Заместитель 2-3

5 мая 2014 года Цюрих Три дня спустя Гунтрам снова приехал в квартиру. К его большому удивлению, в подъезде было тихо и никто не занимал лифт. Он поздоровался с Николеттой, которая все еще приходила к нему убираться, и невозмутимо спросил у нее, не видела ли она Горана. — Да, сэр. Мистер Павичевич просил меня узнать у вас, могу ли я завтра привести малыша к нему в квартиру. Он хотел бы взять его на чай в кафе госпожи Хурст. «Всё еще демонстрирует мне свою неприязнь». — Да, конечно, Николетта. Курт появится здесь около трех, и я приведу его к вам. — Просто отправьте мне СМС, и я заберу его, сэр, — старушка выглядела расстроенной создавшейся ситуацией: она получила приказ держать Гунтрама подальше от квартиры хозяина. «Похоже, от меня бегут, как от чумы». — Хорошо, Николетта, — вежливо сказал Гунтрам. — Передайте господину Павичевичу: я жду, что ребенок вернется не позже шести. Она кивнула, продолжая полировать поверхность стульев с большим рвением, чем требовал процесс. — Есть новости об этом вредителе наверху? — небрежно спросил Гунтрам, когда Николетта энергично выбивала диванные подушки в гостиной. — Два дня назад к нему приходила полиция, а потом с ним долго беседовал ваш юрист. Больше никаких. — Как отреагировал господин Павичевич? — О, он слышал шум за день до того, как вы поругались с этим типом, и сказал: «Если я что-нибудь предприму, на следующее же утро мою дверь примутся осаждать активисты ЛГБТ и журналисты. Пусть с ним разбирается Гунтрам». Так мне Ратко сказал. И, кажется, вы действительно разобрались с проблемой, — она хихикнула. — Я поговорила с одной из «секретарш» наверху насчет их питомиц, кучкующихся на нашей лестничной клетке. Гунтрам мельком подумал, не намеренно ли Николетта употребила слово «питомицы», но решил не заострять на этом внимание. — Девочки Бижу были леди, — громко вздохнула Николетта. — Так говорил отец господина Павичевича и господин Младик. Никто и заподозрить не мог, чем они зарабатывали на жизнь. — Все дело только в шуме, Николетта, — Гунтрам покраснел, когда осознал, что, возможно, Николетта работает на сербов лет с двадцати. — Я собираюсь поработать, — объявил он и ушел в мастерскую. Гунтрам устало раздвинул больший стол и нашел акварель, чернила и перья. Вырвав лист из самого большого альбома, он провел несколько исходных линий карандашом, потом взял кисть и сделал большое пятно светло-персикового цвета, воспроизводя цвет кожи Гули. …Николетта вздохнула. Как обычно, рисуя, Гунтрам позабыл обо всем на свете. Он проработал больше четырех часов, не вставая с места. Горничная оставила горячий обед на краю стола и подошла ближе. Она восхищенно ахнула, увидев изображенную спиной к наблюдателю прекрасную женщину, все внимание которой было приковано к красивой птице, сидящей у нее на руке, затянутой в светло-коричневую перчатку. Птица была еще не закончена, но уже можно было видеть профиль женщины и ее гипнотические глаза. — Это шелк? — не удержалась и спросила она, показывая на маленький тюрбан, частично прикрывавший черные волнистые волосы. Такого головного убора она прежде никогда не видела. Услышав ее голос, Гунтрам дернулся, и чары рассеялись. Он быстро поменял позу и слабо улыбнулся: — Да, я скопировал, во всяком случае, попытался, традиционный туркменский фасон. Ее семья связана с теми местами. — Вы нарисуете это акварелью? — с благоговением спросила Николетта. — А также тушью и карандашами, — виновато улыбнулся Гунтрам, взглянув на карандаши, разбросанные по столу. — Извините за беспорядок. — Ничего страшного. Ваш обед, сэр, — смущенно сказала Николетта. — Я окликала вас, но вы не ответили. — Я пойду есть на кухню. Он взял поднос, и Николетта, заметив, что он поморщился, когда вес пришелся на левую руку, немедленно забрала поднос, не дав ему упасть. — Я сама отнесу, — поспешно сказала она. На кухне Гунтрам сел за уже накрытый стол. — Прекрасный рисунок, — сказала Николетта. — Она выглядит невероятно. Что это за птица? — Ястреб, но хотелось бы еще поглядеть на живого. Думаю, так я и сделаю. — А фон? Гостиная? Занавесь? — Нет, я решил, что фон будет просто черным. Ее белая рубашка и так достаточно светится. Надеюсь, проблем не будет, — пробормотал он. — Почему должны быть проблемы? Она выглядит великолепно, и такую красивую вещь приятно повесить на стену. Если ей не понравится, я куплю этот рисунок. — Я вам так отдам, Николетта, — с улыбкой сказал Гунтрам. — Но у меня есть вещи получше, если вам хочется картину. — Нет, сэр. То, что у вас здесь, очень дорого. Мне только эскиз — если ей не понравится. — Я отдам его вам независимо от того, понравится ей или нет, — решил Гунтрам, глядя, как она берет сумку и пиджак, чтобы уйти. — Я приду завтра в три, — сказала она. — Принесу йогурт для малыша, сэр. — Спасибо, Николетта, — поблагодарил Гунтрам, но она уже ушла, беззвучно закрыв за собой дверь черного хода. Гунтрам начал резать мясо маленькими кусочками, отодвигая их в сторону и раскладывая по поверхности белого фарфорового блюда, чтобы в итоге отставить его и заняться чашкой зеленого салата. Выпив два стакана воды, он собрался с духом и доел салат, сжевал два или три кусочка мяса и одну среднюю картофелину. «За завтраком Жан-Жак накормил меня как на убой, — солгал он сам себе, чтобы избавиться от чувства вины, что не доел такой вкусный обед. — Вечером поужинаю». * * * Радуясь, что может поработать в тишине, Гунтрам взялся за дело, забыв обо всем на несколько часов. Лишь настойчивый звонок в дверь вывел его из творческого транса. Бросив быстрый взгляд на бумагу и мольберт, он удостоверился, что всё это время занимался только портретом Гули. Он всё еще с ужасом опасался повторения трансов, от которых страдал в Сибири. Для него они стали бы окончательным подтверждением, что он — шизофреник и скоро потеряет детей, что бы там ни думал по этому поводу тот глупый психиатр. С облегчением убедившись, что просто глубоко погрузился в работу, Гунтрам взглянул на часы и обнаружил, что день близится к вечеру. Дверной звонок снова напомнил о себе, и Гунтрам пошел открывать. За дверью, такой же высокий, как всегда, с бутылкой в руках и раскаянием на лице стоял Юльюс фон Каст. — Прошу прощения, что был такой занозой в заднице. Я не подозревал, — выпалил он прежде, чем Гунтрам успел что-нибудь сказать, и протянул ему бутылку: — Это вам. — Входите, пожалуйста, — пропуская его в квартиру, Гунтрам отошел в сторону и мельком посмотрел на ботинки гостя, на это раз обычные: ему до сих пор в кошмарах снились высокие красные каблуки. — Мне правда очень жаль, — Юльюс остановился посередине гостиной, и Гунтрам жестом пригласил его сесть в одно из кресел, сам же занял второе, оставив бутылку на кофейном столике. — Я думал, что вы — тот серб, — смущенно сказал Юльюс. — Мне ужасно жаль. — Мне не следовало такое говорить, — медленно проговорил Гунтрам, всё еще сомневаясь в искренности гостя. — Приношу глубочайшие извинения за свое поведение. Я проявил грубую невнимательность, приняв вас за другого человека. — Я увидел вас и решил, что вы — это он. Хозяин сказал мне, что у этого серба крутой нрав и привычка всем угрожать адвокатами и полицией, что он довел до ручки нескольких хороших арендаторов, которые снимали квартиры здесь несколько лет, и судился с предыдущими хозяевами, приятной старой парой. «Скажи спасибо, что Горан ограничился полицией и судом», — подумал Гунтрам и слабо улыбнулся. — Ну не настолько все плохо, — он прочистил горло. — Я с ним знаком, он просто хочет, чтобы было тихо. Послушайте, я ничего против вас не имею, пока вы не шумите так сильно. Я художник, и мне тоже нужна тишина, чтобы работать. Если вы устраиваете у себя что-то вроде школы танца, ваш пол должен быть со звукоизоляцией. То же самое вам сказала полиция. — Если вы еще раз обратитесь в полицию, меня закроют и я разорюсь. Я вложил в студию много денег. — Я не хочу рушить ваш бизнес, но, пожалуйста, не шумите так. Мне правда плохо от этого. — Мы будем держаться как можно тише. Я постелю на пол толстый ковер и демонтирую подиум, как обещал вашему юристу. — Было бы хорошо, — сказал Гунтрам. — Я не желаю вам неприятностей, но это жилой дом. Давайте всё уладим мирно, иначе серб вас прикроет. — Он жуткий, да? Кажется, работает в банке. Банкстер, — надулся Юльюс. «Ты не представляешь, насколько ты прав». Гунтрам подумал, что этот человек заслуживает того, чтобы знать, куда попал. — Господин Павичевич работает в «ЛинторффПриватбанке». Это один из крупнейших инвестиционных банков Швейцарии. — Куча денег и связи? — Что-то вроде того, — вздохнул Гунтрам. — Он ненавидит шум, но сейчас он мало здесь бывает. Заканчивайте шуметь в семь, и у вас не будет с ним проблем. — Вы хорошо его знаете? Продавцы были безумно рады, когда нашли кого-то, кто соответствует его требованиям… Никто не осмеливается идти против него. «Мудрые люди». — Да, я хорошо его знаю, — Гунтрам решил говорить все как есть. — Он крестный моего сына. — Ох, блин, — Юльюс закатил глаза. — Я снова накосячил. Съеду, как только закончится договор. Я уже заплатил за целый год. Условия аренды, вы же знаете… — Не волнуйтесь. Горан привык к тому, что его называют жутким, — с мягкой улыбкой ответил Гунтрам. — Я ему не скажу. — Нет шанса, что его переведут работать в другое место и он просто исчезнет? — Никакого. Мой муж очень доволен его работой. «Ну вот я сказал это». Гунтрам увидел, как расширились глаза Юльюса. — Я женат на Конраде фон Линторффе, владельце банка, где работает Горан. Мы знаем друг друга уже двенадцать лет. — Ох, милый, мне так стыдно за все, что я тебе наговорил! — быстро сказал Юльюс. — Это было совершенно неуместно. Я ошибался на твой счет. Увидел тебя с малышом и подумал… — Малыша зовут Курт, и он — мой сын. Его полное имя — Конрад Горан, но мы зовем его Куртом. Кроме него ты увидишь еще его старших братьев, Клауса Марию и Карла Марию, им по девять. — У вас трое детей?! — чуть ли не взвизгнул Юльюс. — В жизни не заведу ни одного! — Не так уж это и страшно, — усмехнулся Гунтрам, расслабляясь. Этот парень не представлял угрозы, просто был невоздержан на язык. — Ты не представляешь, какие они милые, когда спят зубами к стенке. — Вы действительно женаты? — Да, мы поженились в Швеции. Почти два года назад, но живем вместе уже двенадцать лет, — с улыбкой отвечал Гунтрам. — Мой муж сказал, что я скрытый гомофоб, услышав, что я тебе наговорил, — признался он, с трудом сдерживая смешок. — Но он еще скучнее меня. — Двенадцать лет брака? Тогда ты тоже скучный, — выпалил Юльюс, и Гунтрам искренне рассмеялся. — Ты даже не представляешь, насколько, — сказал Гунтрам. Юльюс с облегчением засмеялся — молодой человек явно не собирался брать его за горло, как обещал Юльюсу тот на редкость противный французский юрист. — Чем ты занимаешься по жизни? Чем занимаюсь я, ты уже знаешь. — Я бы сказал, что слышу, чем ты занимаешься, — пошутил Гунтрам, и Юльюс улыбнулся, нимало не обидевшись. — Я художник в творческом кризисе, но я не собираюсь похищать твоих моделей. — Можешь забрать их бесплатно, — фыркнул Юльюс. — Всех до единой. — Нет уж, спасибо. У меня и так проблем хватает. — Дай поглядеть, что ты рисуешь, — Юльюс встал, явно ожидая, что ему что-нибудь покажут. — У меня бывали времена и получше, — сказал Гунтрам, тоже поднимаясь из кресла. — Не хочешь сначала открыть бутылку и немного выпить? Это точно улучшит качество моих работ. — Они вряд ли окажутся хуже показа мод, который мне придется ставить на следующей неделе. Полный кошмар. — Ладно, тогда на твой страх и риск. Гунтрам привел Юльюса в студию и стал наблюдать, как тот внимательно рассматривает рисунки и эскизы. — Те, что висят у входа, лучше, — сказал Гунтрам, но Юльюс смотрел на «черновой» портрет Гули, сделанный маслом. — Чудесно. Напоминает кого-то. — Это на заказ, — пояснил Гунтрам. — Она выглядит охренительно. — Во плоти она еще лучше. — Кажется, я ее откуда-то знаю… Дай-ка подумать… — Юльюс пытался вспомнить это лицо. — Знаю! Это Гуля! Я видел ее на последнем показе Карла. Знаешь, тебе надо придумать что-то позабористей. Эта девушка без предрассудков. — Она-то — может быть, но не я, — хихикнул Гунтрам. — Я все еще сомневаюсь насчет волос. — Ты точно хочешь использовать этот кусок ткани, похожий на мусорный мешок? Она убьет тебя за это. И еще. Шарфик неплох, но от Гальяно будет смотреться в тыщу раз лучше. — Это туркменский национальный головной убор. Ее мать из тех мест. — Честно говоря, выглядит это все хорошо, но такой образ больше подходит для королевских портретов, висящих в Национальной галерее, — покачал головой Юльюс. — Это не она. — Конечно, она, — нахмурился Гунтрам, услышав критику. — Это то, что ты видишь, когда смотришь на нее первый раз, — уверенно сказал Юльюс, и Гунтрам нервно сглотнул, понимая, что парень прав. — Ну, может быть, — признал он, недовольно глядя на холст. Юльюс тем временем обходил студию, рассматривая другие работы Гунтрам изучал портрет и удивлялся, как мог так напортачить. Сходство было идеальным, но девушка выглядела как «Туркменская Барби» — как когда-то Стефания на своем парадном портрете. — Ты прав. Полное дерьмо, — он снял холст с мольберта. — Думаю, я вспомнил твою фамилию. Ты тот, из Штеделя, автор портрета Стефании ди Барберини. Я работал с ней несколько раз и… Ладно, о мертвых либо хорошо, либо ничего. — Меня нет в Штеделе, — сердито сказал Гунтрам; ему до сих пор живо помнился портрет и связанный с ним скандал. — Конечно, есть, — Юльюс что-то полистал в смартфоне. — Мы все там были. На открытии. Карл сказал тогда, что ты точно поймал ее суть. Вот это то, что я называю портретом, такой я бы хотел иметь до того, как отброшу коньки. Чтобы там был я, со всеми моими достоинствами и недостатками. Весь я. — Что? — ошарашенно переспросил Гунтрам, и Юльюс показал ему экран. Гунтрам несколько раз моргнул, увидев фотографию Юльюса, еще одного привлекательного парня и девушки в футуристическом оранжево-голубом одеянии, позирующих рядом с его «Леди с бриллиантами и котом». — Не знаешь, где найти такого кота? У него такой помойный вид, он будет великолепно смотреться на показе Мартина, — ухмыльнулся Юльюс. — Эта хрень висит в Штеделе? — вырвалось у изумленного Гунтрама. — Фотка старая. Подожди-ка… Это снято два с половиной года назад. Там были все, потому что парень, который передал портрет в дар музею, лучший друг того, кто организует «Mercedes Fashion Week» и никто не хочет с ним проблем. Правда. — Андреас отдал мою картину в Штедель? — Кто? Я не знаю. Какая разница. Это был большой прием, потому что там еще демонстрировалась картина Георга Базелица, подаренная музею какой-то миллионершей. Привалившись к столу, Гунтрам изумленно рассматривал фотографию. — Так вот, твое имя что-то мне напомнило, когда я его услышал первый раз, но потом я увидел тебя с ребенком и подумал: «Нет, этот парень не может быть художником». — Нет-нет. Именно я отвечаю за появление этой вещи на свет, — пробормотал Гунтрам. — Ты ее правильно изобразил. Мы тогда еще удивлялись, что су… что она согласилась позировать, но кто знает, что у человека на уме. Возможно, у бедняжки между ушами все-таки имелось серое вещество, и она могла посмеяться сама над собой. Только умные люди способны на это. Может, Стефания не просто дурочка, помешанная на Версаче, как мы все считали. Хайди сначала была шокирована, но потом влюбилась в твою картину. А еще что-нибудь в этом роде у тебя есть? Гунтрам растерянно взглянул на Юльюса: — Ты хочешь сказать, что эта штука висит в Штеделе? В большом-пребольшом музее во Франкфурте? В том самом, что у реки? — В том самом. Карл очень расстроился, что картина попала туда. Он хотел ее купить, но это было невозможно. Он дружил со Стефанией. — Какой Карл? — у Гунтрама странно запульсировало в правом виске. — В модной индустрии есть только один Карл, милый. — Ах, тот Карл, — впечатлился Гунтрам. — Он самый. Карл, кажется, хотел, чтобы ты написал ему портрет, хотя у него их и так много. Насколько я помню, он тогда не смог связаться с тобой. — Я был недоступен, — печально пробормотал Гунтрам. — В любом случае я не такой уж хороший портретист. Мне нравится работать спонтанно, а писать на заказ — это не моё, в чем ты уже мог убедиться. Юльюс принялся перебирать стопку рисунков и картин, стоявших у стены. — Нет, нет, там всякий хлам,— сказал Гунтрам. — Хлам? Ты ненормальный, — Юльюс вытащил один холст из кучи обрывков и рассмотрел его под ярким солнечным светом, омывающим просторную комнату. — Этот очень отличается от остальных, — после некоторой паузы проговорил он, показывая Гунтраму черно-красное гротескное изображение фигур, словно тот сам не знал, что у него тут есть. — Замечательно. Сколько ты хочешь за него? Вообще-то если это предназначено в помойку, то не должно ничего стоить. — Оставь его там, — пробормотал Гунтрам, отводя глаза. Перед глазами всплыло искаженное лицо застреленного Масаева. — Это писалось в терапевтических целях. — Еще немного такой терапии, и в Штеделе у тебя будет свой собственный зал. Я знаю, когда вижу перед собой настоящее творчество. — Что ты можешь знать о творчестве?! — резко бросил Гунтрам, вырывая картину из рук Юльюса и отбрасывая ее изображением вниз в дальний угол мастерской. Изумленный Юльюс с открытым ртом смотрел, как Гунтрам, скомкав свои эскизы в большой шар, запульнул его туда, где сейчас валялась испорченная картина, которой Юльюс только что любовался. Гунтрам разорвал напополам наброски Гулиного портрета, и они повторили судьбу картины и эскизов. Он уже собирался уничтожить остальной «хлам» в мастерской, но Юльюс преградил ему путь, поймал за руки и мягко заговорил, чтобы его успокоить; не первый раз он становился свидетелем нервного срыва. — Больше, чем ты можешь себе представить. Я был солистом Королевского балета*, но мне пришлось уйти из-за травмы спины. Кеннет Макмиллан* уже придумывал для меня хореографию, когда ты еще путал цвета в детском саду. — Я никогда не путал цвета, — тихо сказал Гунтрам, очнувшись от транса. — Я любил создавать новые, накладывая один слой цвета поверх другого. Я пытался объяснить это Курту, но он что-то калякает и все портит. — Возможно, он просто не любит рисовать. У меня всегда были проблемы с записью хореографии, а с лабанотацией** — вообще катастрофа. — Приношу извинения за мою выходку, — смущенно сказал Гунтрам, стыдясь того, что потерял контроль над собой в присутствии совершенно незнакомого человека. Вся его сдержанность, возведенная за много лет тренировок самодисциплины, рассыпалась, как карточный домик. — Рад узнать, что я не единственный псих в этом доме, — попробовал разрядить обстановку Юльюс. — О нет. Тебе придется побороться за корону со множеством соперников. Думаю, ты на третьем или четвертом месте, — Гунтрам был благодарен ему за понимание. — Кто же на первом? Ты? Это вряд ли. — Нет, сосед подо мной, — усмехнулся Гунтрам. — Серб? Да, что-то такое мне и говорил консьерж, но сербу придет свыкнуться с мыслью, что теперь с вами Юльюс и его дни Суперпсиха закончились. «Я бы не слишком рассчитывал на это». — Прости мне мои слова. Я и понятия не имел, что ты… То есть я глубоко уважаю балетных танцоров. — Я не знал, что ты художник. Если бы я знал, я бы держался потише… до определенной степени. — Когда я еще даже не был художником, в Буэнос-Айресе я ходил туда, где собираются студенты-танцовщики, чтобы танцевать под открытым небом, и рисовал их. — Знаешь, что я делаю, когда у меня творческий кризис? Конечно, у меня они не часто бывают… Так вот, я возвращаюсь к основам. Я не могу танцевать, как раньше, но могу читать свои старые записи, смотреть видео и вспоминать, что я больше всего любил делать. И я снова обретаю вдохновение, которое мне тоже иногда очень нужно. — Несколько лет назад у меня был… тяжелый период в жизни, — признался Гунтрам. — С тех пор как мы поженились, единственной стоящей вещью, что я написал, был портрет детей. Остальное либо хлам, либо то, на что я не могу смотреть. Портрет был вершиной моего искусства. По крайней мере, я рад, что это были дети. — Попробуй заняться тем, что тебе раньше больше всего нравилось. И посмотришь, что будет. — Снова рисовать балерин? Я не знаком ни с одной. — Я помогаю одной девушке готовиться к испытаниям для поступления в Балет Цюриха. Кристиан*** очень требователен. Она напоминает мне Сильви Гиллем****. У тебя есть любимый танцовщик или танцовщица? — Майя Плисецкая. Никогда не видел столь выразительного «Лебедя»*****, как у нее, даже в шестьдесят. — Она перестала танцевать в восемьдесят. — Гунтрам недоверчиво посмотрел на него. — Да, представь себе. Так что ты можешь рисовать мою студентку, если хочешь. Приходи завтра в шесть, сиди тихо и делай наброски, или как это у вас называется. — Э-э-э… Спасибо, — Гунтрам не знал, что сказать. — Я… — Не надо благодарить. Просто держи от меня подальше своего злобного юриста. Прежде чем Гунтрам успел что-нибудь сказать, Юльюс развернулся и пошел к двери так быстро, что когда Гунтрам только достиг гостиной, тот уже исчез. «Это было что-то», — думал Гунтрам, возвращаясь в мастерскую, чтобы воплотить новые идеи насчет портрета Гули, возникшие у него только что. 6 мая 2014 года На следующий день Гунтрам снова приехал поработать, но его покой слишком быстро нарушили. Прошло всего три часа, и в дверь кто-то позвонил, оторвав его от работы. Гунтрам устало вздохнул и пошел в фойе. — Он вышвырнул меня! — взвыл Федерико в тот момент, когда Гунтрам отворил дверь. Он оттолкнул друга в сторону и ринулся в гостиную. Гунтрам посмотрел на лифт в надежде на божественное вмешательство, вздохнул и закрыл дверь. — Такое случается, когда водишься с плохими ребятами, — сказал он Фефо, который, как лев в клетке, мерил шагами его гостиную. — Очень больно? — Конечно, больно! — рявкнул Федерико. — Нужен антисептик? У меня в ванной есть аспирин. — Нет, идиот! При чем тут аспирин! — Но это ты заявился сюда, вопя, что один из сербов надрал вашему величеству задницу. — Мирко вышвырнул меня ВОН! Господи, ты глухой, что ли? — Вышвырнул тебя из квартиры? Что ты сделал на этот раз? — Из своей жизни! Во время обеда! Мне теперь некуда идти! — Что случилось? — Гунтрам сел на стул и кивнул в сторону бутылки с коньяком, которая вместе со стаканами стояла на серебряном подносе. — Может, тебе надо выпить? Федерико молча налил себе бокал любимого коньяка Конрада, который Гунтрам всегда держал про запас на случай, если муж заглянет к нему в квартиру. Он залпом осушил один бокал, налил второй и сел рядом с Гунтрамом. — Мы обедали — я, Мирко, Ратко, Милан и Стефан. Все шло отлично, еда была нормальной и вдруг пипец: Мирко говорит Ратко, что хочет встретиться с девушкой, которую подобрала для него тетя. Для меня это было как гром среди ясного неба. Гунтрам несколько раз моргнул, пытаясь осмыслить информацию. — Ну я и спрашиваю: «С какой девушкой?», а он говорит: «Я ищу девушку, чтобы жениться». У меня чуть не случился твой сердечный приступ, — скороговоркой выпалил Федерико. — Вроде бы у вас с ним отношения? — Да, я тоже так думал! Но нет, он хочет жениться. И вот он прямо там мне говорит, что будет весьма признателен, если я уберусь из его квартиры (между прочим, я плачу половину аренды) к сегодняшнему вечеру. Ратко и Милан рты поразевали, так что не я один был в шоке. «Что? — говорю я. — Ты хочешь расстаться?» И тут этот новый чувак, Стефан, роняет челюсть… Я думал, он знает! «Так будет лучше, — говорит он мне. — Нам с тобой не ужиться. Ты слишком неряшливый, а мне пришло время найти жену и завести детей». — Федерико стиснул стакан в ладони. — А я-то уже думал потратить премию за этот год на то, чтобы попробовать договориться о ребенке для нас. Я совершенно не ожидал такого. Мне уже тридцать пять. — Поверить не могу, — медленно сказал Гунтрам. — Мирко же не такой. У вас были какие-то проблемы? — Да нет. Я имею в виду, я ничего плохого не сделал! Придерживался его идиотского поста и не притрагивался к Мирко с самого его начала! — Пост закончился уже месяц назад, Фефо, — напомнил ему Гунтрам. — Два месяца без физического контакта означает, что у пары есть какие-то проблемы. — Я думал, что у нас просто такой период. Oн не кричал на меня и не злился. Мы даже не ругались! — Мирко никогда не ругается, — вздохнул Гунтрам. — Он сразу принимает меры и что-нибудь взрывает. В этом он весь. — Знаю, — мрачно сказал Федерико. — Я бросил курить, пить, клубиться, есть мясо и ходить налево. Да я практически женился на нем! — Может, у вас еще всё наладится, — примирительно сказал Гунтрам. — Нет, вряд ли. Меня перевели на другую работу. Горан позаботился: уволил по WhatsApp. — Что? — Я всё еще экзекутор, но отвечаю только за тебя и твоих детей. Обычными делами будут заниматься сербы. Я в команде с Ратко. Мирко всё заранее продумал и вышвырнул меня вон, как паршивую собачонку. — Нет, это больше похоже на какую-то задумку Горана, — медленно проговорил Гунтрам. — Он сказал мне однажды, что в качестве своего преемника выберет кого-то из вас двоих: тебя или Мирко. Похоже, теперь мы знаем, кто победил. Мирко нужна жена и дети, чтобы выглядеть респектабельно. — Я ни за что не согласился бы рулить этим гребаным цирком! — с горячностью воскликнул Федерико. — Кстати, у Горана никогда не было проблем с геями. Его босс женат на тебе. — Его бывший босс, — мрачно поправил его Гунтрам. — И что ты собираешься теперь делать? — Я останусь здесь, — просто ответил Федерико. — Здесь? У меня нет места. — Ты здесь никогда не ночуешь, а кровати мальчиков мне малы. — Нет, нет, нет, только не в моей кровати! Отправляйся в отель. — Я не хочу жить в отеле. Ты хоть представляешь, каково мне пришлось? И ты хочешь отослать меня в неуютное место? Мне нужен дом. — Фефо, ты постоянно переезжал в мою квартиру, когда у тебя были сложности, — мягко сказал Гунтрам. — Я здесь работаю. — Я буду уходить, когда ты будешь приходить. К тому же я обязан забирать тебя, привозить сюда и караулить. Ты хоть понимаешь, что мне некуда идти? — Ты не будешь спать в моей постели. И точка. — Хорошо, я куплю новую и поставлю где-нибудь. Может, в коридор. — Ладно, можешь спать в моей, но потом, когда все это закончится, купишь мне новый матрас… И ты должен искать себе новую квартиру! — Спасибо, Гунтрам, — торжественно сказал Федерико. — Ты — настоящий друг. — Ты постоянно втягиваешь меня в неприятности! — ухмыльнулся Гунтрам. — Для чего еще существуют старшие братья… И что мне теперь делать? — тоскливо спросил у него Федерико. Увидев опустошенное лицо друга, Гунтрам встал со стула и прижал Федерико к себе. Никогда прежде он не видел друга таким потерянным. Человек, которого он знал, никогда не принимал ничего всерьез, не шел на компромиссы и ни на чем долго не задерживался. «Может, я неверно судил о нем», — подумал Гунтрам и обнял друга еще крепче. — Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, — сказал он. Федерико больше не мог сдерживаться и заплакал у Гунтрама на плече, уцепившись за него, как утопающий за соломинку. — Я действительно пытался измениться, — всхлипнул он. — Я правда пытался. — Тут что-то другое, — Гунтраму было больно на него смотреть. — Всё наладится. — Как? — Не знаю, но наладится. — Все, кого я люблю, уходят. — Тебе паршиво везло в любви, — Гунтрам попытался успокоить друга. Федерико всхлипнул, протирая глаза, смутившись, что его видели плачущим. Гунтрам быстро отвел взгляд. — Только учти, я не желаю находить у себя в спальне твою грязную одежду, — сказал он, чтобы разрядить атмосферу. — Надо предупредить Николетту, что ты пока будешь жить здесь, иначе у нее будет сердечный приступ, когда она застанет тебя в моей постели. У Федерико покраснели глаза, и он массировал глазные яблоки. — У тебя есть соленый миндаль? — спросил он. — Соленый миндаль? Нет, я не беременный, — хмыкнул Гунтрам. — У тебя, тыковка, как всегда, нет дома ничего съедобного. — Я здесь не живу, но где-то должен быть припрятан пакет риса. — Мне хватает огорчений в жизни и без твоего гадкого риса, Гути. — Я стал лучше готовить. Прошло больше десяти лет с тех пор, как ты пробовал его. — Я прекрасно обойдусь без него еще десять, — пробормотал Федерико. — Честно говоря, тыковка, готовишь ты неважно. — Мальчикам нравится, — буркнул немного задетый Гунтрам. — Видишь, как они тебя любят? — ухмыльнулся Федерико и получил легкий тычок в плечо. — Уяя! Ты уже обедал? — Нет, забыл. — Хорошо, закажем пиццу. — Ты вроде только что ел? — Нет, этот урод даже не стал ждать, когда я доем. Я ушел, чтобы не поддаться искушению заехать ему в рожу. Но, думаю, я еще успею это сделать. — Фефо, не затевай драк с Мирко. Это может плохо кончиться. — Он не самый крутой из нас двоих. До того как переехать в Европу, я болтался с ребятами из «Моссада» и «Хамаса». — Правда? — поразился Гунтрам. — Тройная граница, малыш, и да — «Моссад» тренирует бесплатно. Я никогда не занимался юриспруденцией. Я бы умер, если бы пришлось, например, писать обвинительный акт. Мне больше нравится стрелять. И теперешнюю работу я получил не потому, что твой друг. Я получил ее, потому что я был лучше и креативнее, чем они. Гунтрам сглотнул, поскольку хорошо знал, что стоит за словом «креативность». «Фефо есть Фефо, но, с другой стороны, он всегда был склонен к экстриму и он, долго не думая, начал войну с Константином». — Ладно, позови меня, когда принесут пиццу. Я пошел работать, — сказал Гунтрам и сбежал в более спокойное место — свою мастерскую. Одно только воспоминание о Репине напугало его — Константин всегда оказывался связан с его работой. ---- *Королевский балет Великобритании — британская балетная труппа при Королевском театре Ковент-Гарден в Лондоне. Дает спектакли с 1931 года. Кеннет Макмиллан (1929-1992 гг) — британский артист балета и балетмейстер, руководитель Королевского балета в 1970 — 1977 годах (Википедия). ** Лабанота́ция — система записи танцев, предложенная Рудольфом фон Лабаном в 1928 году. Применяется для описания всех пластико-динамических характеристик танцевальных движений (Мегаэнциклопедия Кирилла и Мефодия) *** Скорее всего, имеется в виду Christian Spuck (г.р. 1969) , немецкий хореограф, начиная с сезона 2012/2013 руководит Ballett Zürich — крупнейшей швейцарской профессиональной балетной труппой (https://www.opernhaus.ch/en/about-us/ballett-zuerich/) . **** Сильви́ Гилле́м (гр. 1965, Париж) — французская прима-балерина. В 1989 году становится приглашенной солисткой Королевского балета (Википедия). ***** «Лебедь». Сен-Санс. Хореография Михаила Фокина https://youtu.be/JkjD1AiavcU