Заместитель 2-3

2 мая 2014 года Цюрих С громадным облегчением полюбовавшись на младшего сына, который, обложившись книжками и тетрадками, смирно сидел за столом перед Фридрихом и усердно обводил карандашом старомодные прописи, Гунтрам поехал в город. Его проблемный мальчик наконец-то образумился, подчинился дисциплине и занимается. Когда Фридрих сообщил Гунтраму, что собирается учить трехлетнего ребенка сложению и вычитанию, он покрылся холодным потом, но старик возразил, что «китайские дети учатся этому в аналогичном возрасте», и Гунтрам решил, что в этом нет ничего плохого. Посмотрев, как серьезно его сын стал относиться к занятиям, Гунтрам набрался храбрости и вежливо сообщил детскому психологу, что в ее услугах они больше не нуждаются, а потом повторил то же самое своему мужу. Еще он заметил, что с Пасхи сербы изо всех сил избегают его и теперь команда, отвечающая за его безопасность, состоит из обычных телохранителей и Федерико, который почти каждый день приставал к нему с вопросами о том, что такое произошло. Гунтрам не говорил об этом ни с кем. Меньше всего ему нужно было, чтобы кто-то, кроме Совета, узнал или даже заподозрил, что он надавил на их Гроссмейстера. Его единственное незавершенное дело с Орденом состояло в том, чтобы закончить заказанный портрет, и он действительно хотел написать что-то стоящее — Гуля заслуживает лучшего из того, что он мог ей предложить. Он чувствовал себя в некотором роде бунтарем — как тогда, когда он поссорился с Конрадом из-за портрета Софьи Репиной. В то утро ему должны были на несколько часов принести ее сокола, чтобы он мог составить представление о том, как выглядит птица. *** Гунтрам вошел в квартиру и первый раз за долгое время ничего не услышал, тогда как раньше рабочие сверху долбили так, словно от этого зависела их жизнь. Он глубоко вздохнул, надеясь, что ремонт закончен, открыл ставни и впустил солнце, которое своим светом омыло гостиную. В мастерской Гунтрам озадаченно почесал голову, когда при свете увидел, какой беспорядок там творится. Похоже, он зря запретил Николетте трогать свои вещи. По двум большим столам, которые он использовал для рисования эскизов, и по полу были разбросаны карандаши, палочки сангины и рашкуля. Гунтрам выругался, когда наступил на рашкуль и тот превратился в черный пепел. Он взял со стола папиросную бумагу, осторожно собрал раздавленные остатки и выбросил в мусорную корзинку. Он оглядел лежащие на обоих столах эскизы Гули. Казалось, что после стольких попыток ему наконец удалось уловить сущность ее красоты. На секунду Гунтраму стало грустно оттого, что для всех эта девушка была всего лишь очередной богатой красоткой и ее собственный отец так охотно отдал ее на растерзание великосветским гиенам, а сам он этому сейчас способствует — готовит пищу для хищников. «Она сама этого хочет. Иначе бы ее здесь не было, — сказал себе Гунтрам в сотый раз. — Бойся своих желаний, иногда они исполняются», — вспомнил он много раз слышанную сентенцию. «Боже, прошу, дай мне силы принять то, что я не могу изменить». Он нажал кнопку стереосистемы, и из колонок полились звуки тарантеллы, запись которой он получил в подарок от ди Маттеи, нового советника-комтура, после того как с восхищением отозвался о работах Де Мартино и своем желании посетить Неаполь и Таранто. В тот день, немного нервничая оттого, что получил подарок от мафиози, Гунтрам открыл коробку в присутствии Конрада, который только пожал плечами: — Кажется, он — музыковед или что-то вроде этого. Поэтому-то у него такие хорошие отношения с Гораном. Оба изучали одно и то же. В коробке лежали записи, начиная с “La musica nelle Strade del Regno di Napoli” («Музыка на улицах Неаполитанского королевства»), и карточка с надписью: «Давайте надеяться, что здесь начнется ваше путешествие. С уважением, Энрико ди Маттеи». Гунтрам так увлекся музыкой, что не услышал, как в дверь звонят. Третий звонок, длинный и настойчивый, заставил его подскочить и уронить на пол эскизы. Стоявшей у его двери девочке было не больше четырнадцати. Она жевала клубничную резинку, а ее волосы сияли самым агрессивным фиолетовым цветом, какой Гунтраму только приходилось видеть на человеческих головах. — Занятия здесь? — невозмутимо спросила она и надула пузырь, который почти закрыл ее худое лицо. — Простите? — удивился Гунтрам. — Для топ-моделей, — бросила она с таким видом, будто перед ней самый тупой идиот, какого она только встречала. — Твоя мама знает, что ты здесь? — не удержался и рявкнул Гунтрам: мини-юбка, тесная футболка «Vogue» и высокие каблуки в такой ранний час очень странно выглядели, не говоря уж о том, что ее модные шмотки явно не соответствовали холодной погоде. — Иди домой, девочка. «Разве она не должна быть в школе в такое время? Ужас, ворчу, как семидесятилетний». — Ты — Юльюс* или нет? — спросила она. — Кто? — Не можешь же ты его не знать! — простонала она. — Очевидно, — она сделала ударение на этом слове, — что ты ничего не знаешь. Вышедшие из лифта три девушки захихикали, увидев Гунтрама. «Отлично, у меня, видимо, до сих пор что-то не так с лицом», — подумал он, вспомнив эффект, который производил на молоденьких девушек, когда был намного моложе. — Этот парень не знает, кто такой Юльюс! — крикнула первая девица своим подружкам, и они дружно расхохотались. «А ты, наверняка, не знаешь, кто такой Эйнштейн**». — Я ничего не преподаю, леди, — сказал он. — Нам этажом выше! — сообразив, завопила брюнетка. — Юльюс никогда бы не стал встречаться с парнем вроде этого! Таким скучным и старым! «И ты получаешь нобелевскую премию для топ-моделей, — подумал Гунтрам. — Должен же быть для таких утешительный приз». — До свидания, леди, — он захлопнул дверь и на секунду заколебался, гадая, сумеют ли они найти верхний этаж, но голоса исчезли. Гунтрам отправился на кухню, чтобы сделать себе чаю, перед тем как начать работать, но новый звонок заставил его всё бросить. — Что опять? — рявкнул он, не посмотрев, кто стоит у порога. — Эй, голубок, это была твоя идея — купить попугаячий насест, — Федерико держал в руке большое кольцо на ножке. — Для птицы Газовой Принцессы. — Извини, Фефо. Тут приходили странные девочки и нахамили мне. Сказали, что я старый и скучный. — Так ты передумал становиться педофилом? — пошутил Федерико, входя в квартиру. — Куда его, в мастерскую? — он кивнул на железяку у себя в руках. — Да, конечно. Если птица нагадит на паркет, мне будет являться призрак мадам Бижу, — отвечал Гунтрам, следуя за Федерико в мастерскую. — Таких девчонок можно применять как лекарство от педофилии. — Это были, кстати, очень востребованные будущие топ-модели, — фыркнул Федерико. — Что?! — Ты удостоился чести жить под Школой топ-моделей Великого Юльюса. — Ты, должно быть, шутишь, — уныло сказал Гунтрам, подумав, как шумно здесь будет с такой академией наверху. Он уже начал скучать по строительным рабочим и их молоткам. — Знаю, что ты не можешь не дергаться, но расслабься, Великий Юльюс уже здесь, — ухмыльнулся Федерико. — Кто? — Правы были те девчонки: ты старый и скучный. Ты что, не смотришь телевизор? Неужели не знаешь, кто такой Юльюс? — Нет. — Он самый крутой тренер топ-моделей нашего времени. Без него не было бы Кейт Мосс. — Кейт Мосс была голышом в рекламе Кельвина Кляйна. Это я помню. — Нет, то была Клаудия Шиффер. — Это был Карл Лагерфельд. — Нет, Леди Гага. — Она певица, а не модель, — запротестовал Гунтрам. — У него программа или что-то такое на немецком телевидении. Все девушки до смерти хотят стать моделями или леди под его руководством. — Едва ли это одно и то же. — Человек со множеством талантов, — Федерико драматически распахнул руки. — Я здесь, чтобы отобрать сырой материал до того, как узнает Мирко и пошлет меня присматривать за твоими детьми. — Когда выходила в эфир его программа? — Вот тут у нас настоящая проблема, Гути. Старомодное выражение. «Выходила в эфир»! Никто моложе пятидесяти уже так не говорит. — Прости меня, о великий гуру! Так когда ее показывали? — Год или два назад. — В эфир Ханты-Мансийска она не выходила, — с сарказмом сказал Гунтрам. — Она шла по телеку шесть или семь лет до того. В Аргентине тоже. — Ладно, я ее пропустил. Мне есть чем заняться, кроме как пялиться в телевизор, — Гунтрама вывел из себя снисходительный тон Федерико. — Еще бы! Смотреть канал «Блумберг» и читать в постели, — хмыкнул Федерико. Громкий звук стерео, включенного на полную мощность, поглотил ответ Гунтрама, и он растерянно взглянул на Федерико, который только громче хмыкнул. Кроме музыки, Гунтрам услышал какой-то ритмичный стук над головой, от которого, казалось, дрожит потолок. — Что это за дерьмо?! — спросил он. — Репетируют выход на подиум, — засмеялся Федерико, увидев ужас на лице друга. — Не может быть. Те девочки весят меньше страусов, а тут как будто слоны танцуют балет. — Почему, как ты думаешь, на модных показах так громко включают музыку? Чтобы ты не слышал, как модели изо всех сил вбивают каблуки в подиум, демонстрируя, какие они властные сексуальные суки. — Заткнись, — проворчал Гунтрам, раздраженный грубым замечанием. Он с опаской смотрел, как люстра задрожала еще сильнее. — Я должен спасти моих мейсенских птиц. Музыка в гостиной грохотала не меньше, чем в мастерской, и Гунтрам снял с каминной полки фарфоровых петухов. Он немножко успокоился, когда переставил их на старинный столик красного дерева, и подумал, как хорошо, что Горан уже ушел в банк, потому что в его теперешнем настроении после «ссоры со своим братишкой», услышав шум, от которого сотрясается весь дом, он устроил бы наверху «Швейцарскую резню бензопилой». — Пойду, перекинусь словечком с супер-Юльюсом, — крикнул Гунтрам. — Что? — крикнул в ответ Федерико, не расслышав его. — Наверху. С главным мудаком, — крикнул Гунтрам громче, и музыка внезапно прекратилась. — Упс, ты ругаешься. — Ш-ш! Выключили. Может, они просто тестировали стереосистему, — с надеждой сказал Гунтрам. — Не рассчитывай на это. Если у тебя появился такой монстр, значит, это неспроста, малыш, — ухмыльнулся Федерико. — Сиди тихо и дай мне поработать, — шепнул Гунтрам и бросился в мастерскую, настроившись продолжить работу. * * * Через три часа у Гунтрама не осталось сомнений, что наверху целый военный полк репетирует следующий парад победы. Ему пришлось позвонить Гуле и попросить ее не присылать сокола, иначе бедная птица издохнет от нервного срыва. Она заметно обрадовалась, когда услышала, что в его дом переехал Юльюс Каст. В полдень шум прекратился, но Гунтрам чувствовал себя абсолютно разбитым. Аспирин не помогал, изводящая его головная боль не отступала, и он подумал, что не выдержит Федерико за ланчем, поэтому отправил его обедать с Мирко, чтобы немного побыть в тишине. От одной только мысли о еде его тошнило, и он выпил чаю с соленым печеньем. Потом позвонил домой, узнать, как дела у Курта, но малыш был слишком занят у пруда, чтобы поговорить со своим отцом. Гунтрам решил вернуться к работе, пока он один. В три часа музыка загрохотала снова, и Гунтрам услышал, как злобные фурии из преисподней нашептывают ему: «Ну хватит! Ты тоже имеешь право спокойно работать и живешь в дисциплинированной Швейцарии, платя за эту привилегию непомерно высокие налоги». Он на лифте поднялся на верхний этаж и вылупился, как идиот, когда увидел, что фойе было увеличено путем сноса стен и замены их стеклом. Гунтрам поискал звонок, но его не было, и он, толкнув дверь, вошел в комнату. Такого интенсивного сиреневого цвета он раньше никогда не видел. — Привет! Я Лиза, — поздоровалась с ним девушка, сидевшая за столом. — Ты опоздал. Юльюс вот-вот взбесится. — Я — сосед снизу, — едко сказал Гунтрам. — Хотел бы поговорить с хозяином квартиры, если позволите. — Вы — серб с третьего этажа? — Нет, я француз с четвертого. Де Лиль, — сказал он ей, начиная терять терпение. — Входите, пожалуйста. Извините, я подумала, что вы модель, простите, — мягко сказала она, и гнев Гунтрама опустился на несколько градусов. — Это верхний этаж. Верхний, — повторил себе Гунтрам несколько раз, когда увидел, что стены, отделяющие то, что у него в квартире было гостиной, от студии и библиотеки, снесены, чтобы создать болезненно белое просторное пространство, центр которого занимал подиум. «Господи Боже, сделай так, чтобы это были не несущие стены». Вокруг, кто на полу, кто на подиуме, сидело около дюжины молоденьких девушек, с нелепо высокими каблуками на ногах и в неформальной одежде. Гунтрама они все проигнорировали. «Как они ухитряются так стучать на таких тонких каблуках?» — удивился он и обратился к высокой блондинке, которая выглядела самой воспитанной из всей этой компании. Он начал смутно вспоминать, кто такой этот Юльюс: Гунтрам видел фотографию довольно молодого темноволосого человека в рекламе на РТВ прошлым Рождеством, когда ждал интервью с Ангелой Меркель. Да, это был тот, с соревнования моделей на ТВ. «Боже, такой не захочет прекратить шум». — Вы не знаете, где господин Каст? — спросил он у девушки. — Юльюс. Вы должны называть его «Юльюс». Как Мадонну, Майли, Бритни или Кэти, — ответила она со смущенной улыбкой и сильным акцентом. — У него перерыв, он вернется через пять минут. — Спасибо, — поблагодарил ее Гунтрам. — Как вас зовут? — спросила она, взмахнув ресницами. — Гунтрам де Лиль, — коротко ответил он. — Модель или фотограф? — Художник. — Художник? Я не собираюсь позировать, как… как всегда! — громко застонала она, и Гунтрам прикрыл глаза от усилившейся головной боли. — Боа — одно дело, но это, это чересчур! — Ты будешь делать то, что тебе скажут, или выметайся! — крикнул кто-то за спиной у Гунтрама, заставив его съежиться от нового всплеска головной боли. — Вы не тот, с ТВ, — не успев придержать язык, сказал Гунтрам высокому, выше Конрада, крашеному блондину. Юная ассистентка, стоявшая в нескольких шагах позади блондина, прикрыла свое милое лицо айпадом и скорчила гримасу. — Конечно, я не похож на ту жалкую копию МЕНЯ! — сорокалетний блондин топнул ногой, напомнив Гунтраму то, как топал ногами Клаус, когда был совсем маленьким. Глаза Гунтрама обежали стоявшую перед ним фигуру, и его головная боль превратилась в мигрень со звоном в ушах, потому что он не мог поверить в увиденное. Гунтраму приходилось видеть старину Жоржа в экзотическом прикиде, когда они жили по соседству, но он не был готов к покрытой блестками футболке без рукавов, тесным голубым джинсам и пятнадцатисантиметровым каблукам. Красные каблуки — этакая Дороти на платформах — добили его. Он не мог отвести от них глаз. — Вы испортили мне день! Уходите! — крикнул знаменитый Юльюс, и Гунтрам съежился. — Как можно сравнивать меня со второсортной латиноамериканской дешевкой! — Простите, — по привычке извинился Гунтрам. — Ты никогда не получишь у меня работу! — Просто убавьте громкость и не топчитесь, как слон, у меня над головой, — Гунтраму осточертело, что его целый день принимают за кого-то другого, и его раздражение взяло вверх. Он не сомневался, что ему еще долго будут сниться кошмары с красными сверкающими туфлями, Дороти и Тотошкой. — Я здесь занимаюсь творчеством! — Я тоже пытаюсь, но гораздо тише. Мы в Швейцарии, — Гунтрам почувствовал, как закипает. Этот тип явно не умел вовремя остановиться. — Ха! Это моя собственность, так что убирайся отсюда! — Я звоню в полицию. Уверен, что вы не имеете права вести коммерческую деятельность в жилом здании! — Это не коммерция! — Юльюс навис над Гунтрамом, и ему захотелось его ударить: после Сибири он не любил, когда кто-то незнакомый подходил к нему так близко. — Это школа моделей! — Мне все равно, хоть публичный дом здесь устраивайте, как предыдущий владелец, но только тихо. Примадонны в этом здании не приветствуются. Мы не потерпим здесь гала-парадов***. Гунтрам услышал, как девушки, гример, парикмахер и ассистентка коллективно ахнули, но он был слишком зол, чтобы обращать на это внимание. — Гомофоб! — крикнул в ответ Юльюс, и Гунтрам ошеломленно уставился на него. Услышать такое в свой адрес он не ожидал. — Прекратите кричать, как… — Гунтрам побагровел от возмущения. — И что ты собирался сказать? Как педик? Как гомосек? Ну, давай же, скажи это! У меня здесь более двадцати свидетелей. Гомофоб! — Псих, — твердо ответил Гунтрам. — Убавьте звук или будете разговаривать с полицией. И слезьте, наконец, с этих каблуков. Вы топаете, как пьяный бизон. — Убирайся к черту отсюда! — взвыл Юльюс, и Гунтрам попятился. — Ты затюканный, скучный лилипут, который считает, будто если какая-то тупая баба ему дала, то он мужчина. Гунтрам развернулся и пошел к двери; в спину ему неслись цветистые оскорбления. Финальное «сукин сын!» заставило его обернуться. — Оставьте в покое мою мать и сворачивайте свое веселье. В противном случае вы будете разговаривать с моим юристом и полицией, потому что здесь несовершеннолетние! — крикнул он, и как ураган, вынесся из зала. Этот тип не имел ничего общего с Жоржем, другом Гунтрама из Буэнос-Айреса. Жорж работал стилистом, и его салон посещало множество телевизионных звезд и моделей, но он всегда был вежлив, никогда не включал так громко музыку и не устраивал дома тусовок. А этот Юльюс вывел Гунтрама из себя. Он вздрогнул от знакомого электрического укола в груди, вызвал лифт и спустился к себе. Хорошо, что Курта сейчас не было дома. Трясущимися руками Гунтрам открыл дверь и сразу пошел на кухню, чтобы запить водой таблетки, которые носил во внутреннем кармане. Ему было совершенно ясно, что люди наверху и не подумают ничего менять из-за какого-то там художника с больным сердцем. Ненавидя себя за то, что собирается сделать, он набрал номер отца. — Привет, Мишель. Ты занят? — очень осторожно спросил Гунтрам. Он знал, что отец терпеть не может прерываться, когда читает дело, а сейчас как раз он мог этим заниматься. — Нет, всего лишь работаю на Линторффа. Ничего важного. Я могу что-нибудь сделать для тебя? — Как подать жалобу в полицию? — Если Линторфф взялся за старое, нам нужна Маргаретт Розенберг. Она поставит его на место. — Нет-нет! Это не из-за него. Он ничего не сделал, — торопливо сказал Гунтрам. — Это мой сосед. — Павичевич? Ты уже знаешь, что я думаю о покупке квартиры по соседству от него. Продай ее первому же желающему. Я покрою твои убытки. — Нет, это новый, сверху. Он открыл школу моделей, и они довели меня до ручки со своей музыкой и фанданго у меня на голове. Я не могу работать в таких условиях. — Это забота местной полиции, но лучше сначала поговорить с ответчиком. Частное соглашение всегда предпочтительнее. — Да, я пытался, но он обозвал меня гомофобом и мою мать приплел. Я не выдержал и… ладно. Я этим не горжусь. — Ты его ударил? — Нет, оскорбил на глазах у его учащихся, а потом мне пришлось пить сердечные таблетки. У тебя нет какого-нибудь начинающего юриста, который захочет заработать несколько лишних франков, подав за меня жалобу в полицейский участок? — У меня есть несколько бездельников, но позволь мне уладить дело самому. Поезжай домой с малышом или приезжайте к нам, Файруза приготовит тебе чай. — На самом деле нет никакой необходимости тебе отрываться от дел и ехать с ним ругаться. Он — телевизионная звезда и ничего не хочет понимать. — Этот человек посмел упомянуть твою мать. Мне этого достаточно, — сухо сказал Мишель. — Езжай домой, а это оставь мне. Примечания переводчика *Юльюс (Julius) — буду писать так, как немцы произносят это имя. ** Эйнштейн тесно связан с Цюрихом: учился в цюрихском Политехникуме, а через несколько лет преподавал в цюрихском Университете. *** В оригинале Гунтрам говорит «gaiety», видимо, имея в виду «веселье», но это слово может означать в переносном смысле и «гомосексуальность»