Заместитель 2-3

9 мая 2014 года Франкфурт-на-Майне — Фефо, на самом деле это было не так уж необходимо, — сказал Гунтрам, пока его друг парковался на стоянке у реки. — Это есть в моей должностной инструкции, и вряд ли я когда-нибудь снова попаду в такое место. — Ты точно морально готов? Это же музей. — Я справлюсь, — пожал плечами Федерико и вылез из машины. Гунтрам же, как обычно, застыл на месте — совсем как в школе, когда ему не хотелось идти на ИЗО. — Давай, принцесса, я не собираюсь открывать для тебя дверь! — простонал Фефо, увидев, что Гунтрам не сдвинулся с места. — Ты собираешься заплатить за парковку, — ответил Гунтрам, заставляя себя выбраться из машины. Ему предстояло огромное испытание — Штедель. Он разрывался между желанием увидеть собственное творение висящим в знаменитом музее и страхом перед женщиной, отравлявшей ему жизнь. — Вот дерьмо! Ты только посмотри! Шесть евро в час! — завопил Федерико, подойдя к паркометру. — Если ты водишь машину стоимостью в сто тысяч евро, то вполне можешь заплатить и за парковку. Думаю, часа хватит. — Вот еще! Я не собираюсь весь день бегать, доплачивая за дополнительные часы, пока ты будешь пускать слюни на Моне. — Хорошо. Заплати по максимуму, — проворчал Гунтрам. — С большим удовольствием предъявлю талон на восемнадцать евро его светлости, — Федерико открыл пассажирскую дверь и небрежно бросил квитанцию вверх ногами на ультраполированную панель из корневой древесины, чтобы работнику парковки жизнь не казалась раем. — Тебе придется сильно постараться, чтобы догнать счет за аренду самолета, — пробормотал Гунтрам и быстро пошел по направлению к неоклассическому зданию. — Делаю все возможное, — сказал Федерико, нагоняя Гунтрама. Они вошли в парадный холл, и Гунтрам, отступив в сторону, чтобы его могла обогнуть группа туристов, остановился, восхищенно разглядывая огромные колонны, поддерживающие высокий потолок. Вид весело болтающих между собой старушек заставил его меланхолично вздохнуть: прошло много лет с тех пор, как сам он был вот таким беспечным туристом и беззаботно бегал по музеям. — А помнишь, мы с тобой собирались побывать во Франкфурте, когда покончим с Италией, — внезапно сказал он. — Забавно, что мы все-таки в конце концов попали сюда. — Немного отклонились от маршрута… Я куплю билеты и каталог, — ответил Федерико и пошел к круглому информационному центру, как только от него отошла группа туристов. Услышав это, Гунтрам нахмурился — он и вообразить не мог, что Федерико вообще помнит о такой вещи, как каталог. Он увидел, что друг направился в музейный магазин и вернулся оттуда с толстым томом в руках. — Ничто так не помогает, как путеводитель, когда хочешь сократить время посещения, — прокомментировал Федерико, быстро листая страницы. — Нашел. Зал новых приобретений. Третий этаж. С тяжелым сердцем Гунтрам последовал за ним, как можно медленнее поднимаясь по грандиозной лестнице. Он не хотел снова видеть картину, и ему было тошно думать, что Стефанию запомнят именно по этому портрету. «Она хоть и ведьма, но у нее была карьера, которую я ей испортил». «Она доводила меня до безумия, вот почему я написал эту хрень». «Я убью Андреаса!» — Эй, Пикассо, нам в другую сторону, — Федерико поймал Гунтрама за рукав, когда тот пошел по направлению к залу готических художников в конце коридора, игнорируя картины, висящие у входа в крыло. — А, — всё, что сказал на это Гунтрам. — Нам туда, где не ступала нога туриста, — ухмыльнулся Федерико, когда на них чуть не налетела группа пенсионеров, торопливо бегущих за своим гидом. — Хорошо, что бабушки не увидят его, — с несчастным видом пробормотал Гунтрам. — Да нет, они покупают открытки с твоим портретом внизу, в магазине, — усмехнулся Федерико, и Гунтрам побледнел — ему и в голову не приходило, что кто-то станет платить 99 центов за копию его портрета. — Да не пугайся так. Ты висишь в музее, гордись! — Говори потише, — шикнул на него Гунтрам, поскольку пожилая дама, похожая на сотрудницу музея, уже неодобрительно смотрела на них. — Мы только посмотрим на него и сразу поедем домой. — Ага, ты всегда так говоришь, — пробормотал Федерико, уверенно шагая туда, где, как он теперь знал, висела картина. Гунтраму ничего не оставалось, кроме как пойти за ним по коридорам; у него слегка кружилась голова из-за попыток на ходу разглядеть полотна, но изображения сливались одно с другим, и он видел только расплывчатую мешанину цветов. Зажатая между двумя соединяющими коридоры лестницами, комната была маленькой и темноватой по сравнению с более просторными залами. На зеленых стенах висело всего шесть полотен; портрет Стефании занимал центр одной из стен и хорошо подсвечивался сверху, приковывая к себе взгляд. Объятый страхом, Гунтрам встал перед ним. Он плохо помнил его, потому что портрет забрали у него, лишь только высохла краска, и сейчас он заново открывал для себя картину. Стефания смотрела высокомерно, ее надменность подчеркивало платье от Версаче, которое Гунтрам просто-таки ненавидел за откровенность и дурацкую навороченность. И кому только в голову пришло взять для макета платья оконную решетку? Первый раз — и единственный — он увидел его в тот вечер, когда Стефания решила, что Конрад должен блеснуть — вывести ее в оперу (только на первый акт), и она спустилась по главной лестнице, одетая вот таким образом. Гунтрам до сих пор помнил кислый вид Конрада и явное неодобрение, написанное на лице Фридриха. В тот момент Гунтрам просил Конрада подписать разрешение на школьную поездку для детей, и по чистой случайности (или нет) с ним был Фридрих — в роли неофициального миротворца. Гунтрам уже устал посылать бумаги Монике и получать их обратно неподписанными с комментарием: «Тебе нужно попросить герцога самому, дорогой. Он говорит, что ты должен обсуждать это с ним лично». По мнению Гунтрама, лучший момент для отлова Конрада — это когда он торопится, ничего не подозревает, или когда перед ним угрожающе маячит fait accompli (свершившийся факт — фр.). В конце концов, не посмеет же он лишить своих сыновей завтрашней экскурсии в музей. Конрад немедленно согласился всё подписать, когда наконец увидел Гунтрама, который последние две недели старательно избегал его, растворяясь в воздухе каждый раз, как Конрад заходил в детскую. В итоге Гунтрам образумился и пришел к нему просить то, что ему надо. Нежелание Гунтрама вступать с ним в контакт было явным доказательством, что присутствие в доме Стефании начало подтачивать его упрямство. Но Стефании для своего торжественного появления понадобилось выбрать именно тот момент, когда Гунтрам тихо рассказывал Конраду про школьные мероприятия и даже криво улыбнулся на вопрос Конрада, нужно ли упаковать Пикассо на случай, если мальчишки чего-нибудь испортят в музее. Конрад нахмурился, увидев темно-золотое платье Стефании, по его мнению, довольно вызывающее. Гунтрам уставился на высокую фигуру наверху лестницы, ужаснувшись при мысли, что подумают (но никогда не скажут вслух) Тита и другие дамы в опере. Стефания эпатировала публику и знала об этом. Гунтрам ненавидел ее за то, что она обязательно поставит Конрада в неловкое положение. Как бы он сам ни относился к Конраду, любой скандал отрицательно отразится на его детях. Ее презрительный взгляд, адресованный Гунтраму, стал последней каплей. Он забрал из расслабленных рук Конрада документы и ушел. А через несколько недель его отлучили от Рождественских каникул, и плотина, до того хорошо сдерживавшая его ярость, прорвалась… — Ты нарисовал это? — изумленно спросил Федерико, вытаращившись на портрет. — Примерно за неделю, — убито сказал Гунтрам. — Она по-настоящему бесила меня. Заставила участвовать в организации ее свадьбы. — И получила то, что заслужила, — пожал плечами Федерико. — Неплохо. — Неплохо? — усмехнулся Гунтрам. — Портрет висит в музее! — Я и говорю — неплохо. — Это одна из лучших моих работ, и теперь я это понимаю, — сам не зная зачем, сказал Гунтрам. «Картина действительно хороша, и неважно, кто на ней изображен. Я не написал ничего подобного с тех пор, как вернулся из России. Нет, как раз в России у меня получались хорошие вещи». Щелчок камеры отвлек Гунтрама, он обернулся и увидел, что Фефо снимает портрет на смартфон. — Этот котище — нечто! — прокомментировал он, ставя фотку в своем профиле Фейсбука. — Его звали Панчо. Я познакомился с ним в пункте раздачи бесплатного супа. Он охранял кухню от крыс и мышей. И характер у него был тот еще: мог прыгнуть на тебя без предупреждения и до чертиков напугать. — Значит, ты знаком с обоими моделями. — Да. И обе сейчас мертвы. Кот, должно быть, уже издох, ведь с тех пор прошло больше десяти лет, — сказал Гунтрам и погрузился в мрачное молчание. — Посторонись-ка, Пикассо, — Федерико отпихнул его, когда в зал вошли две женщины и принялись фотографировать портрет, нахваливая его друг другу. Почувствовав себя неловко, Гунтрам притворился, что смотрит другие картины. — Похоже, этим двум он понравился, — прокомментировал Федерико, когда они снова остались одни. — Две открытки. Ты получаешь за них деньги? — Полагаю, что нет. Картина была продана, а затем подарена музею. Не думаю, что мне что-то полагается. — А я думаю, что тебе сейчас нужно выпить кофе и купить открытку, — сказал Федерико. — А ты наверняка нуждаешься в виски, раз провел в музее больше сорока минут, — фыркнул Гунтрам и впервые за день искренне улыбнулся. — Именно. На втором этаже его взгляд зацепился за Ренуара, и он остановился. Федерико вздохнул, когда друг направился к картине. Не осознавая, что делает, Гунтрам стал обходить зал, восхищаясь полотнами на стенах. Федерико предвидел, что одним портретом Стефании Гунтрам не ограничится. Возможно, это даже хорошо — пусть успокоится перед тем, как они полетят обратно в Цюрих. Он безропотно следовал за другом, радуясь, что в залах стоят длинные скамьи, на которые можно сесть, и у него с собой есть каталог, который можно почитать, изображая заинтересованность. Как только Гунтрам покончил с осмотром, Федерико просто взял его за рукав и потащил в кафетерий, быстро миновав музейный магазин. Гунтрам, похоже, витал где-то в облаках, не обращая ни на что внимания, поэтому Федерико взял дело в свои руки, выбрал столик и принес напитки. Он подождал минут десять, но Гунтрам так и не вышел на связь с внешним миром. — Как ты? — Федерико крепко держал пенопластовый стаканчик, заново наполненный дымящимся кофе из автомата, чтобы согреть почему-то очень холодные руки. — Ошеломлен. — Гунтрам скривился, отпив химического на вкус чая. — Гадость какая. — Кофе такой же, если это тебя утешит. Гунтрам снова замолчал, его голубые глаза заволокло какой-то мыслью. Федерико оставил его в покое и отлучился на несколько минут, чтобы доплатить за стоянку. Когда он вернулся, его друг всё еще был погружен в свои думы. Поглядев на такое дело, Федерико отправился прямиком к автоматам купить два сэндвича. — Всё же хорошо, что я посмотрел на него, — в конце концов сказал Гунтрам, вернувшись к действительности, когда Федерико положил перед ним запакованный сэндвич с тунцом. — Почему? Я думал, ты его ненавидишь. — Я ненавижу обстоятельства, связанные с его написанием, но не сам портрет, — устало ответил Гунтрам. — Тунец? — нахмурился он. — Икра закончилась, а на тех, что с ветчиной и с сыром, написано мое имя, — сказал Федерико, обрадовавшись, что его друг очнулся от своих грез. — Раньше я рисовал лучше, чем сейчас, — Гунтрам вскрыл пластиковую упаковку, и ему в нос поплыл запах тунца и томатного пюре. Он задержал дыхание, прежде чем откусить от треугольника. — Ну, у тебя были тяжелые три года. Та штука невероятная, и ты еще напишешь много таких. Это как езда на велосипеде — не разучишься. — Мой пик был, когда я жил с Константином, — медленно признался Гунтрам и нервно положил сэндвич обратно в пластиковую упаковку. Внезапно от вида еды он, по неведомой причине, почувствовал себя виноватым. — Нам нужна настоящая кока-кола, — изрек Федерико. Гунтрам бросил на него недоумевающий взгляд. Шипение открытой банки слегка успокоило Гунтрама, он немного отпил, и когда приторный вкус наполнил его рот, быстро отставил колу в сторону. — От одной ты точно не умрешь. — Я сейчас так же скучен, как и в самом начале, — вздохнул Гунтрам. — И не могу сказать, что это из-за таблеток, потому что больше не пью их. Когда у меня по-настоящему было не в порядке с головой, я ухитрялся создавать сильные вещи. Но я боюсь увидеть их снова, поэтому отказался от них, когда русские предлагали вернуть. — Гунтрам, ты всегда был скучным, за исключением того случая с косяком, но это было давно. — Ты дал мне марихуану?! — Я думал, ты знаешь, — пожал плечами Федерико. — Я считал, что это просто чертова сигарета! — Нет, от сигарет так не вштыривает. Как юрист, скажу тебе, что срок давности истек два года назад. Так что попридержи свой праведный гнев. — О чем ты вообще думал?! — сердито прошипел Гунтрам. — Ни о чем. — Вот именно! — Эй, Гути, чего ты так на меня взъелся? — подмигнул Федерико, нацепив свою лучшую примирительную улыбку. — Мы были детьми. — Мог бы хотя бы мне сказать. — Зачем? Ты бы тогда вцепился в меня, вопя, что это неправильно. А знаешь, что с тобой было не так? Ты был чересчур хорошим. Боже, дружить с тобой — всё равно, что жить со святым Франциском и целым монастырем! — Это ты сейчас обо мне или о Мирко? — О тебе. — Ладно, послушаем, что ты напридумывал обо мне на этот раз. — Если с Репиным как художник ты был круче (если это на самом деле так), то это потому, что ты не волновался, будешь ли выглядеть «плохим» в его глазах. — Прости, что? — Гунтрам откинулся на спинку деревянного стула и поморщился, когда твердое дерево коснулось его чувствительной спины. — Ты всю жизнь притворяешься правильным, Гунтрам, но, поверь мне, в душе у тебя в десять раз больше от крестного отца, чем у Репина, — серьезно сказал Федерико. — Невероятно! Мой лучший друг считает меня потенциальным бандитом с кистью в руках. — Гунтрам, в школе у тебя был налаженный бизнес по изготовлению чуть ли не в промышленных масштабах подложных домашних заданий… и ты ни разу не раскололся учителям. Ты живешь с Линторффом, и сербы боятся тебя больше, чем его, включая Горана. — Интересная теория. — Когда ты решаешь быть «плохим», ты опускаешь барьеры и, возможно, чувствуешь больше, чем обычно себе позволяешь. Тебе хотелось убить Репина, и тебя не волновало, заметно ли это. Поэтому-то у тебя и выходило хорошо — как тогда, когда ты писал портет этой суки. — Не мог бы ты… — Гунтрам покусал губы и взглянул на Федерико. — Ладно, это правда. — Рад слышать, тыковка. Начни с того, чтобы быть искренней с самим собой. — Думаешь, если я вслух признаю, что сам не лучше Константина, то сразу начну лучше рисовать? — Не знаю, но, по крайней мере, ты станешь счастливее, если не будешь ограничивать и бояться самого себя. Ты строишь сам себе такую тюрьму, какой никогда не строил Репин. Гунтрам долго молчал, обдумывая слова Федерико, который отвернулся и рассматривал крутящиеся стойки у входа в магазин. — Ты рассказал мне обо мне больше, чем тот никудышный мозгоправ, берущий три сотни за час. — Потому что я знаю тебя с твоего первого преступления, а ты меня — с моей сотой выходки. — Так что же мне делать, доктор Мартиарена? — Перестать мучиться из-за того, что могут подумать о тебе люди. Ты ненавидел Репина, и, похоже, это стало источником творческого подъема. Значит, надо делать то же самое. — Что? — Не надо разыгрывать передо мной дурачка. Это не работает. Я видел тебя в нижнем белье, малыш. — Вот этот факт я бы не прочь забыть. — Это наш секрет. Я никому не скажу, что ты носил дедушкины труселя. — Потому что ты никогда не говорил, где берешь свои, с тигриным принтом. Федерико фыркнул и похлопал Гунтрама по руке. — Я скучал по тебе все эти годы. — Аналогично, придурок. — Во-о-от, уже лучше. — Буду рисовать что хочу, и плевать на последствия. Когда Гуля пришла ко мне, у меня не было возможности от всего этого отказаться. Вообрази, она оказалась лучшей подругой Софьи! — Кто такая Софья? — Софья Константиновна Репина. Девушка оказалась довольно милой, пришла ко мне без задних мыслей, в отличие от Горана и Конрада, и я оказался меж двух огней. — Как всегда. — Именно. Я сыт этим всем по горло. — Откажись. — Отказался бы, если б мог, но девушка очень милая. Ею воспользовались, как и мной. Так что сделаю всё, что смогу, но впредь не буду брать клиентов от них. — Не говоря уж о том, что в твоем холодильнике лежат два килограмма сырой гадости для ее попугая. Открываешь утром холодильник, а там — оно. Отвратительно. — Ну, Фефо, ты знаешь, что делать, если тебе не нравятся условия проживания. — Я еще слишком убит горем, чтобы искать квартиру. Через месяцок, тыковка. — Это тебе недешево обойдется, — ухмыльнулся Гунтрам. — Ты угрожаешь или обещаешь? — Сам решай. Федерико рассмеялся. — Тогда я буду платить за аренду. — Просто не разбрасывай грязные рубашки в гостиной, — предупредил Гунтрам друга и снова погрузился в молчание, вспоминая прошлое, укрытые снегом холодные равнины, серебряный лес, купающийся в весеннем солнце. «Сибирь прекрасна». — С Константином не всегда было плохо, — медленно и почти неслышно сказал он. — Иногда я думаю, что если бы не встретил первым Конрада, мы бы могли очень неплохо поладить. Было время, когда мы хорошо уживались. Это была не любовь, а что-то вроде крепкой дружбы и симпатии. Знаешь, когда я ссорился с Конрадом, я переставал с ним разговаривать, но с Константином я говорил всегда, даже в тот первый день, когда очнулся в Парагвае. Я его ужасно боялся, но где-то в глубине души знал, что он не причинит мне боли. — Ну, должно быть, ты — единственный на свете человек, который так думает. — Знаю. Я никогда не ненавидел Константина и даже сейчас не могу. Я боюсь его, но не ненавижу. Может, мы были друзьями, а может, нет. Я не знаю, что думать о нем. Федерико сделал глубокий вздох и посмотрел в свою пустую банку из-под кока-колы, пытаясь правильно сформулировать то, о чем думал несколько месяцев. — Знаешь, Гути, любовь — не та светлая и милая штука, какой ты ее себе представляешь, — медленно начал он. — Когда я был влюблен в тебя, я чувствовал не то же самое, что чувствовал к Мирко. Во многом вы похожи, но в то же время вы абсолютно разные. Мне кажется, что любить тебя — это как играть в семью. — Гунтрам неверяще уставился на него. — А любить Мирко это как играть с огнем. Разные чувства и разные итоги, и нет единого рецепта для отношений. — Ты хочешь сказать, что я люблю Константина? — в шоке спросил Гунтрам. — Может быть. Я не знаю. Вы двое не из тех, кто посылает друг другу цветы — между вами с Репиным совсем не то, что у тебя с Линторффом. Думаю, что этот сумасшедший русский на свой лад любит тебя. Я бы не сделал ни для кого (даже для тебя) и трети того, что он сделал ради тебя. Гунтрам отвел глаза и принялся теребить колечко на банке, его металлическое позвякивание успокаивало нервы. — Любовь бывает разной, ты прав, — тихо сказал он. — Я всегда думаю о нем — либо боюсь, что он вернется, либо гадаю, как бы он оценил мою работу. Когда его нет где-то рядом, я не способен ничего создать. Я никогда не был так раскован в творчестве, как те три года. Жизнь с ним — тюрьма для тела, но освобождение для ума. Не знаю, как это лучше объяснить. — Возможно, вы двое по-своему любили друг друга, — мягко сказал Федерико. — Саморазрушительно. — Знаю. Я не могу жить с ним, но мне нужно, чтобы он был в моей жизни. Просто хрень какая-то! — Да уж. Но такое случается чаще, чем ты думаешь. — Я никогда не оставлю Конрада. Я очень люблю и его, и детей. С ним я чувствую себя любимым и защищенным. — Другой путь — это саморазрушение и вообще не вариант, но хорошо, что ты это сознаешь. Может, пора тебе перестать заставлять себя следовать «праведным путем» и стать немного проще. Перестань делать то, что от тебя ждут. — Я прихожу к мысли, что люблю Константина, и это уже много. Не требуй от меня большего. Кажется, я еще ненормальнее, чем считал. — Тебе жить, тебе решать. Я облажался с Мирко, но, вижу, тебя потрепало больше моего. — Я должен отпустить Константина. Я ничего ему не должен ни за Курта, ни за операцию. Я смогу творить сам. — А получится? — Придется. Я могу и должен. Мне надо побороть страх, что он может вернуться, — Гунтрам наконец пришел к согласию с самим собой. — Порой я просыпаюсь посреди ночи и думаю о нем. Я никому не говорил об этом, но это меня убивает. — Три года из жизни просто так не вычеркнешь. — Но я не могу все время о них думать. — Гути, ты уже знаешь, что тебя гложет. Это первый шаг из темноты на свет. — Ты прав. Мне надо быть искренней с самим собой и признать свои ошибки, потому что все случившееся — моя вина, что бы вы все ни говорили. — Может, ты и был причиной, но ты не заставлял Репина делать то, что он делал. Он всегда был ублюдком. — Да, это так, — Гунтрам печально улыбнулся и поднялся из-за стола. Этот разговор оказался слишком тяжел для него, и ему хотелось изгнать из головы прячущихся там призраков. — Пойдем. Мне еще надо что-нибудь купить для мальчишек. — Может, открытку? — предложил Федерико. Гунтрам посмотрел на него и по-настоящему улыбнулся. — Нет, я хочу постер, — сказал он.