Заместитель 2-3

* * * — Неделя была адской, и всё благодаря тебе! — прорычал Гунтрам, не дожидаясь, когда Мишель снимет плащ. Он расхаживал туда-сюда по отцовской гостиной, отказавшись пить ароматный мятный чай, который ему принесла Файруза. Даже чебакия с миндалем не умерила его праведного гнева. — Хотел бы я сказать «А я тебе говорил», но это бесполезно, так ведь? — пожал плечами Мишель, небрежно бросив плащ на честерфильдский диван. — Это не имеет никакого отношения к Конраду! — вне себя от злости заорал Гунтрам. — Сегодня один из советников, ди Маттеи, начал рассказывать сказки о Святом Граале! Он поклялся мне в своей преданности, и у него на руке выбита татуировка с нашим гербом! Всё это может исходить только из одного источника, и я вижу его сейчас перед собой! — Я очень давно не имел никаких контактов с Энрико ди Маттеи. В последний раз я разговаривал с его отцом еще до 1989 года. Если ему что-то известно, то это потому, что Хранители до сих пор активны. — Какие еще Хранители? — Те, кто помогал нашей семье защищать Чашу. Хотя главная ответственность за ее сохранность всегда лежала на главе нашей семьи, есть и другие люди, которые отдали свои жизни и состояния ради ее сохранности, — сказал Мишель. — Ты уже знаком с некоторыми из них. — Кто это? — Это мои телохранители. Табо — копт, как и его люди. Им многое пришлось пережить, свидетельствуя слово нашего Господа; быть христианином в Африке — не самая легкая вещь. Он тоже носит метку, которую ты видел у ди Маттеи. Традиция передается от отца детям. Они когда-то помогли мне сбежать и спрятаться, в благодарность я помог им уехать в Европу и начать жизнь заново. Ну а теперь ты наконец сядешь, как цивилизованный человек, или будешь орать, как торговец рыбой в неудачный ярмарочный день? Фыркнув, Гунтрам сел в кресло в стиле Людовика XIV и уставился на отца, который расположился напротив и налил себе чашку уже остывшего чая. Мишель взял блюдо с золотистым слоеным тестом в меду и предложил его Гунтраму. — Ты никогда и пальцем ни для кого не пошевелил, — Гунтрам отказался от сладостей; Мишель взял кусочек. — Так вот что ты думаешь обо мне? — Ты когда-нибудь помогал жене и дочери дяди Роже? — хмыкнул Гунтрам, поражаясь наглости отца, решившего разыгрывать перед ним невинную овечку. — Они не хотели моей помощи. Они знают, что охрана нашего наследия была важнее всего остального. И мы охраняли. Посмотри, где ты теперь, и как всё снова становится на свои места. Линторфф был плох, но Павичевич — неприемлем, — спокойно сказал Мишель. — Вполне понятно, почему люди обращаются к тебе за указаниями. Комтуры всего лишь гости в Ордене. Нежеланные гости, если хочешь знать мое мнение. — Тот, кто сегодня пришел ко мне, был комтуром, — саркастически заметил Гунтрам. — Род ди Маттеи на нашей стороне с незапамятных времен. Если они были вынуждены участвовать в сомнительных делах, то только потому, что под вопросом стояло их выживание. — Бедняжки, вынуждены были стать бандитами, чтобы сохранить свои богатства. — Если бы ты больше читал, вместо того чтобы повторять расхожую бессмыслицу, ты бы знал, что на юге Италии бандитизм имеет давние традиции и гораздо более древнюю историю борьбы с Бурбонами и фашизмом. Это свободные люди, которые подчиняются только Богу, Гунтрам. — Особенно когда они растаскивают развалины Помпеи или устраивают забастовку мусорщиков в середине лета, — ответил Гунтрам, и Мишель открыл рот, чтобы возразить. — Оставь, отец. Я еще ничего не сказал о незаконном обороте наркотиков. — Ничего из этого не случилось бы, если бы ты сделал то, что я просил несколько месяцев назад. — Что именно? — Забрал бы нашу Чашу! — Прекрасно! Если это надо сделать, чтобы избавиться от всех вас, я это сделаю. — Эти люди пойдут за тобой до конца, Гунтрам. Они ждали тебя двадцать лет. — Я их об этом не просил! Пусть обращаются в церковь, а меня оставят в покое. — Мы не доверяем Римской католической церкви с 1209* года, Гунтрам, — тихо сказал Мишель. — Все они предатели, ищущие власти и наживы. — Это первый раз, когда я слышу от тебя, что ты не любишь Ватикан. Должен я знать что-нибудь еще? — Римская католическая церковь убивала и угнетала твоих предков гораздо больше, чем любое другое правительство. — Так мы не католики? — ужаснулся Гунтрам. — Мы христиане, но не католики. Гунтрам уставился на отца, чувствуя себя неуютно от одной мысли стать свидетелем ереси. — Весь видимый мир создан сатаной; следовательно, Иисус Христос не может быть воплощенным Глаголом; Он является проявлением Божественной чистоты. Бог не может ошибаться и творить зло; зло — это отдельная сущность. Душа — это бесполый дух ангелов, запертый в физическом творении дьявола. Мы не верим в брак ради продолжения рода, а только ради спасения души. Вот почему я принимаю твой союз с Линторффом. Возможно, эта душа наконец очистится после многих циклов перерождения. — Господи, это звучит как катарская ересь! — прошептал Гунтрам под впечатлением отцовских слов, и многочисленные кусочки головоломки начали складываться у него в голове, например, отказ отца снова жениться или тот факт, что у него на столе всегда были только рыба и овощи, редко можно было увидеть что-нибудь с курицей, и то ее подавали только для него. Его отец жил как аскет или отшельник, хотя владел домом стоимостью в несколько миллионов швейцарских франков. Он не ходил никуда, кроме своей работы, и отказывался принимать участие в каких-либо общественных мероприятиях. Гунтрам раньше думал, что его поведение обусловлено многолетней ложью, в которой отец был вынужден жить, но теперь Гунтрам начал понимать, что за всем этим стоит нечто более глубокое. Несмотря на то что отец устроил небольшую истерику из-за того, что ему заранее не сказали о свадьбе, его, похоже, не беспокоил тот факт, что его единственный сын любит другого мужчину. Гунтрам осознал, что его отцу нет дела до его сексуальных предпочтений, а проблема — в личности человека, которого Гунтрам выбрал в качестве спутника жизни; против любого другого отец бы не возражал. Даже против Константина. — Мы никогда не называем друг друга катарами. Мы Добрые люди или Добрые Христиане. Я не один из Perfecti (Совершенных**), но я сделаю все возможное, чтобы защитить людей, которые идут этим путем. Твоя тетя и двоюродная сестра рассматривали свои невзгоды как способ отрешиться от материального мира. Любое повреждение, которое ты наносишь плоти, наносится сатане. — Я был крещен, — пробормотал Гунтрам. — Это ничего не значит. Как может нечто, исходящее из нечистого материального мира, например, вода, принести спасение? Спасение дает только Консоламент***, и оно придет в момент нашей смерти или если мы достойны того, чтобы быть Совершенными. Гунтраму потребовалось ухватиться за ручку кресла, потому что под ним накренился пол и он боялся, что упадет. — Это невозможно, — прошептал он. — Катары вымерли семь столетий назад. — Похоже, не все из нас. Почему, ты думаешь, мы прятали Чашу в Тулузе? Если Гийом так поступил, то это потому, что наш путь не был традиционным христианским путем, о котором знали мусульмане. — Как ты мог состоять в Ордене? Зачем? Это противоречит твоей вере, — Гунтрам ужаснулся возможным последствиям признаний отца. — У нас не было другого способа защититься. Французская революция не щадила истинных верующих. Мы скрыли, кто мы есть, и воспользовались Орденом как зонтом. Мы предложили им Чашу. — Почему же ты так… заинтересован в том, чтобы вернуть эту Чашу, если отвергаешь материальный мир? Ты даже не причащаешься, я видел, Мишель. — Чаша не имеет для нас значения. Это просто опознавательный знак, который нам нужен, чтобы обеспечить нашу преемственность и чтобы гораздо больше душ было спасено из этого бесконечного цикла перевоплощений. — Я не понимаю тебя. — Люди — ангелы, запертые в тела. Они могут освободиться от когтей сатаны, только если помнят, кем они были, и если отрекутся от своего материального «я». Нашим учителем была Мария Магдалина, она научила нас правильному пути. Наш долг — защищать ее учение, ее Евангелие, чтобы и другие души могли спастись. — Так вот откуда вся эта чепуха насчет детей Христа? — Это действительно чепуха, как ты изволил выразиться, потому что Иисус Христос не имел физического тела, но мы — потомки ее учеников или, возможно, ее детей. — И почему же вы восстали против Конрада, если, в теории, вас не должна волновать его власть? — Мы поднялись против него, потому что он способствовал укреплению сатанинской Церкви всем тем богатством, которое он ей отдавал. Как ты думаешь, все эти епископы спрашивали у него, откуда взялись деньги? Как ты думаешь, их заботило, что они получены от страданий и разврата? Линторфф становился все более успешным, а члены Ордена — жаднее и жаднее. Цу Лёвенштайн был Совершенным, и он отказался от нас, желая получить еще больше власти. Он не предавал нас в строгом смысле этого слова, но его «обращение» показало моему отцу, что больше ждать нельзя. Именно тогда мы с Паскалем, как и многие другие, начали саботировать работу Ордена изнутри. — Вот почему мое прощение было так важно для Лёвенштайна, — печально пробормотал Гунтрам. — Я думал, что он сожалел о том, что сделал с нами. — Только другой Совершенный мог выслушать его исповедь. Возможно, он думал, что ты, со своим бескорыстием тоже был Совершенным. Ты свободно дал свое прощение, и это хорошо говорит о тебе. — Я думал, дед ненавидел твои политические взгляды, а сейчас ты говоришь мне, что он разделял их. — Ему не нравилось, что я ввязываюсь в политику. Для нас не было никакой разницы между христианской или любой другой верой; богатством или бедностью. Моя дружба с масоном вызывала его недовольство из-за их приверженности этому миру. Он без вопросов принял твою мать, хотя ее дедушка был евреем и масоном, но огорчился, когда родился ты. — Я был таким противным младенцем? — Гунтрам попытался шуткой замаскировать боль от услышанного: его собственная семья отвергала его. — Нет, он гордился тобой как своим потомком, но ему было грустно думать, что еще одна душа приговорена пребывать в материальном мире. Он бы предпочел, чтобы я не имел детей, но был рад приветствовать тебя, когда ты пришел к нам. — Я — не один из вас, — твердо сказал Гунтрам. — Я верю в Троицу и Святую церковь. — Ну, ты ведешь себя как один из нас, хотя не веришь в нас. — Дядя Роже святым точно не был, — с горячностью возразил Гунтрам. — Мы стремимся к святости, хотя хорошо понимаем, что можем ее не достичь. Роже не хотел идти нашим путем, и мы уважали его желание. Возможно, он не прожил на этой земле достаточно долго, чтобы начать жаждать Знания. Но он всегда был на нашей стороне. — Так тебя никогда не беспокоило, что я гей? — медленно проговорил Гунтрам. — Почему меня это должно беспокоить? Мне важно только то, что ты следуешь правильному учению и находишь добро в своем сердце. Действительно, я бы предпочел, чтобы ты выбрал более возвышенную душу, чтобы путешествовать с ней по жизни, но Линторфф, похоже, стал за эти годы немного лучше. Возможно, ты — его способ усовершенствовать свою душу, и, может быть, он видит истину твоими глазами. Я не знаю Божественного замысла. — Мой отец — хиппи, — мрачно пробормотал Гунтрам и глубоко вздохнул. — И дед, который что-то вроде крестного отца для хиппи. — Не было никого более далекого от хиппи, чем мой отец, Гунтрам. Он управлял семьей железной рукой, забыв про бархатную перчатку. Виконт (от нас требовалось обращаться к нему именно так) был приземленным человеком. Он очень расстроился, когда я присоединился к майскому движению 1968 года. Я был круглым дураком, что позволил полиции себя арестовать и попал в поле зрения французских властей. — Твоя семья не одобряла то, что ты не женился на Сибилл, которая обладала большим состоянием. — По официальной версии, да. На самом же деле мой отец был доволен, что я не сломался под давлением Карла-Хайнца. Для самолюбия леди лучше быть отвергнутой по глупым идеалистическим соображениям, а не потому, что она была меркантильной дурой. — Я не верю ни одному твоему слову. Катары? Ради бога, отец! Раньше ты лгал лучше. — Ложь всегда звучит лучше, чем правда, и мне жаль, что правда звучит для тебя неубедительно. — Мы не еретики! — Это не ересь, а то, что действительно написано в Новом Завете, Гунтрам. Прочитай его с открытой душой, а затем поделись со мной своими сомнениями. Наш путь нельзя навязать, он должен исходить из твоего сердца. Прочитай коптские версии Евангелий. — Все это выходит за рамки моих убеждений, отец. Я католик, и ты не убедишь меня, что Церковь сатанинская, потому что я видел много хорошего, исходящего от нее. — От самой Церкви или от людей, которые отдавали жизни ради своих братьев? — медленно спросил Мишель. — То, что ты считаешь хорошим в Римской католической церкви, можно найти в любой неправительственной организации. — Отлично! Оставь меня в покое, — гавкнул Гунтрам. — Я счастлив быть тем, кто я есть. — В самом деле? — Ох, хватит! — Хочешь бежать от своей собственной церкви — беги, — пожал плечами Мишель. — Я никогда не осуждал тебя за выбранный тобой образ жизни и не говорил, что ты будешь гореть в аду. — Гунтрам посмотрел на отца, но промолчал. — Пожалуйста, попытайся забрать Чашу, и мы оставим тебя в покое, как ты хотел. — Я заберу ее для тебя, но держи от меня подальше этих «Хранителей». — Табо и его люди будут защищать тебя, хочешь ты того или нет. Мы — твои истинные друзья, а не Орден. Там ты не можешь доверять даже Линторффу. Дневник Гунтрама де Лиля 16 мая 2014 года Сегодня был довольно спокойный день. Сокол, наконец, образумился: мы надели капюшон ему на голову, и Мерлин сразу стал хорошей птицей. Мне даже немного жаль, что приходится держать его в полной темноте, но сам он, кажется, вполне доволен. После обеда ко мне заглянула Гуля, и она не кукла, как я прежде думал. Она стала просматривать предварительные наброски, и я понял, что она недовольна. Ну что ж, я тоже многим недоволен, и в первую очередь соколом Мерлином. — Неужели я выгляжу как эта… жеманная девица, мистер де Лиль? — вкрадчиво спросила она, и я понял, что она вне себя от злости. — Ну, я пытался сделать что-то классическое. «Классическое» — это такое условное слово для скучного и безжизненного или того, что я называю нео-китчем. — Он выглядит так, что его в самый раз вешать на стену в посольстве. Думаю, что твой отец заплатил именно за такой вариант. Если ты хочешь портрет с соколом, будь довольна, что тебя не засунули в корсет и панталоны. И Николетте портрет нравится. — Вам нужно было позволить мне позировать, — надулась она. И терпеть веселую болтовню о детях Константина? Нет, я так не думаю. Классика подходит тебе, девочка. Подумай: через двадцать лет твои дети будут приглашать своих друзей домой, и они увидят приличный портрет их матери. — Моему отцу он понравился бы, но мне — нет. — Портрет Софии был вполне классическим, — сказал я, начиная терять терпение. Если тебе не нравится, забирай свою птицу и уходи. У меня много идей для работы, и ни одна из них не включает тебя. После разговора с Фефо я чувствую себя более раскрепощенным, и моя креативность возвращается. Обратная сторона медали заключается в том, что мне всё равно, что ты думаешь. — Я открыт для предложений, — я перевел стрелки на нее. И тут она, не моргнув глазом, сняла с себя одежду. — Я так понимаю, картина для гостиной вам не нужна, — сказал я, беря альбом. Она села на табурет, изящно скрестив ноги, и я был рад, что она не носит кружевного белья, потому что здесь пролегает граница между порнографией и классической красотой. В ателье вошел Фефо с двумя кружками чая и уронил поднос, увидев Гулю и ее сокола. Он мучительно покраснел, собрал осколки и смущенно сбежал. Думаю, что инопланетяне похитили Фефо и превратили его в робота. — Твой друг — гребаный урод, — сообщила она мне. Теперь ты скромница с матросским лексиконом. Ладно, забудем образ от Шанель и поприветствуем распутницу. Я рисовал ее, когда она устала и села в кресло рядом с большим зеркалом. Прислонилась головой к его поверхности и закрыла глаза. Игра ее отражения в стекле, свет, танцующий над ее телом, и ее свободно струящиеся темные волосы захватили меня. Я действительно не следил за временем, но Фефо оказался достаточно любезен, чтобы выгнать меня из моей собственной квартиры в свое обеденное время (и мое тоже). Он оправился от первоначального шока (он говорит, это потому, что никогда не видел меня в компании голых леди, но я думаю, что это, скорее, оттого, что он увидел голую леди без кисточек для сосков). Гуля очень довольна результатами, но, думаю, ее отец вряд ли будет доволен. А если ее отец не будет доволен, будет недоволен и Горан. Придется делать 2x1. Классический и распутный портрет по цене одного. Остерманн будет недоволен. Зато я буду доволен сразу по двум причинам: я, наконец, знаю, что делать, и меня первый раз в жизни пригласила в клуб девушка. В качестве доказательства у меня имеется СМС: Привет, миленький, я знаю прекрасное место, чтобы выпить. Увидимся завтра в 7. Конрад будет недоволен, но это бизнес, как он сам мне много раз говорил. Примечания переводчика *1209 год – начало Крестового похода против еретиков. ** Perfecti, или Cовершенные — катарские наставники. Подобно католическим священникам, катарские совершенные проповедовали, обеспечивали ритуал спасения душ и отпущение грехов. Подобно монахам, они жили в общинах, соблюдали посты и воздержания и ритуальные часы молитв (вики) *** Консоламент — таинство, практикуемое катарами, служило одновременно и крещением, и посвящением, и причастием, и соборованием (вики)