Заместитель 2-3

Все множественные вопросительные знаки в тексте — авторские. Дневник Гунтрама де Лиля Проект «Алторп-Габсбург» потерпел неудачу. Я в этом совершенно не виноват. Я не делал ничего неправильного — просто сидел за столом и ел, стараясь держать Конрада под контролем. Что бы там ни говорил Джон, Кристоф довольно симпатичный, хотя его бы не взяли в модели для Кельвина Кляйна и Юльюс никогда бы его не нанял для одного из своих шоу. Он обычный парень, шатен с голубыми глазами, как у Фридриха. Своим высоким ростом он мне немного напоминает Конрада. …Обед проходил относительно мирно, я по мере сил пытался вовлечь Джона в разговор с Кристофом, но это была заранее проигранная битва, а всё Конрад! Он так озабочен своей фреской, что бомбардировал беднягу Кристофа бесконечными вопросами, и тот радостно грузил нас информацией о составе разных пигментов, так что мы едва не умерли от скуки. Вдобавок ко всему, Фридрих тоже проявил интерес к теме, и мне пришлось изображать заинтересованность. Джон инициативы не проявлял от слова вообще. Потом Кристоф вдруг заинтересовался подробностями моей художественной карьеры. У меня чуть десерт не застрял в горле. Парень, мы тебя не для этого приглашали! Конрад начал говорить о моих картинах в музее Ватикана и в Штеделе, и мне захотелось провалиться сквозь землю. Кого вообще волнует, кто на меня повлиял в художественном плане? Понятия не имею! Я просто рисую, но вслух этого говорить нельзя, поэтому приходится что-нибудь придумывать. Похоже, что выдумщик я хороший, потому что Кристоф купился и принялся с энтузиазмом рассуждать об итальянском Ренессансе, это оказалось интересно, я поддержал беседу, и время как-то само собой пролетело. Джон не разбирается в искусстве, поэтому больше молчал. Конрад тоже, но, к счастью, Фридрих принимал участие в беседе, и поэтому это не выглядело, словно мы с Кристофом монополизировали разговор. В итоге я пригласил его посмотреть завтра мою мастерскую, надеясь, что Джон увяжется с нами и повысит свои шансы. Было уже пять часов, когда Кристоф попрощался, и мы проводили его. — Принц, если кто тут и нашел бойфренда, то это ты, — сказал Джон, когда Конрада поблизости не было. Я должен поблагодарить его за это. — Какого хрена?! — вскипел я, и он хихикнул. — Упс, кажется, кто-то ругается, — Джона позабавила моя более чем обоснованная реакция на его обвинение. — Я недавно женат, а ты мне говоришь, что у меня связь с парнем, с которым я только что познакомился? Когда бы я успел? Во время десерта? — Успокойся! Я ничего такого не имел в виду, — он давился от смеха. — Ого, вот это темперамент! — Не смешно! — Извини, — сказал он. — Я не хотел тебя оскорбить, но эта птичка больше заинтересовалась тобой, чем мной, официальным «прекрасным принцем». — Он реставратор, я художник. Это всего лишь профессиональный интерес. — Да-да, — фыркнул Джон. — В любом случае твой муж убьет его, если он позволит себе лишнее. — Он просто посмотрит мои работы. Ты, кстати, тоже приглашен. — Я? Твоей дуэньей? Ну уж нет! — Пожалуйста, — я сделал большие глаза. — Ты мог бы дать ему еще один шанс. — Зачем? Он мне не нравится. Не мой тип. Это был окончательный облом. Я сглотнул, ломая голову, как всё уладить. В итоге «благоприятная обстановка» для них вообще не сработала, и Габсбург даже не взглянул на Джона. Ему гораздо интереснее было обсуждать с Конрадом и Фридрихом отверстия, проделанные в полотне Вазари (1) в Палаццо Веккьо в поисках спрятанного Леонардо, чем разговаривать с Джоном. Мы даже получили (совершенно бесплатно) объяснение происхождения слова «gesso» (2) (грунтовка. — Прим. пер.) и обзор лучших материалов для нее. — Я действительно признателен тебе за усилия, принц, но это не работает, — повторил Джон на тот случай, если я вдруг не понял. — Я уверен, что ты скоро кого-нибудь найдешь, — сказал я с убежденностью, которую вовсе не чувствовал. — Может быть, — мечтательно вздохнул он. — Пойдем, снова проведаем этих ваших птичек. Хочу проредить им хвосты. Я засмеялся. — Даже не пытайся. У них плохой характер, и они натренировались защищать свои хвосты от троих детей. Эта шестерка — настоящие профи, у них тут своего рода птичья Blackwater (американская частная военная компания. — Прим. пер.). Мы пошли в сад, и как раз тогда, когда самец уже собирался раскрыть хвост для одной из своих дам, мы услышали приближающихся Клауса и Карла, горячо (и громко) ссорящихся. Похоже, подружка Клауса решила перенаправить свои чувства на Карла, поскольку у него был «сэндвич с нутеллой» и он им поделился, в отличие от Клауса. Не знаю, что тревожит меня больше: тот факт, что они называют шоколадно-фисташково-фундучный крем Жан-Жака нутеллой или то, что они ссорятся из-за симпатии девочки. Я сделал всё возможное, чтобы решить проблему, пока Джон тихо стоял поодаль. В итоге мальчишки помирились и пошли пить чай с Куртом. — Извини за переполох, — сказал я Джону. Он замер как вкопанный и смотрел в мою сторону, чуть ли не приоткрыв рот. — Кто этот принц? — мечтательно спросил он. — Либо Клаус, либо Карл. Обычно они поприятней и потише, но не сегодня. — Нет, не дети. Темноволосый принц. ???? Тут были только мальчишки и Ратко, выглядевший как само воплощение страдания, но Джон уже был с ним знаком. — Где? — спросил я. — Вон там, — он показал на дальний вход во двор, и теперь настала моя очередь разинуть рот. — Фефо? — переспросил я, чтобы убедиться, не обманывают ли меня глаза. — Его так зовут? Как ты думаешь, ты мог бы нас познакомить? Чем он занимается? Он любит суши? — на меня покатилась лавина вопросов, на которые я не знал что отвечать. — Ты имеешь в виду человека в темно-синем костюме? — мне нужно было точно убедиться. Слова «принц» и «Фефо» не сочетаются в одном предложении, или аристократия давно уже не та. — Да, тот, с фантастическими карими глазами. — Это один из телохранителей мальчиков, — медленно начал я, и Джон нетерпеливо взглянул на меня. — Его зовут Федерико Мартиарена Альвеар, и он из Аргентины. Мы вместе учились. — Представь меня ему, — не дожидаясь ответа, Джон быстро пошел обратно во двор. Фефо?! Из всех людей?! Ладно, может, Джону надо побиться головой об стену, чтобы прийти в себя. Фефо — принц? К счастью, Джону не приходилось есть с ним в одной столовой, как мне. Фефо умеет так раскрутить пюре, что оно достанет до потолка или настигнет жертву в другом конце очень длинного стола. Знаю, прошло пятнадцать лет, как мы окончили школу, но всё равно! Я пошел за Джоном. Фефо доставал ранцы мальчиков из багажника машины. — Привет, Гути, — небрежно поздоровался он. Забудьте — он никогда не привыкнет, что я теперь вроде как его начальство и обращаться ко мне надо соответственно. Я только надеюсь, что он не будет так говорить при Конраде. — Твои парни сохнут по дешевой кокетке, — сообщил он мне. — Может, мне им кое-что объяснить? — Нет, спасибо, — быстро сказал я, не желая, чтобы Фефо, с его отношением к женщинам, просвещал Клауса и Карла. — Я сам с ними потом поговорю. — Не давай им с собой в школу сэндвичи с нутеллой, — улыбнулся он, и я заметил, как Джон тает от его улыбки. Так, пора брать дело в свои руки, иначе он всё испортит. — Федерико, это мой хороший друг Джон Алторп, — сказал я, и Фефо автоматически протянул ему руку. — Как поживаете? — тепло поприветствовал он Джона. — Гунтрам рассказывал о вас столько хорошего. Так, похоже, что Фефо все-таки умеет быть вежливым, учитывая, как он себя вел, когда первый раз увидел Конрада. — Здравствуйте, — сказал мой уже по уши влюбленный друг. — Я говорил Джону, что мы вместе ходили в школу. — Разумеется, — сказал Федерико, словно настоящий английский джентльмен. — Хорошие были времена. Гунтрам был серьезным учеником, а я — черной овцой. — На этом он и остановился. Невероятно! — Гунтрам был первым в классе, и это чудо, что он смог заставить меня учить химию и математику. Этот человек — точно тот Фефо, которого я знаю? — Вы любите суши? — внезапно спросил Джон, и если он и удивил Фефо своей странной репликой, то тот не подал вида. Конрад тоже говорил идиотские вещи, когда познакомился со мной, и даже неправильно назвал свое имя. Должно быть, это любовь… — Боюсь, что я скорее по барбекю, но я знаю хорошее место, куда вы можете сходить, если любите суши. — Я тоже люблю мясо, — с несчастным видом сказал Джон, видимо, сообразив, как странно это прозвучало. — Сырая рыба это не моё. Это для снобов. — В таком случае рядом с домом Гунтрама есть одно уругвайское заведение. Вы с ним можете туда сходить. Я дам вам адрес. Ну это ясно: нет Мирко — значит, больше никаких диет и постов. Полагаю, Фефо даже перестал обедать с остальными. Он в основном все время со мной и ест у меня. Честно сказать, он готовит в сто раз лучше, чем я. Джон, до сих пор пялившийся на него, моргнул, и мне стало его жаль: он сейчас выглядел как идиот. — Гунтрам, боюсь, что мне пора идти. У меня назначен осмотр квартиры. Увидимся завтра. — Хорошо, — сказал я и протянул ему руку. Возможно, он скоро освободит помещение. Его «развод» с Мирко стоил мне нервов. — Рад был с вами познакомиться, Джон, — Фефо снова пожал ему руку и, прежде чем Джон успел что-то сказать, сел в машину и уехал. — Он — принц… — сказал мне Джон, и я улыбнулся, чувствуя неловкость. — Федерико из знатной аргентинской семьи. Они много чего там основали и одно время были богаты как Вандербильты, — я тщательно выбирал слова. — Он был рад со мной познакомиться. Должен ли я сказать Джону, что это просто вежливая фраза? Нет, бесполезно. — Вы увидитесь с ним завтра у тебя? «Как обычно», — подумал я. — Да, он отвечает за мою безопасность. — Вот что я называю «настоящий принц». Завтра я загляну в твою мастерскую. Избавься от австрийского императора. Вот так Джон Алторп и влюбился в Фефо. *** Конрад «разочарован», что после «всей работы, что он проделал ради Джона», тот запал на «этого гаучо, который до сих пор зачем-то ошивается здесь» (и на его средства). Вдобавок, я никоим образом не должен «избавляться от Кристофа». Во-первых, он — родственник Фридриха. Во-вторых, он — Габсбург и заслуживает уважения. В-третьих, это вина Джона, что он не понимает, что для него хорошо. В-четвертых, Кристоф гораздо больше подходит для того, чтобы мне с ним проводить время (??). Я сказал ему, что думает Джон о Кристофе и обо мне. В-пятых, я глуп, если решил, что достойный представитель дома Габсбургов станет подрывать брак человека, с которым преломил хлеб в его доме (никак не меньше!). В-шестых, он в тысячу раз лучше воспринял бы, если бы я проводил время с Кристофом, чем с той голой русской девицей. Так что завтра я должен буду присматривать за всеми тремя. И где я возьму время, чтобы закончить тот проклятый портрет? 20 мая 2014 года Этим утром я даже не успел надеть пиджак, а Джон уже звонил в мою дверь. Разве мы не договаривались на 11.30? Он принес мне кофе с пончиками. Не знаю, где он их взял. — Принц здесь? — спросил он меня. — Нет, пошел за покупками. Фефо может сам ходить в магазин, и ему следует быть поопрятнее, потому что Николетта начинает косо смотреть на меня, и это уже никак не связано с нашими с Гораном разногласиями. На кухне постоянно беспорядок, и почему обязательно надо оставлять в раковине гору грязной посуды? Разве нельзя ставить тарелки в посудомоечную машину? Она не кусается. — Как ты мог послать его в магазин?! — обвинил меня Джон в ужасном преступлении. — Потому что я не знаю, что он ест… и не горю желанием узнавать, — сухо ответил я. — В настоящее время он живет здесь («и, похоже, это надолго»). У него сейчас происходит что-то вроде развода. — Хорошая новость, — искренне сказал Джон. Ну, для кого как. — Женушка не вернется? — Это мужчина, и нет, я сомневаюсь, что он передумает. Я его знаю, он решительный и последовательный человек. Мягко говоря. — Чудесно, — Джон не скрывал радости. — Послушай, Джон, у Федерико сейчас не лучшие времена. Оставь его в покое. — Ни за что. Я должен попытаться. ОК, давай, побейся головой об стену. Это не мое дело. Фефо все время ноет о своей утраченной любви… и мне это уже надоело. Ему нужно с кем-нибудь замутить. Им обоим нужно, и поскорее. Я начал показывать Джону свои работы, и он не особо впечатлился. Я не виню его. Еще совсем недавно у меня был Паршивый Период, но благодаря портрету Гули я начинаю его преодолевать. Через полчаса вернулся «принц» и любезно пригласил нас пообедать в одном хорошем месте. Как Федерико ухитряется? Мне, например, нужен путеводитель, чтобы понять, заслуживает ли ресторан того, чтобы пойти туда, а он не говорит по-немецки и находит самые хорошие места! Он даже нашел в одном из них подружку для Горана! Когда я уже собрался пойти за пиджаком, я вспомнил о другом надоеде — наследнике австрийской короны, назначенном на 12.30. — Не смогу сходить с вами, ребята. У меня тут еще одна встреча. Не беспокойся, Фефо, он безопасен, — сказал я Федерико, который уже напрягся, узнав, что ко мне кто-то придет. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я остался тут? — спросил он меня. — Нет, всё в порядке. Приятного аппетита. Почему Джон подмигнул мне? Понятия не имею, но, зная его, можно не сомневаться, что он не станет долго ждать и попытает удачи с новым принцем, и если Фефо не идиот, он тоже может получить удовольствие. Джон хорош для любого, кто не я. Единственное условие: не в моей квартире. Снимите себе номер в отеле, ребята. Вы оба можете себе это позволить. — Я буду работать до четырех, потом заберу мальчишек из школы. Ратко отвезет меня домой. Вот так Фефо получил отгул. Джон должен быть мне благодарен. Они ушли, весело болтая, Фефо расспрашивал Джона о Сан-Франциско (думаю, кто-то собирается на халяву проехаться на трамвае). Как истинный родственник Фридриха, Кристоф появился ровно в 12.30. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Мы поздоровались, и он с облегчением убедился, что моего «американского друга» не видно (и не слышно). — Он заходил сегодня, но сбежал, после того как увидел мои картины. Умный парень, — сказал я. — Искусство иногда бывает трудно постичь, — ответил Кристоф, и я еще раз получил подтверждение, что он истинный наследник Фридриха и у него не было никаких шансов «подцепить» Джона. Я показал ему мои работы, и он похвалил мою технику, но ничего не сказал о сюжетах (и я благодарен ему за это — они слишком банальны). — У меня творческий кризис, — пояснил я, потому что он прав: последние месяцы были настоящей катастрофой. — Но сейчас всё более-менее налаживается, — сказал я, оправдываясь, и снял ткань, которой был накрыт незаконченный портрет Гули: она у зеркала, лицо в отражении. Он долго смотрел на картину. — Он пока не закончен, — нервно сказал я. — Я вижу, но меня кое-что смущает, — ответил он, и да, парень — реставратор, но он привык работать с настоящими шедеврами. — Обнаженная натура? — Я провел два года жизни с Рубенсом, — улыбнулся он и покачал головой. — Нет, меня нервирует это селфи-качество. Парень прав. Гуля здесь выглядит как побродяжка, щелкнувшая селфи, но ей нравится: тот, другой, «классический», был мгновенно ею отвергнут. — Ну… мода… — пожал я плечами. Как не хочется опять все менять. Этот заказ становится таким же тяжелым, как портрет Стефании. Пусть Гуля забирает обе картины и вешает что захочет. Кристоф нахмурился и подошел к столу, где я держал «классический» портрет с засранцем Мерлином. Быстро осмотрев его, он сказал: — Этот больше в твоем стиле. — Ей он не нравится. — Искусство это не то, что хочет заказчик, а то, что видит художник. — Многие принцессы нашли себе мужей благодаря фантазии своих портретистов, начиная с Анны Клевской (3). Ей нравится тот, — сказал я в защиту своего творения. — А тебе он нравится? — В сложившихся обстоятельствах я бы сказал, что да, — протянул я. — Какой тебе нравится больше? — спросил он меня. — Первый, — не задумываясь, ответил я. Он больше в моем стиле, и это не из-за обнаженки, потому что у меня где-то хранится несколько ню... Это потому, что... я напился в стельку с моделью? Ну, и не так уж и «в стельку» — всего два бокала «Редерер» и один «Реми Мартин», потому что она хотела попробовать. Я оплатил счет — ни за что бы не позволил платить даме. И я видел Ким и Канье вживую, но об этом нельзя говорить Конраду (хотя уверен, что Алексей уже это сделал). Фефо получил у нее автограф на своем белом галстуке. — Тогда ты должен работать над первым. Я вижу, что второй добротно сделан, но в нем отсутствует твоя индивидуальность. Если честно, обнаженная натура выглядит как пикантное фото для Facebook или обложка для видеоигры. — Сокол испортил весь кадр, — кисло прокомментировал я. Эта птица — настоящий паразит. До сих пор не понимаю, как милая молодая девушка вроде Гули его выносит. Ей стоило завести кошку или собаку. — Нет, сокол удался лучше всего. Ты писал его с натуры? — Разумеется. Он стоил мне новых полов и штор. — Художник должен работать с тем материалом, с которым увереннее себя чувствует. — Ты прав, но… — Тебе видней, но именно художник решает, как он будет изображать природу или мир. Тот, с соколом, предлагает мне историю, а второй забудется, как только закончится скандал. — Подозреваю, что леди намерена повесить его у входа своей квартиры в Челси, — лукаво улыбнулся я. — Так что скандал нескоро забудется. Зная Гулю, как я знаю ее теперь, думаю, она организует целый репортаж в «Hello Magazine» или что-то подобное. Да что там! Я просто уверен, что она попадет в следующий сезон «Неприлично богатых русских из Кенсингтона». Для нее это просто игра. Кристоф только поднял бровь и ничего не сказал. Ладно, он сделал то самое лицо, которое делал Фридрих каждый раз, когда видел Стефанию. — Я всегда восхищался твоей искренностью в искусстве. Это видно по твоим детским книгам. Подозреваю, что у Габсбургов где-то есть тренировочный лагерь для дипломатов. — Ты прав. Мне нужно вернуться к классической манере и писать то, что мне нравится. Усилия и нервы, потраченные на эту птицу, не должны пропасть зря, — сказал я, и внезапно мне захотелось вернуться к работе с детскими сказками. Дети — строгие критики, но они не создают проблем. Я скучный, таким и умру. Если она хотела что-то шокирующее, ей следовало обратиться к Дэмьену Хёрсту или Джеффу Кунсу (4). Первоначальным планом было написать хороший портрет, такой, который можно повестить на видном месте и, сидя под ним, пить чай с Титой или Элизабеттой. Но если Гуля будет продолжать в том же духе, Тита и Элизабетта не придут на ее petites soirées. Никогда не думал, что женщина может плеснуть шампанским так высоко — Фефо говорит, что это требует долгой практики и умения направлять бутылку в нужный момент под правильным углом. Даже Канье так не может. — Не хочешь пообедать со мной? Это самое малое, что я могу сделать, чтобы компенсировать тебе потерянные из-за меня рабочие часы, — сказал мне Кристоф, и я согласился. Он хороший парень и довольно интересный к тому же. За обедом он рассказывал мне, как в большой команде работал в Голландии над Рубенсом. Потом мы вернулись ко мне, и я показал ему, как обычно работаю. На чай он остаться не захотел, сказал, что вернется через неделю-две и начнет заниматься фреской Святой Анны. Около трех часов вернулся Фефо, он выглядел довольным и расслабленным. Джона нигде не было видно. И хорошо. Ситуация может стать неловкой для нас троих — всё-таки я сам был на месте Фефо. Я тоже ничего не спрашивал, только сказал ему, чтобы он больше не задымлял мою квартиру своим грилем, и поехал домой на ужин с Гораном и его новыми приятелями. Радость-то какая! * * * Гунтрам ненавидел «пингвиний наряд», но как один из хозяев приема вынужден был его надеть. Идеальный вечер в его понимании заключался в том, чтобы хорошо поужинать с детьми и мужем, без лишней суеты уложить детей спать и, прежде чем отправиться спать, провести несколько часов с Конрадом за разговором в библиотеке. Но сегодня был не такой вечер. Сначала ему пришлось немного поскандалить с младшим сыном, поскольку отбой в восемь не соответствовал избранному Куртом стилю жизни и задевал его чувство справедливости: старшим братьям разрешалось не ложиться до девяти. Это отняло у Гунтрама лишних полчаса, и ему пришлось поднапрячься, чтобы успеть вовремя одеться. Мрачный взгляд, которым одарил его Горан за десятиминутное опоздание, усугубил плохое настроение. Гунтрам решил проигнорировать его недовольство и сосредоточил свое внимание на сопровождавшей Горана даме, гадая, куда подевалась Мария-Антоньета — всё равно Конрад был занят, беседовал с комтурами, а Гунтраму не хотелось общаться с ними больше, чем необходимо. Вступив в длинный разговор о сезоне в Метрополитен-опера с сидящей рядом леди, Гунтрам забыл об остальном мире. Когда последний из семнадцати гостей покинул дом и огромная гостиная опустела, он чувствовал себя выжатым и был не в настроении для разговора с Конрадом и Гораном, на который, похоже, они оба настроились. — Есть какая-то причина, по которой ты избегаешь меня? — бросил ему Горан, а Конрад кивнул. — Может, та же самая, по которой ты посылаешь ко мне свою уборщицу в качестве курьера? — бросил Гунтрам в ответ, рухнув на диван. — Гунтрам! — укорил его Конрад, но подошел и сел рядом. — Это же твой друг Горан. — Он и твой друг тоже? Или нашей семьи? — вскипел Гунтрам. Они выбрали далеко не лучшее время для этого разговора — Гунтрама раздражала недавно появившаяся у мужа аллергия на конфликты: Конрад втягивал голову в плечи, когда над ним пролетали снаряды, и просто надеялся на лучшее. — Мы должны решить проблему между нами и разрядить атмосферу, — совершенно неожиданно для Гунтрама решительно заявил Конрад. — Эта холодная война между вами двумя ведет нас в никуда. Гунтрам только впился взглядом в Конрада: тот снова встал на сторону Горана, а Гунтрам выглядит эдаким киношным злодеем. Он почувствовал себя преданным: вновь обретенная храбрость его мужа почему-то оказалась направлена на него, а не на Горана, который был причиной всех проблем. — Мы должны высказать друг другу все наши обиды и попытаться достичь компромисса. Я понимаю, что мое присутствие в Ордене может ослабить позиции Горана — это довольно необычная ситуация, когда оба Гроссмейстера до сих пор в строю, — сказал Конрад, надеясь, что Гунтрам успокоится, если ему объяснить, как им обоим тяжело. — Только один, — мрачно поправил его Горан. — Другой в отставке, разве нет? — Разумеется, в отставке, — немедленно ответил Конрад. — Ты обращаешься с ним хуже, чем с собакой! — выплевывая слова, сказал Гунтрам. — Словно ты рад от него избавиться. — На самом деле, Гунтрам, это мне всё время подыскивают замену с тех пор, как я был назначен, — сказал Горан. — И ты был среди первых. «Горан должен жениться». Помнишь эту историю? — Я ничего плохого тебе не сделал. Это говорит твоя нечистая совесть. — Гунтрам! — предостерегающе сказал Конрад. — Пускай говорит, — прервал его Горан. — Давайте послушаем, что он скажет. — А тут нечего говорить. Просто я был бы очень признателен, если бы ты убрал свое дерьмо из моей жизни. Я не хочу у себя дома никаких комтуров, русских наследниц, вероломных бойфрендов и тому подобного... Как же ты это называешь?.. Ах, да, я не хочу подчищать за тобой, Горан. — Это была твоя идея — выселить меня из банка. Мне сказала секретарша, — вспыхнув, обвинил Горан Гунтрама. — Конечно, моя, — подтвердил Гунтрам и одним взглядом пресек попытку Конрада вмешаться. — Когда-нибудь слышал выражение «в своем гнезде не гадят»? Похоже, ты как раз любишь делать это там. Горан вскочил и свирепо уставился на Гунтрама, пытаясь его запугать. — Бесполезно на меня так смотреть, Горан. Репин был в тысячу раз круче тебя. По сравнению с его приятелем Димой Клячко, ты ягненок. Искусство отрезания пальцев ржавым секатором тебе еще не по зубам — ты до сих пор пользуешься скальпелем. — Я не забуду такого оскорбления, Гунтрам. — Я не прогнусь под тебя, друг мой, — холодно сказал Гунтрам. — Так что даже не пытайся, Горан. Я страдаю от посттравматического расстройства и хладнокровно застрелил двух человек, и никакой суд меня не осудит. — Едва ли ты пережил и десятую долю того, что пришлось мне из-за тебя, — бросил Горан. — Давай проверим! — Прошу вас, довольно этой ерунды! — прогремел голос Конрада, и Гунтрам изумленно уставился на него. С тех пор, как он вернулся из России, Конрад казался ему бесхребетным: он не повышал голоса, ничем не возмущался, тогда как прежде даже неподходящая к случаю тарелка могла привести его в ярость, как красная тряпка быка. — Гунтрам, изложи ясно, почему так рассержен на нашего Гроссмейстера, — велел ему Конрад, и Гунтрам еще раз убедился, что тот человек, которого он в прошлом иногда боялся, всё еще здесь, но скрывается за стеной депрессии и крайней усталости. — Того, что он пинает тебя, как собачонку, недостаточно? — воинственно спросил Гунтрам, но не таким дерзким тоном, как говорил до этого с Гораном. — Мои разногласия с Гораном — только мое дело, — сказал Конрад, выделяя каждое слово. — У меня к нему нет претензий. — С тех пор, как ваши разногласия стали угрожать нашей семье, это стало не только твоим делом. Ты никогда раньше не смешивал бизнес и личное. — Мы с Гораном обсудили проблему и пришли к соглашению, — медленно проговорил Конрад. — Он переедет в другое здание, вот и всё. — В другое здание, за которое платишь ты. — Гунтрам, честно говоря, упоминать деньги — безвкусно, — проворчал Конрад. — Как ты можешь со всем этим мириться?! — спросил Гунтрам мужа. — Он обращается с тобой как с бродячей собакой, а ведь ты был его боссом. Я не узнаю тебя. — Потому что он — наш Гроссмейстер, и я обещал ему свою преданность. И ты тоже. — Не помню такого. — Он — крестный твоего сына! — взорвался наконец Конрад. — Уважай хотя бы это! — Ладно! — буркнул Гунтрам, рассердившись, что его отчитали как маленького ребенка. Немного успокоившись, Конрад спросил: — Горан, почему ты сердишься на Гунтрама? — Из-за его настроя. Он всё принимает в штыки и нападает на всех по малейшему поводу. Порой мне кажется, что он сам не знает, в чем винит меня. — Я ни в чем тебя не виню! Просто меня злит, как ты обращаешься с Конрадом! — Мне необходимо создать прочное основание для моей власти, но этому мешает присутствие герцога. Я думал, ты понимаешь это, — сказал Горан. — Все эти люди невыносимы, всё, что я говорю, подвергается сомнению. Я изо всех сил стараюсь приспособиться к их ритуальным пляскам, но в ответ получаю только презрение и измену. Если бы идея о моем назначении исходила не от герцога, я бы завтра же ушел в отставку. — И ты, похоже, уже выбрал преемника. Когда свадьба? — неприязненно выпалил Гунтрам. — Что? — переспросил Конрад, сбитый с толку поворотом разговора. — Свадьба Мирко Бреговича, — ядовито объяснил ему Гунтрам. — Разве ты не знаешь? До недавнего времени Горан не был уверен, кто станет его преемником: Брегович или Федерико Мартиарена. Но сейчас, похоже, победитель уже определен. Расскажи, Горан, как ты это сделал. Как ты их развел. — Неужели ты думаешь, что я стану вмешиваться в возню двух щенков? — на лице у Горана читалось отвращение. — Кто знает, почему они разошлись. У меня есть заботы посерьезнее, чем потасовки мальчишек в школьном дворе. Это нелепо. — То есть ты ни при чем? — Я только разделил их во избежание бóльших проблем. Ты дал бы оружие в руки двум бывшим любовникам? Кроме них в команде есть и другие люди. Честное слово, Гунтрам, я думал, ты меня лучше знаешь! — Возможно, я ошибся в тебе, Горан, — медленно проговорил Гунтрам, смутившись, что так несправедливо судил о нем. — Скорее всего, — прорычал Горан, но его гнев стал стихать. — Я не думал о том, какие последствия для твоей семьи будут иметь мои действия. Я только пытался укрепить свою власть, но, похоже, снова напортачил. Приношу тебе свои извинения. — Мне следовало сначала поговорить с тобой. Лично. Но я позволил чувствам взять верх над разумом. Я тоже должен извиниться перед тобой, Горан. — Ты — человек, который знает меня лучше всех, — сказал Горан. — Я действительно считал, что ты всё понимаешь. — Я думал, что тебе крышу снесло от власти. Было очень обидно, когда ты присылал за Куртом Николетту, словно я — прокаженный. — Ты так злился на меня, что я предпочел избегать дальнейшей конфронтации, братишка. Я не имел намерения оскорбить тебя или герцога. — Всего-то и надо было, что поговорить, — гордо сказал Конрад, обрадовавшись, что смог разрядить мину. Меньше всего ему нужны были новые проблемы. Он хотел наслаждаться семейной жизнью, и больше ничего. — Мы не закончили, мой герцог, — сказал Горан. — Я всё еще обижен на то, что вы выгнали своего Гроссмейстера, как собачонку. — Я приношу извинения, просто у нас сейчас тяжелый период. Эта девушка — новенькая, сказала, не подумав. Моника решит проблему, — сказал Конрад тем особым тоном, к которому прибегал со своими сотрудниками, когда хотел от них отмахнуться. Горан так и не понял, что Конрад действительно ушел и отказался принимать участия в любых играх против установленных им новых правил? Ему нужно нарастить толстую шкуру, как пришлось сделать Конраду, когда ему было двадцать и весь Орден желал ему смерти. — Извинения принимаются, но проблема все еще остается: члены Ордена предпочитают вас мне. Вы хотите вернуться на свою прежнюю должность? Мне тоже это всё не нравится, и я бы предпочел заниматься чем-то другим. — Возможно, лучше всего будет, если я немного отступлю назад, — сказал Конрад. — Мое присутствие не должно мешать тебе плодотворно работать, Горан. Когда я начинал, мне постоянно приходилось всем доказывать, что я способен управлять, но я всё пережил и оставался на своем месте тридцать лет, — взгляд Конрада пропутешествовал по залу, пока не остановился на закрытой двери — он мысленно перебирал тысячи прошлых, настоящих и будущих сценариев развития событий. Минута проходила за минутой, Горан с Гунтрамом тихо ждали, когда Конрад обдумает варианты своих действий. — Гунтрам, теперь за Орден отвечает Горан. Все его приказы — закон. Он должен опираться на Фердинанда и Адольфа, а не на меня. С членами Ордена будут взаимодействовать они, я же стану держаться в стороне, — твердо сказал Конрад. — Да, так будет лучше, — мягко согласился Гунтрам, впечатленный изменением курса. Конрад всё еще был его властным Конрадом, и это успокоило мятежный дух Гунтрама. — Вы двое стали близкими друзьями с первого дня встречи, — снова заговорил Конрад. — Как мы с Фердинандом. Фердинанд каждый день спорил со мной, Горан может это подтвердить, но мы никогда не ссорились по личным мотивам. Я понимаю, почему Горан вел себя так последние месяцы, и не обижаюсь на него, и ты, Гунтрам, не должен на него обижаться, потому что, честно говоря, это не твое дело, милый. Такие будничные вещи, как бизнес, не должны влиять на твою дружбу с ним. Это было бы позором. — Горан спас мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать, — тихо сказал Гунтрам и посмотрел другу в глаза. — Я обязан тебе. — Ты, наверное, не помнишь, но за много лет ты был первым, кто увидел во мне человеческое существо, — мягко ответил Горан. — Горан, я всегда считал тебя своим другом. Ничто не сможет это изменить. Ты и Алексей, вы всегда были на моей стороне, что бы ни случалось. Я бы не смог найти никого, кто лучше тебя подходил бы на роль крестного моего сына. — Тогда складываем оружие? Согласен? — Только если мы договариваемся считать до десяти прежде, чем начинаем кричать друг на друга, — с усталой улыбкой ответил Гунтрам, протягивая другу руку. * * * Лучшим временем за день для Конрада был тот час, когда он мог наконец отправиться спать. Снимая пиджак, жилет, галстук, он испытывал пронзительное ощущение свободы, пижама казалась божиим благословением. Лечь в постель, чувствуя, как распрямляется спина, исчезает постоянная боль — это ли не блаженство? Когда он опускался на подушки, каждый позвонок его хребта один за другим вставал на свое место, он расслаблялся, и к нему приходила желанная уверенность, что всё опять станет хорошо и тучи снова рассеются. — Умираю от усталости, — вздохнул Гунтрам, залезая под одеяло и заставляя Конрада немного подвинуться. — Кто бы мог подумать, что соглашение о перемирии отнимает так много энергии, — усмехнулся Конрад и поцеловал нахмурившегося Гунтрама в лоб. — Улыбнись! Не так уж всё было и плохо. — Ты сказал «перемирие», значит, ты думаешь, что мы снова поругаемся. — Как обычные люди, — пожал плечами Конрад. — От этого никуда не денешься. — Кажется, это была одна из наших худших идей. Горан не подходит для этой работы, и он ее ненавидит. — Нет, нашей худшей идеей было так много спорить в прошлом. А это просто временные помехи. Он их преодолеет. Ему приходилось участвовать и в более крупных сражениях. — Нет, это перестанет быть временной помехой в ту минуту, когда у нас начнутся неприятности из-за чаепитий его комтуров в нашем банке. Законы о тайне (банковской. — Прим. пер.) больше не работают (5), и однажды ты можешь столкнуться с расследованием касательно твоих клиентов. — Я не обязан подчиняться правилу «Знай своего клиента» (6). Оно для американцев, и тайна снимается только в нескольких ограниченных случаях, кроме того, никто из моим клиентов не увлекается терроризмом. — Отцу не нравится вся эта ситуация, Конрад. — Когда ему вообще что-нибудь нравилось? Просто держи его подальше от меня. «Лучше молчать», — подумал Гунтрам и открыл книгу, изобразив глубокий интерес к чтению. — Что он задумал на этот раз? — проворчал Конрад, прекрасно зная, что означает такое молчание. «Сейчас или никогда. По крайней мере, он доволен тем, как все завершилось с Гораном». Он прочистил горло и медленно заговорил, словно признаваясь в ужасном преступлении. — Есть один предмет, который принадлежит моей семье, и он сейчас у тебя, или, во всяком случае, так считает мой отец, потому что он потерял его следы в 1992 году, — Гунтрам смотрел, как лицо Конрада становится серьезным. — Что за предмет, если мне будет позволено узнать? — Чаша. Ты знаешь, что я имею в виду. Она очень ценна для нас. Она у тебя? — Какая именно чаша? — Склеенная из двух древнеримских стеклянных чаш, украшенных драгоценными камнями, золотом и не знаю чем еще, потому что я никогда ее не видел. — Почему ты ею интересуешься? — Конрад внимательно посмотрел Гунтраму в глаза. — Мой отец хочет ее вернуть, и я думаю, что ты должен ее отдать — он будет доволен и отстанет от нас. — Ты знаешь, что это? — Он рассказывает интересную историю о ней, в которую я не верю, но если эта вещь принадлежит моей семье, я бы хотел получить ее назад. — Нет. Зачем? Она до сих пор в твоей семье. Мы женаты, помнишь? Гунтрам прекрасно знал, к чему их обоих может привести этот воинственный тон. — Конечно, мы — семья, но я бы хотел на нее посмотреть. Просто любопытно. — Это всего лишь старинная вещь, она хорошо охраняется, лежит в специальном подвале, как и другие предметы искусства, находящиеся у нас на кастодиальном (7) хранении. — Могу я взглянуть на нее? — Нет. Гунтрам почувствовал, как у него закипает кровь; он со стуком отбросил книгу на тумбочку. — Почему нет? Я не сэр Галахад и не сэр Ланселот и не собираюсь бегать с ней туда-сюда. — Я сказал: нет. Эта вещь хорошо охраняется там, где она есть. Нам не нужны новые проблемы. — Я не верю ни единому слову из того, что отец сказал мне. На самом деле я думаю, что это только изощренная уловка в каких-то его играх. — Тогда почему ты поднял этот вопрос? — Потому что, как я уже сказал, я хочу на нее взглянуть. Считай это профессиональным любопытством. — Ты не увидишь ничего такого, чего бы не мог увидеть в Музее римского стекла (8) в Кёльне, — надменно сказал Конрад. — Что касается легенды о чаше, то это чепуха. Слишком много несоответствий. — Например? — Стекло относится к третьему-четвертому веку нашей эры. Как по мне, конец легенде. — О, ты делал радиоуглеродный анализ? — иронически спросил Гунтрам. — Этот метод для стекла не подходит (9). Возраст чаши определила независимая группа историков и археологов. Из-за изменений, сделанных в двенадцатом веке, любая историческая ценность, которую она могла иметь, полностью утрачена. — Тогда я не пойму, почему ты так злишься. Если она всего лишь семейный антиквариат, дай мне взглянуть на нее, и покончим с этим. — Я не позволю тебе ее увидеть, потому что этого хочет твой отец. Он намеренно вбивает между нами клин. — Эта вещь не имеет к нам отношения, — не согласился с ним Гунтрам. — Я только хочу взглянуть на нее, а потом сказать отцу, чтобы он… отвалил. — Отвалил? Он? Никогда в жизни. После того как ты на нее посмотришь, он захочет ее назад, и мы будем ругаться из-за вещи, которая, в общем-то, не так уж и важна. — Он не хочет ее назад, Конрад. Он так сказал. Он говорит, что теперь это моя проблема. — Зубная фея оставляла монетки под подушками Клауса и Карла каждый раз, когда у них выпадал зуб, — ответил Конрад. — Неужели ты до сих пор не знаешь своего отца? — гавкнул он. — Конрад, если бы я знал тебя хуже, я бы подумал, что ты что-то скрываешь, милый, — выдал в ответ Гунтрам. — Ну всё, сейчас начнутся бесконечные подозрения! Это немыслимо! — взорвался Конрад. — Но что прикажешь мне думать? Это ты отказываешься сделать такую малость — сказать, где проклятая чаша. — Следи за языком, Гунтрам. Нельзя так говорить. — Отлично — ты обвиняешь меня в кощунстве из-за вещи, которая ничего не значит, — Гунтрам закатил глаза. — У меня нет полномочий показать ее тебе. Она принадлежит Ордену. Твой отец отдал ее добровольно. — Правда? Я должен попросить разрешение у Горана? — Ладно! Ты ее увидишь, если так этого хочешь. Я отведу тебя туда, но чаша не покинет хранилища и останется там. Отца с собой не приводи. — Спасибо, Конрад, — сказал Гунтрам, но его муж перевернулся на другой бок, выключил свет и притворился, что засыпает. Примечания переводчика (1) Картина Вазари, написанная поверх Леонардо да Винчи — подробно можно прочитать здесь: https://3dnews.ru/627026 (2) «Египтологи обычно называют эту штукатурку, представляющую собою смесь мела с клеем, итальянским термином «джессо», но этот термин имеет двоякое значение и употребляется иногда для обозначения гипсовой штукатурки или штукатурки, представляющей собою смесь гипса и клея. В средневековой Италии и Испании гипс, смешанный с клеевой водой, применялся художниками в качестве грунтовки для картин и тоже назывался gesso — итальянизированная форма латинского слова gypsum, происходящего от греческого gypsos». (Отсюда: https://msd.com.ua/proizvodstvo-drevnego-egipta/osnova-dlya-naneseniya-kraski/ ) (3) Анна Клевская (1515—1557) — четвёртая супруга английского короля Генриха VIII. Представительница древнего аристократического немецкого дома Ламарков. Король Англии заключил этот брак по политическим причинам, не испытывая к жене тёплых чувств. Генрих был весьма разочарован тем, что Анна не соответствовала своему портрету, написанному Гольбейном. Он так и не вступил с ней в супружеские отношения. 9 июля, всего через семь месяцев после свадьбы, они были разведены (Википедия). (4) Дэмьен Стивен Хёрст (род. 7 июня 1965, Бристоль, Великобритания) — английский художник, предприниматель, коллекционер произведений искусства. Джефф Кунс (род. 21 января 1955 года, США) — американский художник. Известен своим пристрастием к китчу, особенно в скульптуре. Его работы входят в число самых дорогих произведений современных художников (Вики). (5) С середины 2014 года для того, чтобы иметь возможность участвовать в расчетах в долларах США, банки (в том числе российские) обязаны подавать сведения о налоговых резидентах США, имеющих\открывающих у них счета, в налоговую службу США. (6) Знай своего клиента (англ. know your customer, сокращённо KYC) — термин банковского и биржевого регулирования для финансовых институтов и букмекерских контор, а также других компаний, работающих с деньгами частных лиц, означающий, что они должны идентифицировать и установить личность контрагента прежде чем проводить финансовую операцию (Вики). (7) Кастодиальные услуги — услуги банка по хранению и распоряжению имуществом клиента на основании его письменного распоряжения. (8) Видимо, имеется в виду Римско-германский музей в Кёльне, собрание которого охватывает находки от времён палеолита и до раннего Средневековья. Обладает самой большой в Европе коллекцией римских стеклянных изделий. (9) Радиоуглеродный анализ применятся для определения возраста биологических останков, предметов и материалов биологического происхождения.