе сказал он. — Ты всего лишь рядовой член Ордена, который обращается к своему Гроссмейстеру. — Это вы действуете грубо, Гроссмейстер, — отвечал я. — Грубо и необдуманно в вашей погоне за властью. — Ты переходишь границы. Помни, кто ты есть. — Я прекрасно помню, кто я есть. Де Лиль. Без основательности, которую придавала ему наша семья, ваш Орден будет просто приукрашенной мафией, — огрызнулся я. Зрачки Горана на секунду расширились, и я понял, что он знал всё то, о чем говорил мне отец. — Кроме того, я еще и муж Конрада фон Линторффа, и пятьдесят процентов всех его активов принадлежит мне, как супругу. Я могу стать финансовым камушком в вашем ботинке, Гроссмейстер. — Ты не посмеешь, и твой муж не позволит. — Посмотрим, Гроссмейстер. Вы выкинули герцога, стало быть, его ресурсы больше вам не принадлежат. — Ты не продержишься и секунды против нас. — Кто в 2007 году подсказал Мишелю, что делать?** — напомнил я ему, и он побледнел. — Я могу придумать что-нибудь похожее, и мне известно, куда вас надо бить. — Кому принадлежит твоя преданность?! — Моей семье. Так что, Конрад возвращается или нет? — Видимо, в том, что говорит Горгасали о таких людях, как ты, есть доля правды. Ведьмаки, — пробормотал он. — Мы договорились или нет? — гавкнул я. — Хорошо! Если для тебя так важно, чтобы твой муж сохранил место в Совете, он может получить его обратно. Я скажу остальным. — Спасибо, Горан, — мягко сказал я. — Вот только не надо этого. Бессмысленно стараться быть вежливым после того, как ты ударил меня в спину. Ради тебя я ставил на кон свою жизнь, и вот как ты мне отплатил. Друзья так не поступают, тем более братья. — Брат не предает семью своего брата, — бросил я. — Конрад спокойно сидел бы на своем месте и никому не мешал, но тебе зачем-то понадобилось плюнуть ему в лицо. — Не надейся, что я тебе это быстро прощу, Гунтрам. — И ты тоже. 20 апреля 2014 года Пасхальное воскресенье По крайней мере, хоть что-то прошло хорошо. Как я сказал Жан-Жаку, он, должно быть, потерянный сын Бабетты***, потому что угодил своим обедом почти всем. Я поздравил (наедине) Алексея с его новым назначением, он немного нервничал, когда мы говорили. Он не был сух, но, кажется, чувствовал со мной себя неуютно. После мессы (как договорено, мы с Конрадом не причащаемся) наши великие и могущественные советники куда-то исчезли вместе с Конрадом, и мне пришлось встречать гостей из банка. Как хорошо, что Элизабетта была рядом и поддержала меня. Мишель к нам не присоединился, хотя Конрад его пригласил. За несколько минут до обеда вернулись Конрад и остальные, он, очень довольный, подмигнул мне, и, шепнув: «Я снова там», пошел к гостям. — Гунтрам, я не знал, что ты умеешь так эффективно давить людям на яйца, — сказал мне Альберт фон Линторфф, и я с трудом сохранил вежливую улыбку на лице. — Ну кроме Конрада, — хихикнул он. — Ничего подобного я не делаю. Возможно, просто брюки не подходят****, — ответил я, и Альберт фыркнул. — Я рад, что ты не в Совете и на нашей стороне. Поступок Горана мог расколоть Орден пополам. — Этого-то я и пытаюсь избежать. — Ты действительно начал бы войну против нас? — А сам ты что думаешь? — Что ты все больше и больше становишься похож на своего деда. — Я приму это за комплимент, — резко ответил я. — Ты знаешь, что я предан Конраду до последнего вздоха. — Знаю, Гунтрам. Спасибо, что сделал то, на что мы сами не решились, — Альберт пожал мне руку. — В субботу многие люди были мною недовольны. Горан очень зол на тебя, — предупредил он. — Я попытаюсь всё уладить. — Это будет непросто. Он такой человек, который годами помнит обиду. — Знаю, — вздохнул я. — Но он не имел права так поступать с Конрадом. Горан все время старательно игнорировал меня, и я тоже не остался в долгу. Курта я отправил к нему с Биргитт, чтобы он поздоровался со своим крестным. Было слышно, как он сообщает Горану, что хочет завести живого омара. Мари Антоньета была, как всегда, добра к малышу и пригласила его на чай в свой магазин в следующую среду, если он будет хорошо заниматься у Фридриха. Вечером Конрад донимал меня своими непрекращающимися разговорами об Ордене и его планах. Он сказал, что Горан пересмотрел свое решение и что он сделал его советником по экономическим и финансовым вопросам. Боюсь только, что советов Конрада не так уж и ждут, но, по крайней мере, он счастлив, что вернулся в свой «домик на дереве». Примечания переводчика * Ite missa est — что-то вроде «идите, закончено» на латыни — этими словами священник отпускает прихожан в конце мессы. ** В 2007 году Гунтрам защитил диплом по экономике и дал его почитать, в том числе, Михаэлю Делеру, тот сказал, что использует оттуда какую-то идею. *** Возможно, отсылка к старому французскому фильму «Бабетта идет на войну» с Брижит Бардо. **** Прошу прощения за корявый перевод остроты Гунтрама. Похоже, он намекает, что Горану не подходит его должность Гроссмейстера.